Генерал Карамба: На пути к власти 2

Глава 6 В асьенду

Особняк дона Альберто де Вальдеромаро располагался в самом сердце Мериды, на тихой улице, обсаженной вековыми деревьями. Дорогу к нему я хорошо знал, так что приехал вовремя, как и договаривались. Дверь на этот раз мне открыл седовласый старый слуга в сером полотняном сюртуке, державшийся с таким важным видом, словно он сам был не меньше, чем министр.

— Дон Эрнесто, прошу вас. Дон Альберто ждёт вас в кабинете.

Я прошёл внутрь, и прохлада особняка окутала меня, подарив свежесть после уличной жары. Всё здесь дышало стариной и достатком: тяжёлая мебель красного дерева, картины в позолоченных рамах, зеркала в резных оправах, высокие вазы с цветами на изящных столиках. Кабинет дяди находился на втором этаже, в угловой комнате с двумя окнами, выходящими в сад. Дон Альберто сидел в своём любимом кожаном кресле с высокой спинкой, попыхивая сигарой и пуская к потолку ароматные кольца дыма. Увидев меня, он широко улыбнулся и указал на соседнее кресло.

— А, Эрнесто! Проходи, садись. Как ты?

— Благодарю, дядя, хорошо. — Я опустился в кресло, с наслаждением вытягивая ноги. — Город уже немного знаю, заблудиться не успел.

— Ну и славно. — Дядя выпустил очередное облако дыма. — Выпьешь чего- нибудь? Херес? Коньяк? У меня есть отличный выдержанный ром с Кубы, специально для таких случаев.

— С удовольствием выпью рома, дядя, только немного.

— Налей себе сам, чего хочешь.

Поднявшись и подойдя к предусмотрительно открытому бару, я выбрал пузатую бутылку тёмного стекла и, откупорив её, плеснул себе совсем чуть- чуть ароматного напитка. Взяв бокал, вдохнул пряный, чуть сладковатый аромат выдержанного рома и сделал небольшой глоток. Напиток тут же обжёг горло приятным теплом, оставив долгое послевкусие ванили и табака.

— Хорош, — искренне сказал я.

— Ещё бы, — усмехнулся дядя, усаживаясь обратно. — Мне его сам капитан таможенного порта в Прогресо достаёт. Знает, чем угодить старику.

Мы помолчали, наслаждаясь напитком и тишиной, нарушаемой лишь тиканьем старинных напольных часов в углу. Где- то в саду щебетали птицы, и этот мирный звук так не вязался с тем, о чём нам предстояло говорить.

— Ну, рассказывай, — сказал дядя, ставя бокал на столик. — Какие впечатления от клуба? Как тебе наши толстосумы?

Я пожал плечами.

— Впечатления? Люди как люди. Богатые, надменные, смотрят свысока. Дон Бейтс понравился, старик крепкий, дело говорит. А Хосе Солис… — я замялся, подбирая слова, — скользкий он какой- то. Улыбается, а глаза холодные.

— Верно подметил, — дядя одобрительно кивнул. — Хосе тот ещё тип. С ним ухо востро держать надо. Сегодня он с тобой любезен, а завтра, если выгода подвернётся, продаст и не поморщится. Но богат, сказочно богат. С такими тоже надо уметь дружить, но на расстоянии и с оглядкой.

— Я понял, дядя. Буду осторожен.

— То- то же. — Дон Альберто отпил ещё рома и продолжил, глядя куда- то в сторону, на зелень за окном. — Я затем и звал тебя сегодня, чтобы обсудить всё спокойно, без лишних ушей. Разговор у нас долгий, так что устраивайся поудобнее.

Я откинулся в кресле, готовясь слушать.

— Значит, так, — начал дядя, загибая пальцы. — Первое: люди тебе нужны. Это факт. Без людей ты никто. Но сейчас, прямо здесь, я тебе их дать не могу. Не потому, что жалко, а потому что не вовремя. Понимаешь?

— Не совсем, — честно признался я.

