Генерал Карамба: На пути к власти 2

Глава 18 В сердце зеленого ада

К походу в джунгли к неведомой деревне с дурацким названием Чикинцот я готовился основательно и никому о своем намерении не говорил. Лишние языки в таком деле могли стоить жизни. С собой решил взять только Кан Эка и всё. Мог бы взять и Пончо, но от одного взгляда на его ещё не зажившие раны отказался от этой затеи, в походе он станет реальной обузой. Там, где пройдут двое, третий станет лишним.

Из оружия подготовил револьвер и винчестер. Стрелял он отлично, а револьвер давал мне возможность непрерывно вести огонь без долгой перезарядки. Запас продовольствия состоял из сушёного мяса под названием мачака, твёрдого, как камень; и солёного, как сама соль, сыра Кесо Котиха, и засахаренных фруктов.

Кроме этого, в походный рюкзак, сшитый на заказ у местного кожевника из толстой кожи и парусины, поместилась бутылка текилы в деревянной фляге, припасённая скорее для дезинфекции, чем для веселья, а также запас обычных продуктов вместе с порошком какао и кусковым сахаром. Этого должно хватить на двоих на пару недель.

Кан Эк получил второй такой же рюкзак, а также одежду, которую я заказал у портного в Вальядолиде за пару дней до выхода. Обычные полотняные рубахи и штаны из плотной серо-зелёной ткани, с завязками на руках и ногах.

Дополнительно я взял кусок аналогичной материи, который потом изрезал на длинные полосы, и эти лохматые ленты нашил на костюмы, чтобы силуэт разбивался в листве. Сначала Кан Эк не хотел надевать эту странную одежду, смотрел на неё с откровенным подозрением. Он вообще не привык доверять вещам, которые делают белые.

Но после того, как я надел на себя получившийся защитный костюм, вывел в ближайшие заросли и спрятался там буквально в двух шагах, он оценил мою затею. То бишь, не мою, а из моего мира, но не суть. Глаза индейца расширились, когда он понял, что я буквально растворился в листве прямо у него перед носом.

— Хорошая магия, — коротко сказал он на своём ломаном испанском. Впервые за всё время знакомства я увидел в его взгляде нечто похожее на уважение.

Вооружив его однозарядной винтовкой и моим запасным револьвером, мы тронулись в путь на следующий день. До сельвы мы шли почти целые сутки, и с первыми лучами солнца следующего дня углубились в неё. Кан Эк шёл впереди, я шагал следом, стараясь ступать точно в его следы. Через час тропа, по которой мы двигались, исчезла совсем. Дальше начиналось царство, где не ступала нога белого человека.

Сельва встретила нас стеной зелени и влажного, тяжёлого воздуха, который облеплял кожу липкой плёнкой. Гигантские деревья вздымались к небу на сорок, а то и пятьдесят метров, переплетаясь кронами в сплошной полог, сквозь который солнечный свет пробивался лишь редкими косыми лучами.

Внизу царил вечный полумрак, сырой и душный, как в бане. Стволы сейб, священных деревьев майя, покрытые острыми шипами, уходили ввысь мощными колоннами. Лианы, толстые, как рука, и тонкие, как бечёвка, свисали отовсюду, цеплялись за одежду, путались под ногами.

Здесь всё жило, дышало, двигалось. Воздух звенел от криков обезьян-ревунов, чьи истошные вопли разносились по лесу, заглушая даже шум ветра. Их звали так не зря: когда десяток этих тварей начинал свой концерт, казалось, что сам лес готов обрушиться тебе на голову. Где-то в вышине перекликались яркие попугаи ара, вспыхивая в зелени красными и синими перьями.

Кан Эк двигался бесшумно, как призрак. Он не прорубал дорогу мачете без нужды, а просачивался сквозь заросли, раздвигая ветви, обходя колючие кусты, переступая через корни, что змеями выползали из влажной земли. Я старался копировать его движения, но получалось плохо. То ветка хрустнет под ногой, то лиана зацепит за плечо.

