Наследник для дона мафии

Глава 34

Феликс

— Синьор, вы ее уже сорок минут ногами буцаете...

— Я знаю, Донато, спасибо, у меня счетчик на часах выставлен, — говорю парню, переводя дыхание. А перед этим столько же руками гасил. Это мы про грушу. — Ты если хочешь спать, иди. Я еще позанимаюсь.

— Не, я тут с вами побуду, — мотает головой парень и идет отжимать штангу.

А меня железо сейчас не спасет. Мне надо спустить пар.

Представляю, что боксерская груша — это Никола Бруно и продолжаю месить ее ногами. А руками я месил Умберто Казале.

Он явился меня шантажировать.

Я не сразу его принял, достаточно помариновал в приемной, чтобы показать, насколько мне в принципе похуй на Казале.

Сначала Умберто принялся причитать, как прекрасно наши кланы сотрудничали годами. Я вежливо его выслушал и не стал себя утруждать и напоминать, что не я первым поднял процент в одностороннем порядке.

Просто спросил, чем могу быть ему еще полезен. Так в нашим кругу посылают нахуй и обычно все всё понимают. Страшно оскорбляются, как правило смертельно, но идут.

Только этот долбоеб не пошел. Туманно намекнул скидку. Еще намекнул, что в курсе наших планов насчет Фальцоне. Прямо предложил послать Фальцоне.

Я послал его. И тогда он выложил передо мной копию моего свидетельства о браке. С Миланой Богдановой.

— Есть информация, что вы женились на Светлане Коэн, а свидетельство поддельное, — заявил Казале. — Значит она действующая донна Ди Стефано.

— Вам вообще не должно быть никакого дела, на ком я женился, — ответил я гондону. — Мой отец на тот момент был жив, я даже имени его не носил. Так что мимо, синьор, освободите мой кабинет, пока мне не пришлось вызвать охрану.

Или дать тебе по ебальнику.

После в особняк съехались все капореджиме. На совете было единогласно принято ускорить процесс слияния с Фальцоне, Казале ни при каких обстоятельствах не уступать. Но когда собирались расходиться, Карбоне спросил:

— Дон, а что это за слухи ползут по Сицилии о вашей женитьбе на Коэн? Это правда?

И меня чуть не порвало.

— Я был женат, моя жена умерла от пневмонии. И это не Коэн. Я тогда не был доном, почему сейчас Казале предлагают раздуть из моего брака информационную бомбу, Вито? Давайте лучше обнародуем список шлюх, с которыми я спал за все это время, чтобы Сицилии было о чем поговорить? Вы меня с отцом не путайте, я не борюсь за звание благочестивого дона Феликса.

Капо смущенно опустили головы, а у меня внутри все похолодело. Если им известно о Берте, это пиздец. А если из особняка кто-то сливает информацию, то им уже известно.

— Ничего такого, босс, вы все верно говорите, — басом прогудел Пьетро Мандзини. — Но может вам пора подумать о семье? Просто чтобы пресечь такого рода разговоры? Мы найдем вам хорошую сицилийскую девушку, из своих. Годы-то идут...

— Мне тридцать один, — буркнул я, — какие годы, Пьетро? Ты так говоришь, как будто я пятый десяток разменял. Надо будет, женюсь.

Но их уже понесло. Я так и понял, что эта тема давно была заготовлена, потому что предложения посыпались как из дырявого ведра. И все сплошь дочки, племянницы, сестры, родственницы.

Только я их не слушал, внутри все кипело и бушевало оттого, что эти мрази докопались до моего прошлого. До того, что я хотел забыть и похоронить. До того, что я блядь почти забыл.

И леденело от одной мысли, что они знают о Роберте.

А они с Платоновым еще и приехали как раз, когда капо разъезжались.

Меня изнутри разрывало и размазывало. Мне надо было выпустить на кого-то своих демонов. А на ней я не хотел отрываться.

Она слишком нежная, слишком хрупкая, зачем ей такое, зачем ей видеть, каким я могу быть?

И я сказал водителю, чтобы вез меня к Бьянке в бордель. Там девки видели всякое.

