Не расти у дороги...

НЕРВЮРЫ ИЗ БАМБУКА

Эге! А это уже школа. Похожа на настоящую. Не родня той, что окончил Потехин. Хотя почему, собственно, не родня? Та была имени Крупской, а эта имени Ленина. Бедновато жила старая школа: сорок душ на тридцать метров площади, кукольные парты, ломберный стол и вольтерьянская табуретка для учителя, на стенах — таблицы, намозолившие глаза. На первых партах сидят первые, на последних — последние. Первые преданно смотрят в рот учительнице, последние смотрят на улицу. В тесноте, но не в обиде жили. А здесь один спортивный зал такой, что в нем всю старую школу поместить можно было...

В новой школе Гошка сразу же почувствовал себя маленьким и затерянным. Лестница широченная с перилами, некогда бронзовыми, а ныне железными, коридоры сводчатые, высокие, один гаркнешь, и то эхо раздается, а если сто двадцать человек из трех классов гаркнут... Понимать надо. По три класса в каждом коридоре, а этажей — три, это только на одну улицу выходит. Окна огромные, полкласса на одном подоконнике умещается. Батареи для отопления и сортиры на каждом этаже, паркет опять же.

Мама очень гордилась, что ей удалось устроить сына с его скромной успеваемостью в эту школу. А почему со скромной? В четвертом классе Гошка всех удивил. Даже для самого себя на удивление он быстро вышел в очхористы. Даже дроби, и простые, и десятичные, одолел. Правда, он и до сих пор не понял, чего и зачем дробить следует? Целое-то все-таки лучше, чем дробленое. Ну, рис, например, зачем его дробить-то? Так ведь и ему спокоя от людей нет — взяли и дробленку сделали. Не понял, но вызубрил и дроби, и проценты, а всякую там чепуху разговорную, это и подавно он всегда на «хорошо» отвечал.

Мама от радости замирала, когда ей директриса Нина Александровна Бакенева говорила: «Способный мальчик, очень начитанный, но...» Про «но» пока не будем, дойдет и до него очередь. Мама-то радовалась новой школе, а сын не очень. Школа была образцово-показательной, базовой, опорной, подшефной и еще какой-то там, и, исходя из этого, каждый ученик должен был быть образцово-показательным, базовым и опорным. Взрослые забавляются, в термины играют, а ученики отдувайся. Ладно, друг Чуня утешил, его уж два раза из образцовых вышибали, но опять принимали, талант потому что. Еще никаких магнитофонов в ту пору изобрести не успели, а у него бормотофон работал так, что все учителя удивлялись. Тоже был способный мальчик, но...

Наталья жила теперь в новом доме, напротив кино «Модерн», она уже в девятый класс перешла и в городской сборной в волейбол играла. Везет же людям, если ноги длинные. И пренепременно она здесь же попыталась взять шефство над Гошкой. Долго тараторила про всякие там традиции, про комсомольский задор и железную дисциплину, про тернистые пути к вершинам знаний. Опять же Чуня выручил, он тоже ее слушал, слушал и спросил: «А ногти красить — это тоже традиция? Ну, и чеши отсюда к своим дылдам волейбольным, оставь ребенка в покое».

Для начала впороли по уколу, не то от ангины, не то от скарлантины. Привили оспу на правой руке, на левой уже была привита, выдали талоны на горячий завтрак, велели всем постричься под полубокс и познакомили с классным руководителем.