— Тише, — шипел индеец, оборачиваясь. — Здесь всё слышно. Всё.

Я кивал и старался ещё больше.

К полудню мы наткнулись на ручей. Вода в нём была тёмная, почти чёрная от листвы, но чистая и холодная. Кан Эк опустился на корточки, долго всматривался в воду, потом зачерпнул ладонью, понюхал и кивнул.

— Пить можно, но не долго. Здесь крокодилы.

Я замер.

— Крокодилы? В ручье?

— Малые. Морозо? Моросо? — он пытался подобрать слово. — Метр, два. Любят лежать на берегу. Не видно. Прыгают быстро.

— Кайманы, — догадался я.

Кайманы. Мелкие, но зубастые твари, которых лучше не злить. Я осмотрел берега. Вроде чисто. Напились быстро, наполнили фляги и двинулись дальше.

Чем глубже мы уходили, тем гуще становилась сельва, и тем больше она напоминала мне зверинец, где всех обитателей выпустили из клеток. Кан Эк вдруг замер, подняв руку. Я застыл на месте. Индеец медленно повернул голову, прислушиваясь. Потом ткнул пальцем вверх.

Я поднял глаза и похолодел.

Метрах в трёх над нашими головами, свернувшись кольцами на толстом суку, лежала змея. Большая. Очень большая. Толщиной с мою руку, длиной, наверное, метра четыре. Удав, понял я. Не ядовитый, но, если обовьёт, то костей не соберёшь. Она смотрела на нас немигающим взглядом, раздвоенный язык то высовывался, то прятался обратно.

Кан Эк медленно, очень медленно, попятился, я сделал то же самое. Мы отошли шагов на десять, и только тогда индеец позволил себе выдохнуть.

— Ей не надо мешать, — сказал он. — Если не тронешь, и она не тронет.

Я кивнул, вытирая пот со лба. Дальше пошли ещё осторожнее. С каждым часом лес открывал нам свои тайны. Вот на дереве, замаскированный под сук, застыл древесный козодой — птица с раскрытым ртом, похожим на пасть лягушки. Вот в листве мелькнула мордочка носухи, любопытной и нахальной, но тут же исчезла, почуяв чужаков. Пауки, огромные, мохнатые, плели свои сети между стволами, и я пару раз с ужасом замечал, что прохожу в сантиметре от них. Муравьи, чёрные и красные, сновали по стволам непрерывными колоннами, и Кан Эк предупредил, чтобы я не вздумал на них наступать.

— Куаххок, — сказал он. — Огненные муравьи. Кусают, как огонь, потом болит, долго болит.

К вечеру мы вышли к небольшой поляне. Кан Эк осмотрел её, обошёл по кругу, принюхиваясь, и наконец кивнул.

— Здесь ночуем. Костер не разводим. Слишком близко.

Я не спорил. Достал сушёное мясо, отрезал по куску. Ели молча, прислушиваясь к каждому шороху. Ночная сельва зазвучала иначе: где-то ухала какая-то тварь, в кустах возились мелкие зверьки, а сверху доносился странный свист, это летучие мыши вылетали на охоту.

Кан Эк сидел неподвижно, как каменное изваяние, и смотрел в темноту. Я последовал его примеру, где-то там, в глубине зелёного ада, нас ждала наша цель — индейское селение Чикинцот, и мы должны до неё добраться незамеченными.

Ночью мы дежурили по очереди, поделив её пополам. Это была не первая моя ночь в сельве, и я уже привык к звукам ночных джунглей, порой весьма пугающим. Однако бояться здесь следовало скорее не тех, кто издавал громкие звуки, а тех, кто казался незаметным и производил едва уловимые шорохи.

Моя половина выпала на вторую часть ночи. Кан Эк бесшумно тронул меня за плечо, и я мгновенно открыл глаза, навык, выработанный ещё в той, прошлой жизни. Индеец молча кивнул и отполз на своё место, свернувшись клубком у корней огромного дерева. Через минуту его дыхание стало ровным и глубоким, он умел засыпать мгновенно, как зверь.