К тому же тот, кто сливает информацию, скажет, что я продолжаю таскаться по шлюхам. А я больше не притронусь к Роберте. Завтра отправлю ее куда-нибудь далеко...

Но чем дальше мы отъезжали от особняка, тем сильнее меня тянуло обратно. Будто натягивались канаты, связывающие меня с ним.

Или... Или с теми, кто внутри?

Перед глазами стоял тонкий профиль, освещенный слабым светом салонного освещения. Прямая ровная спина.

Она все слышала. Конечно слышала. Она все поняла правильно. Это конец. Она мне поставила условие, только с ней и больше ни с кем.

Но блядь. Какой конец? Если у меня внутри все в фарш?

Я не мог представить, что прикасаюсь к другой женщине. Я не хочу другую. Они мне не нужны.

Я больше не хочу просто, чтобы кончить. Мне больше не нужен секс ради секса. Я хочу так как с ней. Чтобы с нежностью. Как будто она меня любит. И как будто я тоже...

До конца своих дней.

— Стой, — скомандовал я. — Донато, мы возвращаемся в особняк.

И мы вернулись.

Из зала иду если не успокоенный, то не такой взбешенный. По дороге сворачиваю в кабинет, открываю сейф, достаю портрет. Упираюсь лбом, смотрю в темные, закрашенные карандашом глаза.

— Ну что, Миланка, хорошая мы с тобой пара? — хрипло шепчу ей. — Дон, который не дон, и девушка, которой не было.

И по идее, мне должно быть херово, а мне почему-то хорошо. Как будто я дома...

Забрасываю портрет в сейф, иду в спальню.

В душе долго смываю с себя все дерьмо сегодняшнего дня. И еле сдерживаю себя, чтобы не пойти и не начать ломиться к Роберте.

Все. Сказал хватит, значит хватит.

Но блядь, я бы просто с ней полежал. Даже с одетой. Только не в том форменном платье, а в каком-нибудь шелковом комке ткани.

Просто обернул бы собой. Обхватил руками, ногами прижал. В волосы зарылся, губами в висок. И пусть бы спала себе...

Выхожу из душа, падаю на кровать, закидываю руки за голову. Смотрю в потолок. В дверь раздается негромкий стук. Приподнимаюсь на локте, сердце вылетает, приходится рукой придерживать чтобы нахуй не улетело.

— Входи, — говорю хрипло, потому что знаю, кто это. И угадываю.

Входит с подносом. В шелковом халатике. Хвост видно что наспех собирала, пряди из него выбиваются.

— Я принесла успокоительный чай, — говорит, и голос чуть дрожит. Не боится, волнуется.

Ставит поднос на столик, и мне кажется, если уйдет, точно сдохну. Примеряюсь, как удобнее ее за руку поймать, но она берет чашку и сама ко мне подходит.

Садится рядом на кровать, смотрит в глаза.

— Пей.

В горле пересохло, поэтому кажется этого чая сейчас ведро выпью. Но когда допиваю, она забирает чашку и легонько толкает меня в плечи.

— Ложись. Я сделаю тебе массаж.

Милана

«Спокойной ночи, Роберта!»

Как будто я могу теперь лечь и преспокойно уснуть после всего, что было! Как ни в чем ни бывало! Как будто это вполне естественно и нормально, что муж — ладно, просто мужчина! — во всеуслышание заявляет, что едет в бордель к шлюхам, а потом с полдороги разворачивается обратно. Вламывается в спальню, целует жарко, ведьмой называет.

А потом: «Спокойной ночи, Роберта!»

И в зал с Донато уходит, ему видите ли пар спустить нужно. Платонов за него еще и заступается!

Да потому что сам такой же, наверное...

Ну почему он такой? Почему они такие, мужчины?

Хоть бы объяснился нормально. Все, надоело, не могу больше. Я устала кататься на этих качелях.

Дохожу до тренажерного зала и натыкаюсь на Платонова. В руках у него купленная колода карт.

— Ждете кого, донна Милана? — осведомляется подчеркнуто светским тоном. Оглядываюсь по сторонам, шиплю:

— Да тише вы! С ума сошли, Андрей? Прекратите называть меня донной!