— Смотри. — Дядя подался вперёд, понижая голос. — Сейчас сезон дождей. Армия практически не воюет, солдаты сидят по гарнизонам и лечат лихорадку. А майя, наоборот, активизировались. Они к дождям привычные, для них сельва — дом родной. Идут мелкими группами, нападают на одинокие асьенды, жгут, убивают, уходят обратно в джунгли. Солдаты за ними угнаться не могут: вязнут в грязи, мокнут, болеют.

Он сделал паузу, чтобы я осмыслил сказанное.

— Так вот, — продолжал он, — сейчас самое время для таких, как ты, создавать свои отряды асьендадос, ополченцев. Бери людей, вооружай, учи. Пока идут дожди, тренируйся. Как дожди кончатся, тогда и пойдёшь в Вальядолид, к месту службы. И пойдёшь не один, а с готовым отрядом. Понимаешь разницу?

Я кивнул, начиная понимать, куда он клонит.

— Простой солдат с ружьём никому не нужен, — подтвердил дядя мои мысли. — А офицер с десятком обученных людей за спиной уже представляет силу. С тобой начнут считаться. И письма падре Антонио, и мои рекомендации, и люди дона Бейтса — всё это хорошо, но основа всего — ты сам и твой отряд. Понял?

— Понял, дядя.

— Вот и славно. — Он удовлетворённо откинулся в кресле. — Второе: оружие. У тебя после той бойни, говорят, трофеев прибавилось?

— Да, — подтвердил я. — Винтовки, револьверы, патроны. Почти вдвое больше стало.

— Отлично. Значит, на первое время хватит. Но патроны закупи здесь, в Мериде. Бери с запасом, не скупись. У меня есть знакомый торговец на площади, скажешь, что от меня, он цену не заломит. И ещё нужен динамит.

— Динамит? — удивился я.

— А ты думал с индейцами одной винтовкой воевать? — усмехнулся дядя. — Они в джунглях как рыбы в воде. Их оттуда выкуривать надо. А динамит для этого лучшее средство. Завалы делать, укрепления взрывать, тропы минировать. Возьми ящик, не пожалеешь.

Я хмыкнул про себя. Динамит штука полезная, но уж слишком взрывоопасная, обойдусь как- нибудь, необученные индейцы сами себя подорвут и меня вместе с ними. А оно мне надо?

— Хорошо, — кратко ответствовал я нейтральным тоном, что не укрылось от дяди, но заострять на этом внимание он не стал.

— Третье, — продолжал дядя, — люди. Дон Бейтс обещал восемнадцать вакерос, то есть кавалеристов. Это хорошо. Это опытные ребята, в седле с детства, с мачете обращаться умеют, стрелять тоже. Но своих тебе тоже надо искать. Самых надёжных, проверенных. Тех, кто за тебя и в огонь, и в воду.

— Ищу, — сказал я. — Сегодня как раз людям своим поручил поискать по тавернам. Тех, кому нечего терять, но кто не бандит.

— Правильно, — одобрил дядя. — И не скупись на плату. Обещай много, но и спрашивай строго. Уважение должно быть взаимным.

Он помолчал, попыхивая сигарой, и добавил уже мягче.

— Четвёртое. И, пожалуй, самое важное. Асьенда.

Я напрягся.

— Асьенда, — повторил дядя. — Ты уедешь на войну. Надолго. Кто останется за хозяина? У тебя ни жены, ни брата, ни отца. Тётушка сбежала, не в осуждение ей будь сказано, она женщина, ей простительно. Нашёл себе кого-нибудь?

— Нет пока.

— Вот… Значит, нужен человек. Кто- то, кому ты доверяешь как себе. Кто станет смотреть за всем, хозяйствовать, считать деньги, нанимать работников, собирать урожай. И при этом не украдёт, не продаст, не сбежит при первой опасности.

Я молчал.

— Я могу дать тебе человека, — сказал вдруг дядя, и я поднял на него удивлённый взгляд. — Не сейчас, через месяц примерно. Есть у меня один… ну, скажем так, дальний родственник со стороны жены. Молодой, но толковый. Учился в Мехико, в коммерческом училище. Считать умеет, бумаги вести умеет. И главное, честный, как стеклышко. Сам из бедных, пробиваться привык, чужого не возьмёт. Да и не из трусов.