Я сел, прислонившись спиной к шершавому стволу, и вслушался в ночь.

Сельва не молчала никогда. Где-то вдали ухал ягуар, издавая низкий, гортанный звук, от которого по спине пробегали мурашки. Ему вторили обезьяны-ревуны, но их крики звучали приглушённо, словно доносились из другого мира. Ближе, в кустах, возились какие-то мелкие твари, то ли грызуны, то ли ночные птицы. Над головой, в кронах деревьев, что-то шуршало и попискивало, это летучие мыши вели свою охоту.

Самым опасным звуком было отсутствие звуков. Если вдруг замолкали цикады, если переставал шуршать подлесок, значит, рядом прошло что-то большое и хищное. Я вслушивался в тишину, как радист в эфир, готовый в любой момент вскинуть винчестер.

Но ночь прошла спокойно, за исключением одного момента, когда мне показалось, что ко мне стал приближаться какой-то зверь или человек, я насторожился и, подобравшись, изготовился к стрельбе. Словно поняв, что ему угрожает, зверь или человек исчез в темноте, так и не показавшись мне.

Утро едва забрезжило, когда мы уже были на ногах. Серый рассвет пробивался сквозь плотный полог листвы редкими косыми лучами, в которых плясали мириады мошек. Воздух стоял влажный, тяжёлый, пропитанный запахами прелой листвы.

Мы развели совсем небольшой костёр — ровно настолько, чтобы поджарить найденную еду. Кан Эк, пока я собирал хворост, успел поймать змею. Небольшую, тонкую, с красивым узором на спине. Одним точным движением он прижал её палкой к земле, потом отсек голову ножом и ловко содрал шкуру, словно делал это всю жизнь.

Через несколько минут на углях уже шипело белое мясо, нарезанное кусками и нанизанное на прутья. Запах стоял такой, что у меня потекли слюнки, несмотря на все мои сомнения.

Кан Эк протянул мне готовый кусок на широком листе.

— Ешь, — коротко сказал он. — Хорошая еда. Сильная.

Я посмотрел на змеиное мясо. Оно напоминало курицу, только белее и плотнее. Запах источало приятный, чуть сладковатый.

— Спасибо, — ответил я, качая головой. — В другой раз. Не привык я к такому с утра.

Индеец пожал плечами и с аппетитом принялся за еду, обгладывая косточки и довольно жмурясь. Я же достал свои припасы: сушёное мясо мачака, твёрдый сыр, пару лепёшек, оставшихся со вчерашнего дня. Запили всё кипячёной водой из фляг, куда я добавил по щепотке порошка какао, так делали местные, чтобы вода не казалась пресной.

— Скоро будем на месте, — неожиданно сказал Кан Эк, доедая последний кусок. — К вечеру, если идти быстро.

— А если осторожно?

— Завтра утром.

Я задумался. Риск наткнуться на дозоры крусоб возрастал с каждым шагом. Но и тянуть время не хотелось.

— Идём быстро, но тихо. Если заметим следы, сразу замираем. Решение принимаю я.

Кан Эк кивнул, закинул рюкзак на плечи и, не говоря больше ни слова, скользнул в заросли. Я двинулся следом, стараясь ступать точно в его следы. Утро вступало в свои права, и сельва проснулась окончательно. Где-то закричали попугаи, и тут же замелькали в листве разноцветными вспышками своих ярко раскрашенных тел, а обезьяны начали свою вечную перекличку. Воздух нагревался с каждой минутой, становясь всё более влажным и тяжёлым. Мы шли молча, каждый думал о своём. Я о том, что ждёт нас в Чикинцоте, Кан Эк о чём-то своём, индейском, что пряталось за его непроницаемым лицом.

Весь день прошёл в напряжении. Мы обнаружили многочисленные следы индейцев, и чем дальше мы продвигались в сторону деревни, тем чаще они нам попадались. Сначала примятые листья и сломанные ветки, потом уже отчётливые отпечатки босых ног на влажной земле. Вскоре мы стали ещё более осторожничать, двигаясь медленно, прислушиваясь к каждому шороху, пока Кан Эк не остановился и не подал знак держать совет.

