Генерал Карамба: На пути к власти 2

Глава 15 На измор

Рано утром мы двинулись дальше, стараясь оторваться от преследующих нас индейцев. На их месте я давно бы уже отстал от моего отряда, но для них это, видимо, оказался вопрос принципа. То ли мы слишком много их положили, то ли среди убитых оказался кто-то важный: шаман или вожак, но они шли за нами по пятам, как проклятые.

Передо мной стояла дилемма: правильное ли я принял решение, собираясь устроить засаду в одиночку? Своё решение я мог изменить в любую минуту, возглавить отряд и уходить как можно быстрее, при необходимости оставляя раненых на произвол судьбы. Я несколько раз, пока шёл, склонялся к этому. Разум подсказывал: так надо, так правильно, так выживает больше людей, но что-то глубоко внутри меня противилось этому решению.

Не привык я быть предателем. Просто не моё это.

Я уже убедился, что воюю намного лучше, чем местные солдаты и повстанцы. Для меня это пока не составляло особого труда, к тому же я обеспечил себя самым лучшим оружием, добившись высокой скорострельности, за счёт чего и выигрывал в перестрелках. Винчестер против старых однозарядок, это как артиллерия против луков.

Но во всём этом оставалось одно «но». Любая неожиданность могла кончиться для меня очень плохо. Поймать пулю, пусть даже случайную, очень легко, а последствия катастрофические. Ведь я только здесь, в этом мире, начал, понимаешь, по-настоящему жить. В общем, выбор оказался нелёгким.

Из-за раненых мы не могли двигаться быстро, а джунгли всё не кончались и не кончались. Казалось, этой зелёной стене нет конца. Мы шли уже четвёртый день, а просвета между деревьями всё не было видно. И в довершение всего случилось то, чего я боялся больше, чем индейских пуль.

Педро шёл первым, прокладывая путь среди зарослей, когда с ветки старого дерева на него свалилась ямкоголовая гадюка. Эта коричнево-серая гадина, длинная, толстая, с плоской треугольной головой, укусила его в плечо прежде, чем он успел дёрнуться. Педро закричал, отбросил змею мачете, но было поздно.

Я подбежал первым. На плече уже расплывалось красное пятно, быстро темнеющее по краям, яд начал действовать.

— Лежи! — рявкнул я, срывая с него рубаху. — Томас, ко мне! Быстро!

Томас, молодой индеец, подскочил мгновенно.

— Держи его! — приказал я, доставая нож. — Крепко держи, чтобы не дёргался.

Пока Томас фиксировал Педро, я сделал неглубокий крестообразный надрез над ранкой, ровно настолько, чтобы открыть путь крови. Из раны потекла тёмная, почти чёрная жидкость.

— Жми! — скомандовал я Томасу. — Выдавливай, как гнойник. Сильнее!

Мы надавили с двух сторон. Педро взвыл, дёрнулся, но Томас держал крепко. Тёмная кровь хлынула сильнее, унося с собой яд, я выдавливал снова и снова, пока из ранки не пошла алая, чистая кровь.

Потом перетянул руку выше раны, достал из сумки текилу, которую берёг для дезинфекции, и щедро полил рану. Педро снова взвыл, закусил губу, но смолчал.

— Потерпи, Педро.

Он закусил губу и замолчал, только слёзы текли по грязным щекам.

Я наложил повязку, оторвав рукав от своей собственной рубахи, чистой тряпки под рукой не оказалось. Потом оглядел остальных и понял, что больше надеяться мне не на кого. Вот теперь наш отряд пополнился очередным раненым. Превосходно.

Я выпрямился, отошёл на пару шагов и заорал. Орал я минут пять, давая выход злости и гневу. Кричал на весь лес, поминая всех матерей и всех богов, смешивая мексиканские и русские ругательства в немыслимый коктейль. Индейцы, если и были поблизости, наверное решили, что мы сошли с ума.

— Карамба, твою мать! Чёрт бы побрал эти джунгли, этих змей, этих индейцев и весь этот проклятый мир! — закончил я свой спич и перевёл дух.

Мои бойцы смотрели на меня с нескрываемым недоумением. Они не понимали ни слова из того, что я только что нёс, но, кажется, уловили общий смысл. Я оглядел бывших пеонов, а ныне моих бойцов. На ногах и без ранений осталось трое, без меня. Раненых, включая укушенного змеёй Педро, тоже четверо. Отличный расклад. Просто замечательный.