— А почему не сейчас? — спросил я.

— Потому что он сейчас в Кампече, дела дяди своего разбирает. Тот умер недавно, наследство оставил путаное. Как разберётся, приедет. Я ему скажу, он к тебе в асьенду и отправится. А пока сам справляйся, как знаешь.

Я кивнул. Дядя, при всей своей осторожности, всё же входил в моё положение.

— Спасибо, дядя.

— Не за что, — отмахнулся он. — Ты моя кровь. Последний, кто остался от брата. Я за тебя перед Господом отвечаю, пока жив.

Мы помолчали. Я допил ром, дядя наполнил свой бокал и махнул мне, чтобы я налил себе снова.

— Ну что, — сказал он, поднимая бокал, — за твою удачу, Эрнесто. И за то, чтобы ты вернулся с войны живым и со славой!

— За это, — ответил я, и мы выпили.

Дальше разговор покатился по более спокойному руслу. Дядя расспрашивал о моих впечатлениях от клуба, о том, как держались богатые плантаторы, что говорили, на кого смотрели. Я отвечал односложно, но старался запоминать всё, что он говорил, его оценки людей, его замечания о характерах и скрытых мотивах.

— Хосе Солис, — говорил дядя, — тот ещё лис. Он к тебе присматривался, это точно. И если ты ему понравился, то не сомневайся, он ещё появится. Но с ним держись осторожнее: он дружит только с теми, кто ему выгоден. Как только ты перестанешь быть выгоден, он тебя бросит, не моргнув глазом.

— А дон Бейтс?

— Эусебио? — дядя усмехнулся. — Это старый вояка. Он воевал ещё с французами, при императоре Максимилиане. У него чутьё на людей, как у охотничьей собаки. Если он тебе помог, значит, видит в тебе толк. И если ты его не подведёшь, он тебя не предаст. Таким, как он, можно верить.

Я слушал и запоминал. Каждое слово дона Альберто ложилось в копилку моего опыта.

— А что насчёт денег, дядя? — спросил я осторожно. — Вы говорили, что могут помочь…

— Могут, — кивнул он. — Но не сейчас и не здесь. Потом, когда ты уже будешь в Вальядолиде, когда покажешь себя. Тогда и деньги подтянутся, и люди, и земли. Понимаешь, Эрнесто, сейчас ты для них тёмная лошадка. Молодой, неопытный, с разорённой асьендой. Зачем им в тебя вкладываться? А когда ты проявишь себя, когда у тебя за спиной будет хоть одна победа, тогда другое дело. Тогда они сами прибегут и деньги в руки станут совать.

— Понял, дядя. Значит, начну пробиваться сам.

— Вот именно! — он удовлетворённо кивнул. — А я тебе в этом помогу, чем смогу. И советами, и связями, и человеком для асьенды. Остальное за тобой.

Когда я вышел от дяди, солнце уже клонилось к закату. Особняк тонул в золотистых лучах, и сад за его стенами казался райским уголком. Я стоял на крыльце, вдыхая вечерний воздух, и думал о том, что услышал. Собственно, ничего нового мне дон Альберто и не сказал, так подробности, да повторил то, что уже говорил до этого. Единственное, что пообещал управляющего, и за это ему огромное спасибо. Впрочем, посмотрим. Закончив обдумывать разговор, я вскочил в седло и направился в такуэрос, к своим людям.

В голове уже складывался план: найти хоть пару человек и закупиться патронами, а завтра с самого утра отправиться в асьенду. А там — работа, работа и ещё раз работа. Где- то вдалеке заиграла музыка, послышался женский смех. Город жил своей жизнью, но я был уже не здесь, что- то подзадержался я, пора и в асьенду.

В гостиницу, в которой остались Пончо и Чак, я вернулся после посещения оружейного магазина, где закупил патронов в ящиках и, привесив их к седлу лошади, неторопливо двинулся на ночлег. К моему приезду порядок в комнате уже навели и прилежно ожидали меня.

— Готовы⁈ — задал я риторический вопрос, с грохотом устанавливая на стол два ящика с патронами.