— А как прикажете вас называть, если судя по вашему воинственному виду, вы идете втащить мужу за бордель?

Хоть шутка и дурацкая, но она немного разряжает обстановку.

— А вы зачем здесь отираетесь? — спрашиваю ворчливо. — Шли бы отдыхать. Весь день за рулем.

— Я Донато жду, хочу отыграться. Чертов цыганенок меня обул как лоха, — вдруг признается Платонов. — Я сразу и не сообразил, что карты крапленые, а потом поздно было. Деньги пусть себе оставит за ловкость, но часы я назад отыграть хочу.

То, что Андрей так легко признается в собственной глупости, неожиданно успокаивает. Прислоняюсь к стенке рядом с ним, откидываю голову.

— Вы так и не догадались, почему Феликс уехал? — спрашивает он тихо.

— Нет, — мотаю головой, — почему?

— Он боится за вас. За вас и Рафаэля. И он не готов вами рисковать. Сегодня к Феликсу в офис пришли с требованием признать действительным его брак со Светланой Коэн. Что это с ней физически был заключен брак в Сомали. Откуда произошла утечка, неясно. Феликс считает, слили Коэны, я в этом сомневаюсь. В любом случае, его служба безопасности уже роет. И Феликс опасается, что в особняке есть крот, который сливает информацию. Но по моим сведениям снаружи о вас никто не болтает. Насколько я могу судить, персонал предан Феликсу.

— То есть, его поездка — это было показательное выступление?

— Думаю, да.

— Но он же вернулся. Почему?

Платонов пожимает плечами.

— Для того, чтобы мы могли получать ответы на свои вопросы, Господь дал нам рот.

Поворачиваю голову, хмыкаю.

— Вы не думали пойти в проповедники, Андрей? Или в священники?

— Я для этого слишком много матерюсь. А так возможно, — серьезно кивает Платонов, и я не понимаю, шутит он или нет.

Возвращаюсь к себе, сажусь на кровать.

Если это так, если они давят на Феликса, неудивительно, что он разозлился. Я видела, что он в ярости, но он уже был таким, когда приходила Светлана. И мы тогда... справились у него в кабинете. А потом и в спальне. Да, понадобился заживляющий гель, но это только потому, что у меня давно не было мужчины...

Господи, что я говорю, да у меня их вообще не было! Был и есть один единственный...

А как же люди обходятся в браке? Даже если такой бешеный, что же, его каждый раз к шлюхам отправлять?

Я сказала Феликсу правду, я его больше не боюсь. Я может и не научилась им управлять, он еще для меня дикий и необъезженный, но мне больше не страшно с ним. Мне теперь страшно за него...

Надеваю красный комплект, сверху набрасываю шелковый халат.

Здесь у меня есть своя небольшая кухня с электрочайником и кофеваркой, и я завариваю чай. Мне для этого не надо идти через все крыло.

Ставлю чайник на поднос и иду к нему в спальню.

Он не ожидал, он настолько не ожидал меня увидеть, что в какой-то момент мне показалось, что он попросит меня уйти. Но нет, выпил чай и ждет, что я буду делать дальше.

Заползаю на кровать, Феликс следит за мной, заложив руки за голову. Кладу ладони на бугристые мускулы, они подрагивают под влажной кожей.

Феликс перехватывает за запястья, тянет на себя. Отнимаю ладони, толкаю его обратно.

— Ты мне мешаешь!

— У меня уже стоит.

— Нашел чем удивить. Удивил бы, если бы было наоборот.

— Неужели синьорина Роберта шутит? Я не ослышался?

— Феликс! Перевернись на живот!

Переворачивается и шипит. Матерится на русском.

— Ауч... больно, бля... Зацепил...

Давлю смешок, устраиваюсь на мужских ягодицах. Они у него тоже твердые и прокачанные.

Начинаю разминать шею. Я любила наблюдать, как это делали девушки на побережье, запомнила некоторые движения.

— Ты умеешь делать массаж? — спрашивает Феликс. Его голос звучит подозрительно журчаще и мурлычаще.