Все мои планы рухнули напрочь. Нет, защищать их, конечно, придётся, только вот засады, как таковой, уже не получится. Не успеют они уйти, всё равно возьмут в кольцо и перебьют всех. Придётся идти вместе со всеми, смотреть в оба и молиться богам, чтобы мы успели выйти к людям до того, как индейцы нас догонят.

— Ха, карамба! — выдохнул я, поправляя винчестер за спиной.

— Сеньор, — подал голос один из здоровых, тот самый Томас. — Что делать будем?

— Идти, — ответил я коротко. — Медленно, осторожно, но идти. Помогайте раненым. Если кто отстанет, мы его не бросим. Ясно?

— Ясно, сеньор.

Мы двинулись дальше. Раненые шли с трудом, опираясь, кто на винтовку, кто на плечи товарищей. Педро держался молодцом, видно, яд не успел распространиться, но рука висела плетью, и каждый шаг отдавался ему болью во всём теле.

Я шёл последним, прикрывая отход. Смотрел в спины своих людей и думал о том, что никогда ещё не чувствовал такой ответственности. В той, прошлой жизни, я отвечал только за себя. Здесь же — за этих семерых, что шли впереди, доверив мне свои жизни.

Где-то в глубине души шевельнулось странное чувство, не страх, не злость, а что-то вроде гордости. Мы ещё держимся, и пока я жив, они не погибнут.

— Вперёд, — скомандовал я. — Осталось не так много, к вечеру мы должны выйти в зону ответственности мексиканской армии. А там и до ближайшего поста рукой подать.

Люди кивнули, как мне показалось, обречённо, и пошли, стараясь двигаться как можно быстрее. А я шёл, напрягая все свои чувства, чтобы не проворонить пулю в спину, временами приостанавливаясь и прислушиваясь, чтобы через пару минут вновь нагнать своих людей.

Нас нагнали ближе к обеду. Я успел услышать или почувствовать, что за нами идут, пригнулся и одновременно отпрыгнул в сторону. Тут же прогремел выстрел, а за ним ещё один. Шедший впереди меня и так уже раненый в руку пеон получил пулю в бок и упал на землю, обливаясь кровью. Грянул второй выстрел, уже с другой стороны, и сразу же вслед за ним третий.

Мои люди, наученные как мной, так и горьким опытом, сразу же повалились на землю и скрылись в густой растительности, как и я. Мне пришлось стрелять чисто на звук. Завязалась перестрелка, в которой с нашей стороны участвовало четверо, а с их стороны человек шесть или семь.

Выстрел, выстрел, перемещение, снова выстрел, и вновь укрытие и перемещение. Этот танец со смертью исполнялся уже привычно, как проклятая работа, от которой нельзя отказаться.

Через полчаса, убив или ранив часть напавших на нас индейцев, мы смогли отогнать их. Перевязали раненого: пуля вошла в бок, но, кажется, не задела ничего жизненно важного, прошла по касательной, только мясо разворотила. Заткнули рану тряпьём, перетянули, как смогли, и дальше в путь.

Так продолжалось весь день. Мы двигались всё медленнее и медленнее, с каждым нападением получая новых раненых. Кто-то уже не мог идти самостоятельно, его тащили на плечах, меняясь каждые полчаса. К вечеру целыми и невредимыми остались только я и ещё один пеон по имени Ансельм, да Педро немного отошёл от яда и мог уже сражаться, хоть и морщился от каждого резкого движения.

Вечер застал нас обессилившими, но несломленными. По крайней мере, я стал только злее, хоть и вымотался до предела. Злость придавала сил, заставляла двигаться дальше, когда тело требовало только одного: упасть и не вставать.

Плохо было то, что у нас кончалась вода и еда. Все наши продуктовые запасы в основном остались с лошадьми, а где находятся сейчас наши лошади, не знал никто из нас. Где-то в этой бесконечной сельве, может, уже у индейцев, или ещё бродят неприкаянные, а может, их давно уже прибрали к рукам местные жители.

Злой, уставший, голодный, я смотрел на джунгли, верещавшие голосами ночных животных, и проклинал сейчас не индейцев, а трусливых мексиканцев. Они сто процентов слышали перестрелку в недалёких от них джунглях, но предпочитали сидеть за укреплениями и не соваться в лес. Для них эти холмы и деревья были чужой территорией, от которой лучше держаться подальше.

— Ну, сволочи, — прошептал я в темноту. — Я вам покажу, дайте только мне уцелеть в этой заварушке.

Кинув бесполезный без патронов дробовик, который я таскал с собой уже чисто из упрямства и жадности, я пересчитал свои патроны. К винчестеру осталось двадцать штук. Негусто. К револьверу имелось немного больше — двадцать восемь.