— Ого, сколько патронов! — резюмировал Чак. Пончо промолчал, но в его взгляде читалось такое же удивление, как и у Чака.

— Стрелять предстоит много, ещё и не хватит. Завтра рано утром выезжаем.

— Как скажете, сеньор!

— Так, вы нашли людей?

— Нет, сеньор, эти собаки сутулые боятся и не рискуют ехать с нами. Пока пили вместе, всё было хорошо, но как только зашёл разговор за дело, то они все исчезли. А те, что остались, они, ну как бы это сказать помягче.

— Не годятся?

— Да, сеньор, не годятся, но я скажу ещё жёстче. Отборное дерьмо, и вам бы они всё равно не понравились, мы их и не взяли.

— Ясно, тогда самим придется воевать за двоих.

— Как скажете, сеньор, нам, потомкам индейцев майя, всё равно.

— Не свисти, Себастьян, а то я тебе зуб свистящий выбью.

— О, сеньор! Вы, как обычно, стали говорить загадками, значит, уже простили нас⁈

Я скривился, но ничего не ответил и, развернувшись, пошёл в снятую для себя комнату.

Утро встретило нас очередным проливным дождём, что только ухудшил состояние дороги, но выбора ехать или не ехать у меня не имелось, да и наплевать на дождь, пусть себе льёт. Патроны в наглухо закупоренных ящиках, Пончо и Чак рядом. Не стоит здесь зависать ещё на день.

Выехав с постоялого двора лишь только рассвело, мы провели весь день в пути, и почти весь день, то есть вплоть до самого обеда, лил без остановки дождь, поливая всё вокруг, в том числе и нас. В асьенду мы приехали уже поздним вечером, почти в темноте, насквозь промокшие. В пути на нас никто не напал и даже не попытался этого сделать, что, несомненно, радовало.

В асьенду мы заскочили практически беспрепятственно, что привело меня в тихую ярость и, несмотря на усталость, я немного покричал, выстрелив для пущей острастки один раз в воздух. Помогло ли это, не знаю, но все, кто находился в этот момент на асьенде, забегали, как угорелые. Проведя оставшийся вечер в трудах и наведении порядка, я успокоился уже далеко за полночь, без сил рухнув в кровать, сунув при этом один из револьверов под подушку.

Но не успев заснуть, встал, вынул из верхнего ящика стола второй револьвер и, проверив наличие в нём патронов, спрятал его под ту же подушку. Так спокойнее, ведь бережёного и Бог бережёт…

На следующий день я развил бурную деятельность, напоминая всем, что я жив и являюсь хозяином асьенды, параллельно набирая себе новых солдат. За две недели я набрал тридцать человек, пять из которых сразу же отсеял. Сезон дождей продолжался, ливни шли каждый день, наполняя влагой землю и давая рост новым насаждениям сизаля, а я искал себе в отряд новых людей, отдавая предпочтение этническим индейцам.

За эти дни я несколько раз устраивал общие собрания пеонов, выезжая по окрестным деревням. Я разъяснял им, чего хочу от них, и что планирую сделать в будущем, заодно отбирая представителей от каждой деревни, тех, кто приедет, когда я решусь объявить свою волю. Часто мои попытки наладить их жизнь разбивались о глухое непонимание, о вековую привычку к рабскому существованию, когда любое слово хозяина воспринималось либо как приказ, либо как угроза.

Так прошло ещё пару недель.

Наконец я решил съездить в самое отдалённое селение, что находилось на границе теперь уже моих бывших земель, тех, что мистер Эванс успел оттяпать через своих подставных лиц. Формально они мне больше не принадлежали, но люди там оставались мои, и я не собирался бросать их на произвол судьбы.

С собой взял Пончо и ещё двоих из тех, кто выжил в страшном ночном бою при асьенде. Хосе и Мигель звали этих бывших пеонов. С ними вместе мы отправились в путь.

Дорога в сторону селения немного подсохла после последних ливней, и ехать стало легче. Да и на лошадях, не пешком топать. Трава оказалась не высокая, старая сгорела на солнце, а новая ещё не успела вырасти, так что доехали быстро.

