Наследник для дона мафии

Глава 4

Феликс

Ты сначала с членом моим договорись, красивая. А то еще немного, и он сам в тебя дорогу найдет.

Сцепляю зубы до скрежета. Руками сдавливаю столешницу так, что из нее скоро потечет сукровица. А эта пипетка в фартуке голову вскинула и смотрит прямо в глаза в зеркальном отражении.

Смелая.

И главное, правду говорит. Она вообще не в моем вкусе.

Меня ничего в ней не цепляет. Но почему-то смотрю, не отрываясь, на пухлые розовые губы.

Не могу сдвинуться с места. Еще один раз так свою губу оближет, клянусь, похерю все свои принципы и выебу ее прямо на этом столе.

Сука, что вообще происходит? Почему меня так размазывает? Почему у меня на нее такой стояк?

Адель вполне профессионально отсосала, потом я развернул ее к стенке и всадил сзади. Хотя представлял эту...

Роберту, блядь... Которая не в моем вкусе.

А теперь так поджимает, будто я неделю не трахался. Или месяц.

Что за херня?

Рецепторы забивает тонкий, дразнящий запах.

Тело реагирует странно — я как будто попал в силовое поле. Мои границы теряются, смазываются. Меня уносит, срывает с тормозов. А я привык себя контролировать.

Всегда. Везде. Я всегда умел с собой справляться.

Один только раз я испытывал что-то похожее. Тогда я тоже терял над собой контроль, у меня срывало предохранители, и ничем хорошим это не закончилось.

Сейчас во мне снова просыпается тот дикарь, которого я оставил на берегу океана. От остатков которого избавился в Дубае, зачистил и зашлифовал. Который сидел тихо и не высовывался больше трех лет.

И вот, сука, проснулся.

Ему достаточно качнуть бедрами, чтобы завалить девчонку на стол. Толкнуть вниз, прогнуть в спине. Придавить рукой так, чтобы впечаталась грудью.

Задрать подол, отодвинуть белье. Вогнать ноющий закаменевший член во влажную горячую плоть — подсознательно я уверен, что она там мокрая, и даже хлюпает. И трахать, трахать, трахать до полной отключки.

Моей, ее — похуй...

Перед глазами вспышками проносятся фееричные кадры ее-моего-нашего оргазмов. Я даже знаю, как она кончит.

Откуда, блядь?

— Так, все! — усилием воли заставляю себя оттолкнуться от столешницы, хватаюсь за края полотенца. — Значит, договариваться собралась?

Отхожу на шаг, поворачиваюсь спиной к притихшей Роберте. А у девчонки с инстинктом самосохранения порядок, работает.

По новой обматываю полотенце вокруг бедер, затягиваю туже.

Как оно вообще не свалилось это ебаное полотенце? Хорошо, успел вовремя поймать...

Сзади звякает посуда. Разворачиваюсь обратно. В зеркале ловлю собственный взгляд исподлобья.

Пиздец у меня вид, другая уже бы сбежала. А эта даже не смотрит. Решила не терять времени, наливает чай из высокого чайника с золотистым носиком.

Переплетаю на груди руки.

— Я тебя слушаю. Твои предложения?

Она подает чашку с блюдцем. Беру, хоть и не могу сказать, что сильно хочется. Мне бы вискаря накатить не помешало.

Но девчонка полвечера с этим чаем таскается, я буду последним гондоном, если откажусь.

Делаю глоток и внимательно смотрю на Роберту.

Я жду, жду, красивая.

Жги.

Девушка сцепляет длинные пальцы, и мне некстати приходит в голову, что они у нее вполне даже музыкальные. Ей бы на скрипке играть. Или на виолончели...

— Синьор, мне очень нужна эта работа, — говорит Роберта, вдохнув побольше воздуха. — Поэтому прежде, чем идти на собеседование, я постаралась и собрала на вас небольшое досье. Теперь я знаю о вас все. Знаю ваши вкусы, ваши пристрастия. Ваши желания.

— Даже так? — не меняя позы, делаю еще глоток. Мне нравится, как блестят ее глаза. — И какие же?

— Вы пьете черный кофе без сахара, — перечисляет Берта, — не любите сладкое, между мясом и рыбой чаще выбираете мясо, а если курите, то отдаете предпочтение кальяну. Вы играете на виолончели, вам нравится живопись. Вы не выносите беспорядка, любите, когда все вещи лежат на своих местах, но только в том порядке, в котором сами их разложили.

Она не говорит ничего такого, что в принципе является тайной, но у меня отчего-то на загривке волосы становятся дыбом.

— Мне пора уволить мою службу безопасности? — хмурю брови. Мне это не нравится. И я все еще хочу ее трахнуть, хотя уже не так болезненно.