У моих людей, из тех, кто ещё мог держать в руках винтовку, оставалось едва ли по десятку на ствол. Я оглядел своё воинство и скривился. Все раненые, двое бедолаг дважды. Идти уже почти не могут, двигаются только благодаря мне и моим понуканиям. Так бы давно уже сели и сидели там, где их застала усталость.

Пришлось мне самому разжигать огонь и готовить еду, чтобы накормить остальных. Педро помогал, хоть и кривился от боли, и Ансельм, единственный, кроме меня, у кого не оказалось ни царапины.

Костерок развели небольшой, чтобы не привлекать внимания, но достаточный, чтобы вскипятить воду в котелке и бросить туда последние остатки маиса, что нашлись в вещмешках. Ели молча, жадно, обжигаясь горячим варевом, не чувствуя вкуса.

— Сеньор, — тихо позвал Педро, когда все поели и начали устраиваться на ночлег. — Что завтра делать будем? Если они снова нападут, мы не отобьёмся.

Я посмотрел на него долгим взглядом. В свете угасающего костра его лицо казалось сплошной безнадёгой.

— Отобьёмся, — ответил я твёрдо. — У нас нет другого выхода. Мы выйдем к селению, где стоит одна из частей мексиканской армии. Там наши шансы увеличатся.

— А если не выйдем?

— Значит, станем драться до последнего, — я помолчал, — но мы выйдем. Я обещаю.

Педро кивнул и отошёл к своим. А я остался сидеть у костра, глядя на спящих людей и слушая ночную сельву, где там, в темноте, затаилась смерть. Но пока мы живы, у неё нет над нами власти.

Утро едва забрезжило сквозь густую листву сельвы, когда я с трудом поднялся на ноги из неудобной позы, в которой пролежал полночи, балансируя между сном и явью. Тело затекло, каждый мускул ныл от усталости, но я заставил себя двигаться. Отдал приказ подниматься и идти вперёд.

Ночью нас стало на одного меньше.

Боец лежал лицом в листву, и я сначала подумал, что у раненого не выдержало сердце, слишком много крови он потерял за эти дни. Но когда Педро перевернул тело, то сразу отшатнулся и перекрестился.

— Сеньор, гляньте-ка, — позвал он глухо.

Я подошёл. Левая рука мёртвого распухла до неузнаваемости, почернела, кожа на ней вздулась пузырями. На плече, чуть выше рваной раны от пули, виднелись две маленькие точки, похожие на следы от укуса.

— Науяка, — сказал Педро. — Самая опасная змея в наших краях. Ночью приползла на запах крови. Он, видно, во сне дёрнулся или застонал, она и ударила.

Я молча кивнул. Ещё одна смерть. Хотя чем я мог помочь? Мы даже не слышали. Пришлось наскоро хоронить тело, без слов, без молитв, просто присыпали листвой и камнями, чтобы зверьё не добралось. Итого нас осталось шесть, и я седьмой.

Я отдал приказ, и мы пошли дальше, но я немного отстал. Привычка, выработанная за эти дни, заставила меня задержаться, прислушаться, вглядеться в зелёную стену за спиной. И не зря. Один из преследователей, слишком нетерпеливый или слишком самоуверенный, высунулся из зарослей раньше времени. Я вскинул винчестер, поймал его в прицел и плавно нажал на спуск.

Выстрел громыхнул, разрывая утреннюю тишину. Индеец дёрнулся и исчез в листве. Я не стал ждать, не стал проверять, попал я или нет. Просто развернулся и побежал догонять своих. Больше в тот день нас не преследовали, то ли меткий выстрел остудил их пыл, то ли они решили, что овчинка выделки не стоит.

К вечеру мы вышли к первому мексиканскому военному посту.

Небольшое укрепление располагалось на расчищенной возвышенности: несколько глинобитных строений с черепичными крышами, окружённых невысокой каменной стеной, сложенной из местного известняка. У входа маячили двое часовых в мундирах федеральной армии, при винтовках и с патронташами через плечо. Над крышей казармы лениво трепыхался мексиканский флаг.

Часовые заметили нас издалека, вскинули винтовки, и один из них скрылся внутри. Через минуту навстречу вышли трое: молодой лейтенант в отутюженном мундире и двое солдат.

— Стой! Кто такие? — окликнул лейтенант, положив руку на кобуру.

— Отряд дона Эрнесто де ла Барра, — ответил я, едва ворочая языком от усталости. — Возвращаемся с задания из сельвы. Есть раненые.