Само селение встретило меня настороженной тишиной. Люди выходили из хижин, смотрели исподлобья, но я уже привык к этому взгляду. Здесь, на границе, где власть менялась чаще, чем времена года, доверия к любому белому человеку не было. Да и непокорные индейцы жили буквально в ста — ста пятидесяти километрах отсюда, относительно недалеко.

Я не задержался в самом селении. Вместе со старостой, древним индейцем с лицом, изрезанным морщинами, как старая кора, мы объехали поля. Я поставил вешки, обозначающие границы их надела, те самые границы, которые Эванс пытался оспорить. Переговорил с людьми, выслушал их жалобы и нужды. Оставил немного денег на постройку навеса для сушки сизаля и пристроек для хранения инструмента. Назначил человека, который приедет на общее собрание всех пеонов асьенды, и засобирался домой.

— Пончо! — крикнул я, оглядывая пустынную улицу. — Собирай всех, едем обратно!

Через несколько минут мы выехали на околицу и поскакали назад, торопясь вернуться в асьенду до темноты. Небо, до этого лишь хмурившееся, наконец разродилось дождём. Сначала упали редкие тяжёлые капли, а через минуту хлынуло как из ведра, начался тот самый тропический ливень, который на Юкатане называют словом, не переводимым на другие языки. Вода обрушилась на землю сплошной стеной, и видимость упала до нескольких шагов.

Я надвинул сомбреро на лоб и пустил коня в галоп. Вслед за мной ускорились и кони моих спутников. Копыта взбивали грязь, брызги летели во все стороны, но мы неслись вперёд, подгоняемые желанием поскорее оказаться под надёжной крышей.

Мы быстро проехали посадки сизаля — колючие ряды агавы, тянущиеся до самого горизонта. Миновав их, выехали к большому кукурузному полю, на краю которого темнела небольшая роща. Священная роща майя, деревья какао, посаженные ещё предками нынешних индейцев. Я знал это место: местные верили, что здесь обитают духи предков, и никогда не заходили туда без нужды.

Развязав тесёмки на чехле, я издали стал рассматривать быстро приближающуюся рощу. В последнее время я всегда ездил с заряженным оружием. Последние недели научили меня, что расслабляться нельзя ни на минуту. На этот раз я не взял с собой многозарядный винчестер, пожалел, что ли, или показалось, что он будет только мешать. Поэтому ограничился двумя револьверами и дробовиком.

Дробовик, чтобы уберечь от влаги, я засунул в парусиновый чехол и обильно смазал маслом. Чехол закрывал почти всё, кроме приклада, но оставалась возможность взвести курки и через него. А выстрелить навскидку и вовсе несложно. Да, чехол окажется безнадёжно испорчен, но меньше всего переживаний из- за какой- то тряпки, когда на кону стоит моя жизнь.

Я уже чувствовал, что враг начал охоту. Это понимание приходило не мыслями, а чем- то иным, звериным чутьём, которое обострилось после той ночи. И по времени выходило, и по тому, как на моей бывшей земле появились чужие люди, распоряжавшиеся там, словно у себя дома. Время нападения пришло. И я его ждал.

Эта поездка оказалась суровой необходимостью. Я рискнул съездить лично, чтобы потом, в ближайшие недели, не отлучаться из асьенды. И конечно, предполагал худшее, надеясь на лучшее. Всю дорогу я оценивал местность с одной только мыслью: откуда удобнее всего стрелять в меня.

Эти деревья, что виднелись впереди, как раз годились для засады. Роща стояла на небольшом возвышении, священном месте для майя, где веками росли деревья какао, посаженные ещё их предками. Оттуда простреливалась вся дорога. Идеальное место для убийства.

— Быстрее! — крикнул я своим спутникам, хотя они и так не отставали.

Один из всадников, кажется, Мигель, обогнал меня и поскакал впереди, словно чувствуя, что именно ему суждено принять первый удар. Я пришпорил коня, пригнулся к его мокрой шее, стараясь стать как можно меньшей мишенью. Дождь хлестал по лицу, заливал глаза, но я не смел даже прикрыться, каждая секунда могла оказаться последней. И в это самое время прогремел выстрел.