За эти пару дней мы с ним немного привыкли друг к другу. Он называл меня Барра, наверное, ему так нравилось. Я не возражал, хотя уже основательно привык к обращению «сеньор». Но джунгли есть джунгли, тут не до пафоса и не до чинопочитания, тем более, когда мы вдвоём.

Кан Эк присел на корточки прямо на голую землю, прикрытую слоем прелой листвы. Я последовал его примеру. Он долго молчал, вслушиваясь в лес, и только убедившись, что вокруг тихо, заговорил.

— Барра, я вижу, что ты умеешь двигаться по сельве и ты осторожный человек, — сказал он на своём ломаном испанском.

Это было самое длинное предложение, которое я от него слышал. Я, ни слова не говоря, одним только взглядом дал ему понять, что внимательно слушаю. Индеец испытующе глянул на меня, словно убеждая сам себя, что со мной стоит иметь дело, и продолжил, так же скупо роняя слова.

— К Чикинцоту есть два пути. Один опасный, но простой. Другой опасный и непредсказуемый.

Сказав эти слова, Кан Эк снова замолчал, пристально глядя на меня. Я ждал, не торопил. В джунглях молчание часто стоит больше, чем слова.

— Если есть два пути, значит, есть выбор, — ответил я наконец. — А если есть выбор, и ты о нём говоришь, значит, выбор непростой. Я слушаю тебя, Кан Эк. Говори о том, что думаешь, и чем отличаются эти два пути.

Кан Эк покачал головой в такт моим словам, которые мне пришлось повторить два раза, причём второй раз значительно медленнее, чтобы он понял. После этого он продолжил, цедя слова, как капли из старой губки.

— Первый путь хорошо охраняется. Все тропы к нему перекрыты постами крусоб. Нам тяжело пройти мимо них незамеченными. Прорваться к селению будет трудно. Нас двое, это поможет, но у них есть жрецы Говорящего Креста. Это плохо. Они видят ночью, могут увидеть нас.

Я кивнул, обдумывая услышанное.

— А второй путь?

Кан Эк понизил голос, хотя вокруг никого не было.

— Второй путь охраняется плохо. Жрецы не любят там появляться из-за алтаря алюксов — духов майя. Крусобы предали духов майя, и теперь духи мстят им. Но жрецы предали и Хесуса Кристо, и потому они воюют против Мексики.

Я нахмурился, пытаясь понять связь.

— Подожди, Кан Эк. Ты говоришь, они поклоняются кресту, но при этом предали Христа?

Индеец покачал головой, поправляя меня.

— Они веруют в древних богов, что воплотились в говорящие кресты. Об этом им вещает Нохоч Пата — Великий Отец, и Пата Полин — Толкователь крестов. Они поклоняются Богу смерти Кими, его ещё называют Ах Пуч, и Чаку — Богу грома и дождя. Кресты для них — только голоса этих богов.

Я вспомнил то, что рассказывал падре Антонио о синкретическом культе крусоб. Христианство там смешалось с древними верованиями, породив нечто чудовищное и фанатичное.

— А кто такие алюксы, Кан Эк?

Глаза индейца чуть заметно потеплели, когда он заговорил о них. Впервые за всё время я увидел на его лице не настороженность, а что-то похожее на нежность.

— Алюксы — это маленькие духи, ростом они по колено взрослому человеку, а одеты, как маленькие майя. Они считаются у нас хранителями природы: полей, лесов, пещер и сенотов. Если построить им маленький домик — кахталь алюкс — на своей мильпе, они станут охранять урожай, звать дождь и отгонять воров. Но через семь лет нужно закрыть домик, иначе они могут рассердиться.

Он перевёл дух и продолжил.

— Там, где проходит второй путь, есть большой сенот. Не такой, как в Чичен-Ице, но тоже глубокий и тёмный. Возле него находился когда-то очень давно древний город майя, затем заброшенный. Но мы о нём знаем. Это был наш город, народа Ишканхи.