— Нет, — качает она головой, — вся информация в свободном доступе. Поверьте, в Палермо, где вы выросли, это не является тайной. И это далеко не весь список. Не вижу смысла перечислять все. Я просто хочу, чтобы вы знали, что я могу быть вам полезной, используя все эти знания для вашего комфорта.

А о моих сексуальных предпочтениях в Палермо тоже на каждом углу пиздят?

Но бессмысленно задавать вопрос, на который я заранее знаю ответ.

Сука, может сменить агентство и девочек из Рима возить?

— Тебе не кажется, что это выходит за рамки должностных обязанностей горничной? — спрашиваю достаточно резко.

— Нет, не кажется, — отвечает она. — Вам будет намного комфортнее в собственном доме, если этот комфорт будет создавать тот, кто хорошо знает ваши предпочтения.

— Ладно, допустим, — допиваю чай и отставляю чашку. — А теперь скажи, зачем это тебе?

— Что, простите? — хлопает ресницами.

— Не придуривайся, — морщусь, — ты могла устроиться в любое другое место. Но ты пришла именно сюда, в особняк. Зачем? Почему тебе понадобилась именно эта работа?

Роберта молчит, отводит глаза, затем снова возвращается взглядом к моему лицу.

Дожимаю.

— Ты молодая современная девушка, нахера тебе вот это «дон», «синьор»? Пердун Луиджи, который тобой помыкает? Я, который может тебя трахать где хочет и когда хочет?

— Это из-за Рафаэля, синьор, — отвечает она, понижая голос. Теперь он звучит монотонно и глухо. — Я могу работать через неделю, а свободную неделю проводить с сыном.

— Ты говорила, он ходит в детский сад?

— Это специализированная группа. Она часто на карантине, потому что дети болеют. А на няню у меня нет денег. И не каждая может справиться с моим ребенком.

— А что с твоим ребенком не так? — спрашиваю удивленно.

— Вы не заметили? — она кажется уязвленной, и это меня еще больше удивляет. — Он слишком активный, не может усидеть на месте, ему все время надо куда-то бежать. А ему нельзя.

Она замолкает, переводит дух. Кусает губы. Сейчас расплачется?

— Нельзя? Почему?

В груди словно наваливается тяжелый камень.

Мне не хочется это услышать.

Но я это слышу.

— У Рафаэля врожденная недостаточность митрального клапана. Это...

— Я знаю, что это, — обрываю ее, — у моего брата был такой же диагноз.

Камень давит, ворочается. Больно, сука.

— Вашего брата нельзя было оперировать, синьор, — голос Берты звучит все тише. И глуше. Он словно отдаляется, и я наклоняюсь вперед, чтобы лучше слышать. — Раэлю можно будет сделать операцию, когда ему исполнится пять. До этого времени нужно его ограничивать, следить, чтобы он не носился как угорелый. Вы же видели, какой он...

— Видел... — мне почему-то становится тяжело говорить, я еле ворочаю языком. — Тебе следовало не устраивать со мной долгие переговоры, а сразу все рассказать, Роберта. Завтра же отвезем ребенка в клинику, его обследуют... Я оплачу все лечение.

— Спасибо, синьор, я уже обследовала его в хорошей клинике. У меня есть деньги, бабушка оставила мне небольшое наследство. Мне нужна работа и возможность быть рядом со своим ребенком. Чтобы он был у меня на глазах... — она говорит, а ее голос отдается в голове эхом.

Будто там пустота. И картинка плывет.

Пиздец. Что со мной.

Мотаю головой, пытаясь навести резкость и убрать фон.

— Я завтра поговорю с Луиджи, он переведет тебя на другой участок, где ты будешь максимально разгружена. Займешься сыном, а я бы все равно хотел, чтобы мой доктор посмотрел ваши результаты обследования.

И покачиваюсь, теряя равновесие.

— Спать хочется, пиздец. Что-то я ушатался, — бормочу. Роберта подхватывает меня под руку, подставляет плечо.

— Нет, нет, синьор, если можно, я останусь на этом участке. Здесь ничего сложного, а оплата на порядок выше.

С трудом соображаю, мозги кажутся клейкими и липкими как липучка. Хер ее поймешь. То надо деньги, то не надо.

Но что у малого Рафаэля такой же диагноз, как у моего брата Маттео, — это полный пиздец. Так не должно быть.

Ладно, завтра разберусь. Опираюсь на худенькое плечо. Ну нет, нельзя, я же ее сломаю.

Переношу вес на другую руку и упираюсь в стену.

— Держитесь за меня, синьор, — пищит из-под руки Роберта. Наклоняюсь к ней.

— Не бойся, я с тобой спать не буду, — хриплю.

— Я и не боюсь. — отвечает тихо.

Ну и ладно.