Пуля сбила сомбреро с моей головы, откинув его назад, и оно повисло на шнурке за спиной. Струи дождя тотчас омыли голову, и вслед за первым выстрелом раздался второй, но я уже успел развернуть коня, резко осадить его и спрыгнуть на землю.

Дальше началась беспорядочная стрельба.

Я перекатился в заросли кукурузы, высокие стебли сомкнулись надо мной, скрывая от вражеских глаз. Сердце колотилось где- то в горле, готовое выпрыгнуть, но руки действовали сами собой, наработанным движением взводя курки дробовика прямо через парусиновый чехол. Я залёг, вжимаясь в мокрую, пахнущую прелью землю, и стал ждать, вслушиваясь в пальбу.

Скакавшие следом Пончо и двое моих людей остановились и открыли ответный огонь из револьверов. Со стороны рощи тоже стреляли, я насчитал как минимум три ствола. Пули взвизгивали, срезая кукурузные стебли, вжикали где- то над головой.

И тут один из моих, кажется, Мигель, вскрикнул и повалился с лошади. Тело глухо шлёпнулось в грязь и замерло. Я увидел, откуда стреляли. Трое. Двое справа, один слева, чуть выше по склону. Они прятались за массивными стволами какао, используя их как надёжное прикрытие. Расстояние приличное, метров двести, не меньше. Для дробовика многовато, но картечь на таком расстоянии ещё работает, если хорошо прицелиться.

Чехол я сбросил одним движением. Вскочил, прицелился навскидку и дважды нажал на спусковые крючки. Дробовик рявкнул, выплёвывая снопы картечи в сторону рощи, и я рванул вперёд. Всеобщая мешанина боя, мои выстрелы, всё это не дало стрелкам хорошо прицелиться в меня. Я бежал, петляя между кукурузными стеблями, держа револьвер наготове и стремясь как можно быстрее добраться до деревьев. На Пончо и второго уцелевшего я не рассчитывал, сейчас каждый был сам за себя.

Добежать не успел.

Пуля взрыла землю в шаге от меня, обдав лицо грязью и мелкими камешками. Я плюхнулся в жижу, перекатился, уходя от следующего выстрела. Лёжа на боку, лихорадочно перезарядил дробовик, переполз в сторону, весь уже покрытый грязью с ног до головы, и, уже лёжа, выстрелил в сторону противника. Не успел заряд картечи достичь цели, как я уже вскочил и бросился вперёд, навёрстывая упущенное.

Пробежав шагов двадцать, я снова выстрелил и, отбросив уже бесполезный дробовик в сторону, выхватил второй револьвер. Бежал, петлял, уходил с линии огня и вдруг понял: в меня больше не стреляют.

Я уже видел своих противников. Они заметались между деревьями, поняв, что покушение провалилось. Один из них, тот, что находился слева, развернулся и бросился наутёк, ломая кусты. Двое других, один раненый, второй прикрывающий, замешкались. Я открыл огонь из обоих револьверов.

Пули с визгом срывали кору с деревьев, выбивали щепки, свистели рикошетом. В ответ прозвучала пара выстрелов, оказавшихся слишком поспешными, слишком неточными. Раненый споткнулся, упал на колено, пытаясь подняться, но нога не слушалась. Его напарник, поняв, что раненому не уйти, вскинул револьвер и выстрелил ему в затылок.

Выстрел прозвучал глухо, словно сам дождь попытался заглушить этот звук. Тело ткнулось лицом в мокрую землю и замерло, а убийца исчез за деревьями, растворившись в серой пелене ливня.

Я добежал до опушки, остановился, восстанавливая дыхание. Грудь ходила ходуном, лёгкие горели огнём. Глянул на лежащего бандита, тот лежал ничком, голова в луже крови, простреленная насквозь. Пуля вошла аккуратно, почти не изуродовав лицо. Профессиональный выстрел. Никаких сомнений, что он мёртв, не было.

— Ну ладно, суки! — выдохнул я, оглядываясь. — Пончо!