Чуня уже все пронюхал и поспешно сообщил, что классрук никакой не учитель, а моряк торгового флота и «ШП», что означало «швой парень». Когда классрук вошел в класс, Гошка замер от восторга. Штаны на нем были шире, чем Тихий океан. Клеш из тонкого кастора и отутюженный до лоска, заграничный свитер, а в прорези его узел галстука, больше, чем Гошкин кулак. Впечатляющий мужчина. Он долго стоял молча у доски, сложив на груди руки, как у памятника, и смотрел строго, не допускающим фамильярности взором. Когда класс утих, он весело сказал:

— Здорово, братва! То есть дети. Меня зовут Павел Павлович. Я буду преподавать вам обществоведение, и еще я назначен вашим классным руководителем. А это значит шо? — И, не дожидаясь ответа, пояснил: — Это значит, вы экипаж, команда, а я капитан. За невыполнения приказания буду вешать на реях. Повешенных — в мешок и за борт. Все понятно?

Если говорить точно, то Павел Павлович произносил не «все», а «усе», не отметки, а «утметки», но этот пустяк класс, зачарованный своим капитаном, сразу же простил.

Полистав журнал, учитель неожиданно и весело рявкнул:

— Алиханов!

Алиханов сейчас же вскочил и рявкнул еще громче: — Я!

— Орел! — одобрил учитель. — А почему часто пропускаешь уроки? Во, по всей строке через каждую клетку написано: «н» дробь «б». Это, надо полагать, «не был»?

— Это, надо полагать: не безнадежный! — лихо отрапортовал Алиханов.

— Ну, ну! — усмехнулся новый учитель. — Проверим. Садись.

— Бочковская И.

— Бочковская Ира — это я. Здравствуйте! Я сегодня не готова отвечать, у меня всю ночь и большую часть утра, как и по дороге в школу и даже отчасти сейчас ужасно болит голова. Мама настаивала, чтобы я не ходила в класс, но я, зная, что мы отстаем...

— Отставить, Бочковская. Отвечайте в другой раз кратко: «Бочковская — я!» — и все. Если я задам следующий вопрос — тогда докладывайте подробности. Брошку оставляйте дома. В фартук печенье не класть. Родители кто? Это не ваш папа имел кондитерскую?

— Кондитерскую имели Бортновские. А мой папа...

— Отставить, И. Бочковская. Не забывайте нашей программной песни: «Мы не сынки у маменьки, у помещичьем дому...» Вот согласно ее и придерживайтесь заданного курса. Садитесь.

Пока до Гошки дошла очередь, он уже сообразил, какие ответы нравятся учителю. Отрапортовав — «я», он, преданно глядя на капитана, добавил: «Нам разум дал стальные руки-крылья, а вместо сердца — пламенный мотор».

— Мотор мотором, а почему «плохо» схватил?

— Феодализм с империализмом спутал.

— Нехорошо, Тетехин.

— Нехорошо, — согласился Потехин, — я осознал и готов исправить отметку. А то ведь в мешок и за борт...

Учитель посмотрел на него внимательно:

— А это, браток, нечестно! Шутки надо понимать, и ты понял, что я шутил. Кто отец?

— Я безотцовщина.

— Прискорбно. Однако начнем урок. И с первого же урока начнем непримиримую борьбу за высокую успеваемость и соответственно ей дисциплину, которая как прямо, так и косвенно представляет собой — шо? Поведение.

Обществоведение, дети, — это наука о классах и классовой борьбе, об эксплуататорах и эксплуатируемых. Кто управлял царской Россией? Цари! Повторим, дети, вслух и стоя — усе цари гады!

Гошка с Чуней вскочили первыми и при этом так трахнули крышками парт, что учитель покосился на них. Когда класс дружно прогорланил просимое, из окон театра, который находился напротив школы, начали выглядывать артисты. Возможно, они подумали, что в школе тоже идет репетиция.

В первую же перемену весь класс подражал учителю. Чуня спрашивал у Гошки: «Усе цари хто? Фараоны. А фараоны — шо? Эксплуататоры!» Произносилось это, разумеется, с оглядкой. Павел Павлович понравился всем, даже девчонкам, хотя они и не передразнивали учителя, а, наоборот, увещевали озорников.