При этих словах в его голосе послышалась гордость.

— Там растут сейбы, священные деревья, что соединяют небо, землю и подземный мир. И махагони — красное дерево, которое древние называли акаху. Из него наши предки вырезали только идолов, потому что само дерево считалось божеством, и есть остатки рощи древних какао. Возле сенотов, как этот, майя выращивали священные деревья какао много веков назад. Жрецы крусоб боятся этого места. Говорят, там до сих пор живут духи предков и алюксы, что не простили им предательства.

Я задумался. Древний город, заброшенный сенот, роща какао, духи-хранители… Это звучало как страница из книги легенд, но я уже знал, что в этих джунглях легенды часто оказываются реальностью.

— Почему же крусобы боятся туда ходить, если они поклоняются древним богам? — спросил я. — Чак, Кими — разве это не те же Боги, что жили здесь веками?

Кан Эк покачал головой.

— Они выбрали только тех богов, что дают силу для войны. Чака — чтобы он посылал дождь на их поля и гром на врагов. Кими — чтобы смерть косила их противников. Но они забыли Юм Кааша, бога маиса, что даёт жизнь. И оскорбили духов предков, что живут в сенотах и пещерах. Алюксы не прощают тем, кто рубит лес без спроса и не оставляет подношений. Крусобы рубят лес для своих крестов, не спрашивая разрешения. Они продают священное красное дерево чужакам, креолам из чужой страны Гондурас, что находится дальше. Поэтому духи прокляли это место. Тот, кто войдёт туда с плохими мыслями, может не выйти.

Я посмотрел в ту сторону джунглей, где, по словам Кан Эка, находился этот путь. Солнце клонилось к закату, и в сгущающихся сумерках сельва казалась особенно таинственной и враждебной.

— Если мы пойдём этим путём, — спросил я, — ты сможешь провести меня? Не боишься духов?

Кан Эк усмехнулся. Впервые за всё время я увидел на его лице нечто похожее на улыбку.

— Я из Ишканхи. Мы никогда не предавали духов. Мой дед приносил подношения в том сеноте, и его дед тоже. Духи знают меня. Они не тронут.

Он помолчал и добавил.

— А тебя, Барра, я не знаю. Но ты дерёшься с крусоб. Ты убивал их. Духи это видят. Может, и тебя не тронут.

— Значит, идём вторым путём, — решил я.

Мы двинулись дальше, углубляясь в те места, где тропы не было вовсе. Кан Эк вёл меня через заросли, ориентируясь только на свои внутренние маяки, и через полдня пути сельва начала меняться.

Деревья становились старше, их стволы толще, кроны выше. Воздух сделался ещё более влажным, тяжёлым, пропитанным запахом мха и грибов. Где-то впереди послышался шум воды — не ручья, а что-то более глубокое, раскатистое.

— Сенот, — коротко сказал Кан Эк.

Вскоре мы вышли на край огромной воронки, поросшей по краям буйной растительностью. Внизу, метрах в двадцати под нами, чернела вода, тёмная, почти непроглядная, отражающая редкие лучи заходящего солнца. Стены сенота отвесно уходили вниз, увитые корнями деревьев, что росли наверху. Где-то в глубине ухнула птица, и эхо долго гуляло по воде.

— Здесь начинается древний город, — прошептал Кан Эк, указывая вперёд.

Среди зарослей я начал различать очертания. Сложенные из камня стены, почти полностью скрытые мхом и лианами. Разрушенные пирамиды, поросшие деревьями, чьи корни оплетали древние камни. Площади, заваленные обломками, где сейчас росли сейбы, пробивающие корнями каменную кладку.

Мы шли среди руин, и с каждым шагом груз времени давил всё сильнее. Здесь чувствовалось присутствие чего-то древнего, могущественного, нечеловеческого. Кан Эк остановился у подножия небольшой пирамиды и указал вниз.