Лейтенант окинул нас взглядом, оборванных, грязных, окровавленных, с почерневшими от пороха лицами и запавшими глазами. Увидел раненых, что едва держались на ногах, опираясь на винтовки и друг на друга, и поверил сразу.

— Проходите, — кивнул он солдатам. — Фельдшера сейчас позову.

Мы вошли в укрепление. Люди мои опустились прямо на землю во внутреннем дворике, не в силах больше стоять. Кто-то заснул мгновенно, кто-то просто сидел, глядя в одну точку. Я держался на ногах только потому, что не позволял себе упасть.

Дальнейшие события представляли собой череду разговоров и рассказов, оказания помощи раненым, сопровождения их в Вальядолид и прибытия в него. В укреплении нам дали воды, немного еды, выделили помещение для ночлега. Утром выделили повозку для тех, кто совсем не мог идти, и мы двинулись дальше.

Через два дня мы добрались до Вальядолида.

Город встретил нас привычным шумом, суетой, запахами пыли и жареного мяса. Но для меня сейчас всё это казалось почти родным после проклятой сельвы, где каждый куст таил смерть. И тут случилось то, чего я никак не ожидал.

Посреди площади, у коновязи перед гостиницей, стояли наши лошади, те самые, которых мы оставили с Себастьяном и Хенком. А рядом с ними, живой и невредимый, сидел на скамейке и дул какой-то напиток Себастьян Чак.

Я замер, не веря своим глазам. Потом двинулся к нему. Чак заметил меня, вскочил, и на лице его расплылась та самая хитрая улыбка, которую я так хорошо знал.

— Сеньор! Живой! А мы уж думали…

Я остановился в двух шагах и посмотрел на него в упор.

— Заткнись, — сказал я негромко, но так, что улыбка сползла с его лица мгновенно. — Сейчас ты будешь говорить, только то, что я спрошу. Без твоих дурацких шуточек. Ясно?

Чак сглотнул, закивал.

— Где лошади?

— Здесь, сеньор, — он кивнул на коновязь. — Большая часть. Не все, конечно, но…

— Где Диего Гомес?

— Не знаю, сеньор. Честно. Не видел его с того самого времени, когда вы ушли. Может, сбежал, может, индейцы поймали. Я не знаю.

Я сделал шаг ближе. Чак попятился.

— Ты хочешь сказать, что вы с Хенком вдвоём отбились от индейцев, сохранили лошадей и привели их сюда, а Диего со своими людьми просто исчез?

— Так и было, сеньор, — Чак говорил быстро, сбивчиво. — На нас напали ночью, человек десять — пятнадцать. Мы отбивались, как могли. Хенк вон двоих завалил, я одного. Лошади испугались, начали рваться, часть убежала. А мы с Хенком вскочили на своих лошадок и погнали остальных перед собой. Лошади стадные, за своими побежали, так и вышли.

Я смотрел на него, и внутри клокотала злость. На Гомеса, на индейцев, на эту проклятую сельву, на всё сразу. Но Чак стоял передо мной живой и, кажется, действительно не врал.

— А люди Гомеса? Те, что остались с вами?

— Один погиб почти сразу, — Чак опустил глаза. — Я не успел ничего сделать. Двое других, они, мм… разбежались. Может, тоже выбрались, может, нет.

Я молчал, сверля его взглядом. Потом перевёл глаза на Хенка, тот сидел на скамье, не поднимая головы, и молчал.

— Ладно, — сказал я наконец. — Допустим, я тебе верю. Но если узнаю, что ты врёшь…

— Не вру, сеньор! — Чак прижал руку к груди. — Клянусь Хесусом Кристо, не вру!

— Христа не упоминай всуе, — я отвернулся. — Отдыхайте пока. Мне ещё с полковником разговаривать.

Я направился в сторону штаба. На душе было муторно. Себастьян жив и это хорошо. Лошади нашлись, что тоже хорошо. Я бы даже сказал, что просто отлично! Мой, серый в яблоках конь, к которому я уже привык, снова со мной, к тому же какая экономия денег… А Гомес… Гомес предал.

Сбежал в бою, бросил людей, нарушил всё, что только можно. Индейцы, если их поймают или если кто-то из них выживет, это подтвердят. Все трупы остались в сельве, и по ним можно будет узнать, что произошло на самом деле, если их найдут, конечно, но главное, это моё слово и слово моих людей.

Теперь Гомес — никто. Ни для дона Бейтса, ни для меня, ни для кого. Пусть бегает, пусть прячется. Рано или поздно он объявится, и тогда наш разговор окажется коротким, если его, конечно, не поймали индейцы. Пусть поймают, как раз и ответит за свою трусость.