А дальше замыкает.

Милана

Феликс заваливается на меня, и я чуть не складываюсь пополам под его тяжестью.

Господи, какой же он неподъемный!

Как хорошо, что мы почти возле кровати.

— Еще немного, синьор, — шепчу, опасаясь называть его просто по имени. Хотя так хочется...

Толкаю неподвижное мужское тело к кровати, он по инерции делает еще пару шагов. Падает на постель, и я с облегчением забрасываю по одной его массивные мускулистые ноги.

Жесткие волоски щекочут ладони, но стараюсь не отвлекаться. Дальше остается только стянуть с него полотенце.

Замираю...

Не знаю... Я не готова...

Я не за этим пришла...

Может, пусть так лежит?

Но полотенце влажное, ему будет некомфортно, а я тут распиналась...

Берусь за края, раскрываю...

Сердце больно дергается при виде тонких шрамов на бедре возле паха. Там, где у Феликса была парная брачная татуировка. А у меня есть до сих пор.

У меня не хватило духу вывести. Я так и не смогла. А он смог. Осталось только чуть заметное затемнение. И шрамы. Откуда они?

Догадываюсь, откуда, и холодею.

Он пытался срезать татуировку. Возможно, мачете. Да нет, скорее всего. Чем же еще?

В груди печет, будто там все посечено этим мачете. Заново переживаю боль, которую заставили нас с ним пережить в утро, которое должно было стать самым счастливым...

Чуть ощутимо касаюсь шрамов, глажу.

И в этот момент почти ненавижу Арину.

Тебе так трудно было его полюбить? Зачем ты ему три года морочила голову, если все равно вышла за другого? А он и ребенка твоего, наверное, любит. Какая же ты дрянь...

Но когда разматываю полотенце полностью, мысли об Арине вылетают в один миг.

Господи, я и забыла, какой он. Какой он красивый мужчина — мой муж...

Усилием воли заставляю себя перестать пялиться на член Феликса. Ладно, не только на член. На все его тело.

Сногсшибательное. Загорелое. Мускулистое.

Выдергиваю из-под Феликса полотенце и накрываю его простыней. Удобнее укладываю голову на подушку. Не могу сдержаться, чтобы не подержать в ладонях колючий затылок чуть дольше, чем следует.

Хочется гладить, трогать, пробовать. Наклониться и коснуться губами.

Но я не имею права.

Пока он не спал, я не смела. А сейчас...

Хочет ли он? Надо ли ему это? Что ему вообще надо от прислуги? Покорный и услужливый секс, как прописано в договоре? Или... вообще ничего.

Я знаю ответ. Феликс сказал правду, он не станет спать со мной. Я ничем его не зацепила.

То, что у него была эрекция — это всего лишь физиология, он просто рано отпустил эскортницу. Он слишком темпераментный и требовательный мужчина.

Но он ни за что не станет довольствоваться горничной. Он себе просто этого не позволит.

И я уверена на двести процентов, что он не позволяет себя целовать девушкам из эскорта. Как не позволял это делать Аян. Потому что в его сердце другая.

Так что я не стану вести себя как воровка, я и так пришла сюда, чтобы украсть. Только не для себя, а для нашего сына.

Возвращаюсь к двери, закрываю изнутри на замок.

Дон вполне может запереть спальню, чтобы заняться сексом со своей горничной. Кто посмеет проверить?

Никто, даже старая ворона Луиджи.

Отворачиваю подол платья, там у меня вшит потайной карман. Достаю перчатки, салфетки, пропитанные антисептиком, пробирки.

Беру «бабочку» — тонкую венозную иглу с мягкими крылышками. От нее почти не виден прокол.

С внутренней стороны плеча, чуть выше локтя нахожу вену. Протираю кожу антисептиком, делаю глубокий вдох...

Игла входит легко и безболезненно, Феликс даже не шевелится.

Отработанными до автоматизма движениями наполняю одну пробирку, потом вторую. Медленно, чтобы не причинить вред.

У меня есть время.

После того, как обе пробирки запечатаны и упакованы в контейнер, аккуратно протираю место прокола антисептиком и прижимаю салфеткой.

Теперь там только маленькая точка, и та почти не видна. Утром Феликс точно ее не увидит, даже когда пойдет в душ.

Я взяла всего сто пятьдесят миллилитров, для здорового взрослого мужчины это около трех процентов от общего объема. Он и не заметит, проснется наутро бодрым и заряженным.

Завтра я отвезу пробирки в лабораторию. Из этого объема получится примерно восемьдесят миллилитров плазмы — этого хватит на одну поддерживающую процедуру.

Ее очищают и готовят для введения Рафаэлю примерно раз в три недели. Иногда хватает раза на месяц.