Новый историк горел на школьном небосклоне ярко, но недолго. Он искренне ненавидел монархов и по-своему, по-моряцки любил детвору, но из педагогических талантов обладал только одним — громовым голосом. Он с увлечением рассказывал, как владельцы владели рабами, он быстро убедил всех, что между царями и королями нет никакой разницы и охотно рисовал в журнале «оч. хор.». Скорее за бойкость ответа, чем за содержание его.

В конце первой четверти Павел Павлович пришел как-то в класс расстроенным. Накануне на его уроке побывала какая-то тетка в пенсне, которая назвалась — комиссия, и после этого учителю сильно досталось на педагогическом совете. Его ответная речь о пережитках классической царской гимназии в сознании советских шкрабов успеха не имела. «Слово «шкрабы», — въедливо заметил директор, — пора забыть. Вы читали передовую «Правды», там нас уважительно называют советскими учителями».

Братва сразу же заметила, что учитель расстроен, он без обычной бодрости тихо сказал:

— Устать, верблюды! Мы будем и во второй четверти плестись на предпоследнем месте? Или мы взлетим на краснозвездном самолете в стратосферу? Я вас спрашиваю? А может, мы ползем, как пятый «Ж», на черепахе? Шестнадцать неудов за четверть — это, понимаете, как прямо, так и косвенно — саботаж! Нехорошо, верблюды!

В школе на самом видном месте красовалась доска успеваемости всех классов. Но это была не доска, а картина. Не картина, а чудо, она являла собой не только сам дух времени, но и верх, предел воздействия наглядной агитации.

Сверху красовался пузатый, похожий на крокодила с крыльями самолет. Звезды излучали рубиновый свет. Перед ноздрями этого летающего чудовища почему-то стояла серебряная тарелка. После того, как гордый автор картины объяснил какой-то комиссии, что это не тарелка, а круглый след от бешено вращающегося пропеллера, все согласились с ее надобностью.

Ниже самолета мчался по стальным рельсам паровоз «ИС», пуская из низкой трубы густые клубы пара. Под паровозом был автомобиль, в профиль очень похожий на настоящий автомобиль «АМС» с медным радиатором. За автомобилем вздымалась фиолетовая пыль, и, стало быть, несмотря на намертво застывшие спицы колес, автомобиль ехал сравнительно быстро.

Ниже черной траурной черты был нарисован верблюд, впряженный в плетеную арбу, точно такую же, на которой килинчинские татары в те годы возили по городу лук и огурцы. Верблюд был надменный и тощий, хотя горбы его торчали, как вершины гор.

Последней в этом зрительном ряду была изображена черепаха с тонкой шеей и маленькой змеиной головой. Судя по тому, как бесстрашно и далеко высунула черепаха свою голову из панциря, это была любопытная черепаха. Но морда у нее была добродушной, а когда какой-то озорник дорисовал круглые очки, то это сделало ее совсем симпатичной.

Черепаха как бы подмигивала и улыбалась утешающе всем, кто смотрел на нее, а ей надлежало смотреть с презрением, ибо в клетках диаграммы против ее морды располагались самые отстающие классы. Все просто и понятно: лучшие мчатся на самолете, худшие плетутся, как черепахи. Куда? Об этом диаграмма умалчивала.

Класс, в который только что перевели Гошку, к сильно поспешавшим не принадлежал. Он катил себе ни шатко ни валко на верблюде, нюхая клубы пыли от мчащегося впереди автомобиля, и поэтому никто не удивился, когда учитель назвал своих питомцев верблюдами.

— Наша страна, — продолжал «капитан», — строит Днепрогэс и Беломорканал с повенецкой лестницей и построит Комсомольск-на-Амуре вовсе не затем, чтобы наш класс плелся в хвосте.

Через неделю на урок обществоведения вместо него пришел директор с высокой и строгой учительницей. Он помолчал, ожидая, когда утихнет класс, и сказал тускло:

— Стыд и позор! — Директор покашлял, потер переносицу и добавил: — Позор и стыд! В то время, когда страна догоняет Америку, кого догоняет ваш класс «Б»?