— Там пещера ягуаров.

Я посмотрел в тёмный провал, зиявший у основания каменной кладки. Оттуда тянуло сыростью и чем-то ещё, сладковатым, тяжёлым запахом, от которого по спине пробежали мурашки.

— Войдём? — спросил я.

— Надо, — кивнул индеец. — Через пещеру короткий путь к задней стороне Чикинцота. Если она свободна.

Кан Эк достал свой нож, я проверил оружие, и мы шагнули в темноту. Внутри пещеры царил сырой, тяжёлый полумрак. Свет снаружи проникал только у входа, дальше начиналась непроглядная чернота. Мы зажгли факелы, которые Кан Эк предусмотрительно захватил с собой: сухие ветки, обмотанные промасленной тканью. Ткани у нас оказалось совсем немного и поэтому факелы долго гореть не будут, но и пещера вроде как не должна оказаться сильно большой.

Пламя выхватило из тьмы стены, покрытые известковыми натёками. Сталактиты свисали сверху, как зубы гигантского чудовища. С каждым шагом пещера расширялась, превращаясь в огромный зал.

И тут я увидел их.

На стенах, на каменных выступах, везде, куда падал свет, виднелись изображения ягуаров. Вырезанные в камне, нарисованные чёрной и красной краской, они смотрели на нас со всех сторон. Хищники скалили зубы, изгибались в прыжке, терзали человеческие фигуры. Глаза их, выложенные зелёным камнем, блестели в свете факелов, создавая жуткое впечатление, что они следят за каждым нашим движением.

— Алтарь ягуаров, — прошептал Кан Эк, и эхо разнесло его шёпот по всему залу.

В центре пещеры возвышался каменный постамент — массивная глыба, обработанная руками древних мастеров. А на ней… Я замер, чувствуя, как волосы на затылке встают дыбом.

Из алтаря торчали каменные ножи. Несколько десятков, а может, и сотня — длинные, тонкие, обсидиановые лезвия, направленные остриями вверх, в темноту пещеры. Некоторые были целыми, другие сломанными, но все они создавали жуткое впечатление леса из каменных зубьев.

Под ножами, у основания алтаря, чернели пятна. Я не сразу понял, что это, но запах подсказал, что кровь. Старая, въевшаяся в камень, смешанная с копотью факелов и ещё чем-то, что я не мог определить.

Кан Эк подошёл к алтарю, опустился на колени и замер, шепча что-то на своём языке. Потом достал из-за пазухи маленький узелок, высыпал на камень несколько зёрен маиса и капнул мёдом из фляги.

— Алюксам, — пояснил он, поднимаясь, — чтобы проводили нас дальше.

Я стоял, не в силах отвести взгляд от каменных ножей. В голове крутилась одна мысль: сколько же жизней принял этот алтарь? Сколько людей умерло здесь, на этом камне, под этими лезвиями, глядя в глаза вырезанных ягуаров?

— Идём, Барра, — позвал Кан Эк. — Выход близко.

Я кивнул и, пересилив себя, оторвал взгляд от алтаря. Мы двинулись дальше, в глубину пещеры, оставляя за спиной ягуаров, каменные ножи и древнюю кровь, что въелась в этот камень навсегда. Где-то впереди забрезжил слабый свет. Выход из пещеры должен привести нас прямо к Чикинцоту.

Мы стали красться по проходу, внимательно смотря по сторонам. Мне стало реально жутко. Нет, я не трус и видел многое в своей жизни, да и здесь успел повидать всякого. Но в этой пещере чувствовалось что-то первобытное и, не побоюсь этого слова, зловещее.

В стенах виднелись узкие отнорки и туннели, уходящие в непроглядную темноту. Ни у меня, ни у Кан Эка желания в них лезть не возникло. Кто знает, какие твари могут там обитать, и какие духи сторожат те проходы, куда не ступала нога человека сотни лет.