Моя не подошла сразу, у него началась сильная аллергическая реакция. Донорскую тоже, сколько перепробовали, реакция одинакова — слабость, сыпь, иногда температура.

Мне так и сказали в клинике:

— Попробуйте найти более подходящего донора. Желательно из ближайших родственников. Мужская линия — в приоритете. Если есть возможность, лучше чтобы это был отец.

На тот момент я уже прошла трехмесячные базовые медицинские курсы для домашнего ухода. Так что медсестра Айше Демир — очередное воплощение в жизнь, предсказанное Авериным.

Я уже давно перестала считать, сколько сбылось его предсказаний.

Вечная Апполинария...

Было наивно и глупо надеяться, что наркоз и все те события не повлияют на беременность. Но я правда надеялась. Мой малыш родился с врожденным пороком клапана сердца. Но это могла быть как наследственность Винченцо, так и побочный эффект тяжелого наркоза или приема препаратов во время беременности.

Это даже прописано в моем анамнезе. А я и не заикалась о транквилизаторах Аверина. И снотворном, которым усыпили нас с Феликсом. Одного наркоза было достаточно.

Так что я смирилась. Меня убедили, что операция исправит недостаточность, и мой малыш будет здоров.

Тетушка Лоренца разохалась, когда приехала меня навестить, и сразу же вывалила тайну болезни Маттео Ди Стефано.

А я когда слушала, понимала, как мне повезло. Маттео нельзя было оперировать в раннем возрасте, врачи ждали, пока он сам вырастет и подрастет сердце. Слишком узкий доступ, нестандартное расположение, высокие риски того, что он не проснется после наркоза.

Лоренца свистящим шепотом рассказывала, как настаивал на операции дон Винченцо и до последнего сопротивлялась донна Паола. И как она потом быстро ушла за сыном. Не простила себя...

Я искренне жалела Маттео и донну Паолу и в то же время радовалась, что у нас все не так.

Вот только слишком неусидчивый и подвижный у меня рос малыш. Я не могла за ним уследить, иногда буквально приходилось не спускать его с рук, чтобы он не активничал.

Это началось недавно. Сначала у Раэля носом пошла кровь. Он показался мне вялым, сонным, и я побежала в больницу.

Гипоиммунная форма апластической анемии с эпизодическими вспышками — такой прозвучал вердикт врачей. Я выслушала много медицинских терминов, но все сводилось к одному.

В организме моего ребенка периодически происходит сбой, и тогда вырабатывается меньше клеток крови, чем обычно. Это и приводит к быстрой утомляемости, носовым кровотечениям, а может и к обморокам.

Причина все та же — наркоз и антибиотики во время беременности.

При правильной поддержке организм может восстановить кроветворение сам. Но если не поддерживать, мы можем «провалиться» в тяжелую форму.

— Молитесь, синьорина, — сказал мне доктор, — молитесь днем и ночью, чтобы все осталось как есть. У детей функция костного мозга постепенно может нормализоваться с возрастом. Сейчас главное подобрать максимально совместимую плазму.

Домой я шла медленно, наверное, полдня.

Раэль уже бодрый и здоровый бежал впереди и здоровался со всеми прохожими. Ему бесконечно умилялись, улыбались, останавливались, чтобы заговорить или чем-то угостить. А я плелась сзади и понимала, почему ноги отказываются меня нести.

Потому что здесь и сейчас начиналась моя дорога к дому Ди Стефано. К тому, о ком я поклялась забыть. И никогда не вспоминать...

Если плазма Феликса подойдет, я буду принимать решение, как действовать дальше. Если нет...

Если нет, нам нечего здесь делать.

Аккуратно сворачиваю систему с иглой, прячу в карман вместе с пробирками. Здесь ее выбрасывать нельзя. Я ее промою, порежу на мелкие кусочки и выброшу, когда повезу пробирки в лабораторию.

Прежде чем забрать поднос и уйти, пробую пульс. Кладу ладонь на влажный лоб. Наклоняюсь, прислушиваюсь.

Феликс дышит ровно, цвет лица у него не изменился.

Он близко-близко. Такой родной, когда спит. Такой любимый...

Сердце гулко колотится где-то в гортани.

Я не Аян и не эскортница. Я все-таки жена. Пусть уже нелюбимая...

И я все-таки не могу удержаться.

Буквально на секунду прижимаюсь губами к сухим твердым мужским губам. Затем скольжу ниже и уже чуть надольше и безопаснее — к мускулистому покатому плечу.

Утыкаюсь в него лбом.

Мне так было без тебя тяжело, Феликс. Если бы ты только знал, как мне было тяжело.

И насколько тяжелее теперь будет...

Сглатываю, быстро поднимаюсь с пола. Беру поднос, выхожу из спальни и плотно закрываю локтем за собой дверь.