Пончо, который всё это время оставался на дороге, прикрывая меня огнём, услышал своё имя, развернул коня и поскакал ко мне. Я, осторожно выглянув из- за дерева, не увидел никого из противников и бросился в глубь рощи. От дерева к дереву, от ствола к стволу я преследовал беглецов, не давая им опомниться, готовый в любой момент снова открыть огонь.

Когда я выскочил на противоположную опушку, меня догнал Пончо. Спешившись, он встал рядом, тяжело дыша, с револьвером в руке. Мы оба увидели, как двое всадников, вскочив на лошадей, уносятся прочь по степи, быстро удаляясь, растворяясь в пелене дождя.

Сунув второй револьвер в кобуру, я взялся обеими руками за первый и начал стрелять. Пули ложились с недолётом, уходили в сторону, взрывая грязь далеко позади убегающих, расстояние оказалось слишком велико для револьвера. Выпустив все заряды, я выругался сквозь зубы и обернулся к Пончо.

— Дай винтовку!

Пончо метнулся к своей лошади, выдернул из чехла старый, но надёжный «Шарпс». Винтовка была старой, с потёртым прикладом и потускневшим от времени воронением, однозарядная, под мощный патрон.45− 70, с отличной прицельной дальностью. Механизм работал как часы, такие винтовки до сих пор ценились в Мексике.

Я поймал оружие, прицелился, выстрелил. Выстрел громыхнул, раскатистым эхом прокатившись над степью, заглушая на миг даже шум дождя. Пуля подняла пыль далеко в стороне от всадников.

— Перезаряди! — скомандовал я, лихорадочно обдумывая, как достать уходящего врага.

Пончо выхватил винтовку, ловко передёрнул затвор, вложил новый патрон и вернул мне.

— Готово, сеньор!

Я снова прицелился, на этот раз тщательнее. Привычным движением взял упреждение, понимая, что третьего выстрела уже не будет, всадники слишком быстро удаляются и скоро скроются за ближайшим холмом. Плавно нажал на спусковой крючок.

Второй всадник дёрнулся, выронил поводья и ткнулся вперёд, получив пулю в спину. Лошадь понесла его дальше, безжизненное тело болталось в седле, пока на очередном ухабе не рухнуло на землю, подняв фонтан грязи. Конь, освободившись от седока, поскакал дальше, дико кося глазом.

Первый всадник даже не оглянулся, только пригнулся ниже к лошадиной шее и ускорил её бег, быстро исчезая за косогором.

— Собираемся! — крикнул я, бросаясь туда, где, по моим расчётам, стояла лошадь. — За ними! Живо!

Пончо вскочил в седло и, пришпорив коня, понёсся вдогонку, оставив за спиной мёртвых, рощу какао и дымящиеся гильзы, которые дождь уже начал заливать мутной водой. Я проводил его взглядом и только тут осознал, что моя собственная лошадь осталась где- то далеко позади, там, где я спрыгнул с неё под пулями.

Я выругался длинно, грязно, смачно. В голову лезли в основном русские ругательства, а испанские и мексиканские трансформировались лишь в Карамба, и производные этого не слишком едкого ругательства.

Вокруг шумел дождь, вдалеке таял силуэт Пончо, а я остался один, без коня, с двумя разряженными револьверами и пустым дробовиком, брошенным где- то в кукурузе. Адреналин схлынул, и только сейчас я почувствовал, как дрожат руки и как сильно болит голова от близких разрывов и напряжения.

— Чёрт бы вас всех побрал, — прошептал я, поправляя съехавшую кобуру.

Нужно было идти искать лошадь, искать второго своего человека, которого звали Хосе, и которого я не видел отсюда, собирать и обыскивать трупы. И думать, очень быстро думать, потому что охота только начиналась, и теперь стало ясно: Эванс нанял профессионалов. Те, кто стрелял в меня, не были обычными бандитами. Они работали чисто, хладнокровно и, если бы не дождь и не моя привычка пригибаться в седле, сегодня всё могло кончиться иначе.

Я глубоко вздохнул, поправил намокшее сомбреро и зашагал обратно, туда, где среди кукурузы осталась моя лошадь. Грязь чавкала под сапогами, дождь заливал глаза, но я шёл, считая шаги и думая о том, что скажу Пончо, когда он вернётся. Если вернётся.