Минут через двадцать Кан Эк подвёл меня к выходу. Свет снаружи пробивался сквозь густую листву, закрывавшую отверстие пещеры. Индеец затаился у самого края, внимательно вслушиваясь в звуки, доносившиеся снаружи. Внутри пещеры царила тишина и спокойствие, изредка прерываемое случайно упавшей каплей с потолка или шуршанием неведомых зверушек в глубине.

Я замер, стараясь дышать как можно тише. Сердце колотилось где-то в горле, но я заставлял себя сохранять спокойствие. В такие моменты паника — самый страшный враг. Пробыв в ожидании минут пять, Кан Эк сделал знак двигаться вперёд и бесшумно выскользнул наружу. Я последовал за ним, стараясь ступать так же мягко, как он.

Свежий воздух ударил в лицо после спёртой атмосферы пещеры. Джунгли встретили нас привычным многоголосьем: крики обезьян, стрекот цикад, шорох листвы. Но что-то в этом звуковом фоне было не так. Какая-то фальшивая нота, неуловимая, но тревожная.

Мы двинулись вперёд, держась ближе к деревьям. До Чикинцота, по расчётам Кан Эка, оставалось не больше полукилометра. Уже можно было различить в просветах между стволами очертания хижин и дым от костров.

И тут всё рухнуло.

Мы не дошли до селения пару сотен метров, когда из-за густых зарослей, из-под корней огромных махагони, из-за стволов поваленных деревьев, вдруг поднялись фигуры. Они казались повсюду. Раскрашенные лица, чёрно-красные узоры на голых телах, копья и винтовки в руках. Индейцы крусоб окружали нас плотным кольцом, и уйти от этого кольца не было никакой возможности.

Я замер, не делая резких движений. Кан Эк стоял рядом, и я чувствовал, как напряглось его тело. Рука его медленно потянулась к ножу, но я едва заметно качнул головой. Безнадёга. Нас слишком мало, их слишком много. Если начнём стрелять, поляжем тут же, даже не успев никого убить.

Из круга вышел один индеец, высокий, с пучками перьев в длинных чёрных волосах и ожерельем из когтей ягуара на груди. Он смотрел на нас с холодным превосходством загнавшего добычу охотника. Глаза его блестели в полумраке джунглей, и в этом блеске читалась древняя, нечеловеческая жестокость.

— Т’ан Чульпан, — прошептал Кан Эк. — Жрец Говорящего Креста.

Индеец улыбнулся, обнажив подпиленные зубы.

— Мы ждали тебя, предатель, — сказал он на языке майя, обращаясь к Кан Эку. — И тебя, белый, — добавил он уже на ломаном испанском. — Вы долго шли. Мы могли убить вас в пещере, но там… — он сделал паузу и сплюнул сквозь зубы, — там не наше место. Там духи Ишканхи. А здесь — наше. Здесь Чак и Кими улыбаются нам.

Он взмахнул рукой, и индейцы сомкнулись вокруг нас, вырывая из рук оружие, связывая запястья сыромятными ремнями. Я не сопротивлялся. Бесполезно.

— Ты пожалеешь, что не убил нас в пещере, — сказал я, глядя прямо в глаза жрецу.

Тот рассмеялся сухим, каркающим смехом.

— О, нет, белый. Ты пожалеешь, что вышел оттуда живым. Великий Кими давно ждёт свежей крови. А у нас как раз праздник. Вы придётесь весьма кстати.

Нас потащили в сторону Чикинцота. Впереди замаячили хижины, костры, и в центре селения мы смогли заметить высокий деревянный крест, увитый гирляндами из цветов и, кажется, чего-то ещё, что я не хотел разглядывать слишком пристально.

Говорящий Крест.

Я взглянул на Кан Эка. Лицо индейца оставалось непроницаемым, но в глазах его горел тот самый огонь, который я видел у обречённых, но несломленных людей.

— Жди, Барра, — прошептал он, когда нас толкнули вперёд. — Всему своё время.

Я кивнул. Одно я знал точно: просто так я здесь не лягу. Если суждено умереть, то умру, забрав с собой столько этих тварей, сколько смогу, если получится…