— Не умею, — отвечаю честно, — просто смотрела, как делали. Так что поправь меня, если будет больно.

— Мне не больно, — бормочет он, — мне охуенно.

И мне снова смешно. Хорошо, что я могу улыбаться, и он не видит.

Разминаю твердые мышцы, глажу гладкую теплую кожу. Будто ненароком заползаю пальцами по шее, цепляю ногтями затылок и массирую голову.

Это странное чувство, когда доставленное наслаждение возвращается обратно, напитавшись феромонами и энергетическими импульсами. Оно перетекает через кончики пальцев от расслабленного мускулистого мужского тела, и я тоже расслабляюсь.

Феликс стонет от неприкрытого удовольствия, выворачивает руки, пытаясь поймать меня за щиколотки.

— Подожди, мы еще не закончили, — пробую вырваться.

— Надо закрыть дверь, — сипит он.

— Не надо, — качаю головой, — там Донато, я попросила его посторожить.

Он опрокидывает меня на спину, наваливается сверху. Ставлю блок из выставленных ладоней, и Феликс упирается на локти по обе стороны.

— Почему ты повернул обратно, только честно? — спрашиваю его. — Ты же собрался к шлюхам.

Он нависает надо мной, смотрит потемневшими глазами. Его зрачки как два бездонных колодца.

— Не будет больше никаких блядей, Берта. Клянусь. Ни одной. До конца моих дней.

И от этих слов внезапно веет ледяным холодом. Словно это не метафора, а что-то будничное. Очень близкое. Очень...

— Не надо, Феликс, мне страшно... — шепчу, пытаясь отодвинуться. Он не дает. Подминает.

— Не бойся, Берта, — наклоняется, прихватывает губу, скользит языком, — тебе нечего бояться...

Его руки пробираются под халат. Одна привычно сминает грудь, вторая опускается вниз, раздвигает шов на перемычке трусиков.

Губы раздвигаются в хищной улыбке. Пальцы у входа рисуют восьмерки.

— Дай угадаю. Красное?

Вытягиваюсь, цепляюсь за его шею. Киваю, потому что пальцы уже внутри меня. Ощущения слишком острые, слишком рваные, Феликс опускается ниже и втягивает губами грудь. Лижет, прикусывает, я извиваюсь от простреливающих обжигающих импульсов.

Мне мало пальцев, я хочу его член. Просовываю руку под резинку штанов, ладонь скользит по гладкой налитой плоти с пульсирующими выступающими венами. Не могу сдержать стон, когда Феликс толкается мне в руку крупной горячей головкой.

— Я хочу тебя голую, — хрипло говорит он и с сожалением поворачивается в сторону выключателя. — Мне нужен «умный» дом...

Тянется к выключателю, спальня погружается в темноту. Я в один миг оказываюсь без одежды, на спине с разведенными ногами и членом Феликса внутри.

Мы оба ахаем и на мгновение замираем. Он заполняет меня до упора, но насколько другие ощущения, когда между нами нет тонкого слоя латекса! Я чувствую, как бьется каждая венка, чувствую какой он горячий и гладкий.

Но сквозь помутневший разум хоть и с трудом, но пробиваются остатки здравого смысла. Мы не имеем права обрекать на смертельную болезнь еще одного ребенка. Просто не имеем права.

— Феликс, защита! — вскрикиваю, упираясь ему в плечи.

— Да, я помню, помню, — шепчет он, двигаясь во мне. — Сейчас, еще немного. В тебе так охуенно...

— Феликс, пожалуйста...

Выходит одним рывком, держит за плечо, вглядывается в лицо.

— Я хочу, чтобы ты начала принимать противозачаточные, Берта. Хочу тебя без резинок, заебали они. Завтра водитель отвезет тебя в клинику, пусть тебе выпишут...

Шуршит фольгой, раскатывает латекс. Врывается обратно опять до упора. Двигается внутри меня, выбивая стоны и вскрики. С каждым толчком вынося на новый уровень удовольствия, поднимая все выше, выше, выше...

И когда я взмываю на самый верх, где окружающий мир взрывается сотней сверхновых звезд, как сквозь толщу воды до меня доносится хриплое:

— Люблю...