(не) измена, (не) развод

Глава 47

Это он тоже умел как никто другой – одним-двумя словами обозначить что-то так, что больше никаких уже не нужно. Подчеркнуть суть, высветить ее мощным прожектором.

Семейная грязь…

Да, это была именно она.

Семейная грязь – это не только измена. Муж и жена, как ни крути, не кровные родственники. Даже наличие общего ребенка делает их родными лишь номинально. Семейная грязь – когда предают самые близкие. Когда отец склоняет к сексу дочь, свекор спит с женой сына, одна сестра рожает ребенка от мужа другой. Когда внук крадет бабушкину пенсию, когда братья и сестры с отвратительными дрязгами делят в суде наследство родителей.

Когда сын убивает отца, сваливает вину на брата, а мать встает на его сторону…

Проснулась и завопила Маруся. Я поднялась, папа погладил меня по плечу и ушел в ванную.

Как часто бывало, Марусе передалось мое состояние. Она сосала нервно, похныкивала, теряла сосок, хватала его снова, прикусывая зубами. Обычно кормление действовало на меня умиротворяюще, но сейчас показалось пыткой. Потом она долго не могла уснуть, хныкала, возилась, сосала палец. Когда наконец угомонилась, подбежало к полуночи.

Родители уже спали. Я снова вышла на кухню, заварила чаю, села за стол. Пискнул телефон в кармане.

«Лер?»

Да, я же обещала написать.

«Леш, давай завтра. Я просто как говно на лопате».

«Что, съели мозг? Все так плохо?»

Я не знала, что ответить. Понимала, он будет психовать. Потому что неизвестность хуже всего. Но сил действительно не было. Ни рассказывать, ни обсуждать. Да и что обсуждать? Как? Я не представляла.

«Я не понял только, ты отцу рассказала? Обо мне?»

«Нет. Он все это знал. Не знал, что ты – тот самый Сташевский. Вообще твою фамилию от тебя же и узнал. Он правда такой. Всегда выясняет, с кем имеет дело. Наверно, у него большой пакет акций ваших».

«Фамилию напомни. Ты говорила, я забыл».

«Казаков. Сергей Витальевич».

Три точки плясали долго, потом прилетело:

«Миноритарий. 5%».

«Это много или мало?»

«Ни на что не влияет, но в целом прилично».

Мне сейчас абсолютно не было никакого дела, сколько у папы акций комбината и влияет ли он на что-то там. Я просто уходила от темы. Но маневр не удался.

«Так что, Лера?»

«Леш, пожалуйста. Я реально не могу сейчас это обсуждать. Он просто сказал, чтобы я хорошо подумала».

«Вот как? Ну ладно, думай. Спокойной ночи».

«Спокойной».

Я положила телефон на стол, лбом легла на сложенные руки и тихо заскулила. Чтобы никто не слышал.

Почему-то настырно в голову лезло, как будто я вышла за Лешку замуж, Маруся подросла и задает вопросы – про отца, про отчима. И что ей сказать? Нет, можно, конечно, ничего не рассказывать. Но, как я уже не раз убедилась, молчание – золото, а умолчание… совсем нет. Самая неприглядная правда рано или поздно все равно вылезает, хоть ты ее под асфальт закатай.

Семейная грязь – она особо липкая и вонючая, от нее не отмыться. Даже лезть в нее не надо, достаточно рядом постоять. Лешкина девушка, я не запомнила ее имя, она это поняла. Она ведь ни в чем не виновата была, Лешка ее и не винил. Почему-то я не сомневалась, что их отношения закончились по ее инициативе. Просто она не могла в этой грязи оставаться. И избежала намного более худшего.

Самым разумным было бы и мне отойти в сторону. Пока еще не поздно.

Или… уже поздно?

Да, я боялась заглядывать в будущее, особенно учитывая свой мутный статус. Но вот сейчас представила, что мы расстались, и словно ножом полоснуло по сердцу.

- Лерка, ты что, и не ложилась?

Я вздрогнула, будто выпала из какого-то безвременья. Часы показывали половину четвертого. Папа стоял на пороге в домашних шортах. Он и в шестьдесят выглядел получше, чем многие тридцатилетние: крепкий, подтянутый.

Покачала головой, локтем чуть не спихнула кружку с остывшим чаем. Папа подошел, сел рядом, обнял за плечи.

- Послушай, Лер, я ведь не пытаюсь тебе что-то запретить, ни от чего не отговариваю. Ты взрослая, самостоятельная. Просто прошу хорошо подумать. Чтобы принимать решения с открытыми глазами. Ты сейчас изнутри и так вся ободранная, да еще и ребенок.

- Пап… - Я покачала головой. – Ребенок не «да еще». Ребенок в первую очередь. Но… я его люблю.

Это вдруг сказалось. Само. Легко – но горько.

- Тогда тебе ничего не страшно.

- Нет, пап, страшно. Еще как страшно. За себя, за Маруську. И не говори то самое, что боящийся несовершенен в любви. Это про другое.

- Дело не в нем, Лера. Дело в тебе. Когда ты привела Егора, тебе бесполезно было что-то говорить. У тебя уши песком были забиты. Ну сказал бы я, что он мутный и что до старости останется подростком, у которого свое «хочу» всегда на первом месте. Ты бы услышала? Нет. Ну что ж, у каждого свои ошибки, на чужих никто не учится. Хотя бы уже только потому, что они чужие. Правда, многие и на своих не учатся. Алексей… он другой. У Егора грязь внутри, а у него – снаружи. Не сам извалялся, его изваляли. Но она навсегда останется. Хотя его вины нет. И вот, опять-таки, дело в тебе. Сможешь ли ты быть рядом? И страшно тебе не потому, что мало любишь или сомневаешься, а потому что на тебе ответственность. Страшно принять неверное решение.

Я уткнулась в его плечо, шмыгая носом.

- Ну все, все, Лерочка. – Он погладил меня по голове. – Ложись. Надо поспать, а то скоро уже Муся проснется. Утро вечера мудренее.

- Уже утро, - вздохнула я.

- Нет. Еще ночь. Час быка. Самый тяжелый час. Ночь темнее перед рассветом. Ложись и не думай сейчас ни о чем. Просто скажи себе, что надо спать.

- Спасибо, пап! – Я поцеловала его.

Маруся спала, скинув одеяло, с пальцем во рту. Я укрыла ее, вытащила палец. Разделась, легла и попросила, глядя в темноту:

- Пожалуйста, пожалуйста, пусть все будет хорошо!