— Наш «Б» догоняет шестой «М», — прошептал Чуня, но Гошка толкнул его в бок.

— Педсовет принял решение, — директор вскинул голову и повысил голос. — Да, решение! Бросить на ваш класс самого опытного педагога, Татьяну Васильевну. Она будет вашим классным руководителем. Ясно? И мы надеемся, что вы все, я подчеркиваю — все, приложите силы и выйдете из позорного прорыва. Балабухина, Горемыкин и Печенкина, если вы не исправите до конца четверти все неуды, то речь пойдет о вашем переводе в школу для дефективных детей, с особым режимом. Ясно?

Балабухина и Печенкина сразу же зашмыгали носами, а Горемыкин, сияя простодушием, спросил:

— А дефективным тоже дают талоны на шамовку?

— Что? — не расслышал директор.

— Я сама им все объясню, — сказала наша новая классная дама, — я не думаю, чтобы дело дошло до дефективных. Я всегда избегаю крайних мер. Просто класс запущен, класс не ощущал руководства и разбаловался.

— Вам все ясно? — переспросил директор.

— Ясно! — один за всех ответил староста класса. — А Павел Павлович будет у нас преподавать обществоведение?

— Павел Павлович больше не работает в нашей школе. У вас будет другой преподаватель по этому предмету.

На другой день ужасная проныра и сплетница Танька Балабухина принесла ошеломляющую весть о том, что Павла Павловича уволили с работы за морально-бытовое разложение. С учительницей, с новенькой, добавила Танька. Слово «разложение» она произнесла зловещим шепотом и закатила глаза к небу, что должно было выразить ее полнейшее презрение и к Павлу Павловичу и к учительнице. Попозже придет на урок учительница Гаганова, молодая, увлеченная, и сумеет заинтересовать ребятишек совсем даже не скучной наукой, и даже Потехин попадет в преуспевающие ученики.

Ну, а в тот памятный день...

— Кепско, верблюды! — сказал Потехин способному, но... ученику, Юрию Александровичу Ананьеву.

— Кепско, — согласился друг. — Не мог уж разложиться по тихой. Засыпался. А эта, мама-дама, она нам даст — в мешок и за борт. Селедка ее зовут. Мягко стелет — жестко спать. А чего, махнем, Гошка, в дефективные, мы там среди придурков сразу же взлетим в стратосферу...

Гошка посопел, подумал и ответил решительно:

— Махнем лучше после этого урока на Три Потока за тутником. У меня там в кустах удочка заныкана, сазанчиков половим. Лучше, чем на ботанике-то сидеть. Чашелистики, пестики, тычинки... Семейство сложноцветных — буза.

— Махнем, — ответил, не раздумывая, Чуня.

Если насмешливый читатель упрекнет автора в однообразии: его герой только и делает, что сбегает с уроков на рыбалку, — то это следует объяснить тем, что за городом не было кедровых лесов, тогда бы Потехин сбегал за орехами.

Царь Петр Первый день в день управился — приехал в город ровно за двести лет до Гошкиного рождения. Не встретились. Жаль. Еще неизвестно, кто кому был бы интереснее. Кто из великих мира сего не пожелал бы заглянуть на два века вперед, полюбопытствовать, как произросли семена, брошенные им на ниву истории? Царь приехал 15 июня 1722 года. Не проезжий путешественник, чужеземец, а заинтересованный и властный хозяин взялся за дело с присущей ему решительностью.

Оборона края и земледелие, кораблестроение и судоходство, охрана великолепных в то время дубовых рощ и углубление рек, организация таможни, адмиралтейства и упорядочение рыбных промыслов, садоводство и разведение тутового шелкопряда, городское строительство и наведение общего порядка в губернии. Царь влезал, вникал, вдумывался в любое дело. Это не домысел, об этом повествуют указы, записки и более существенные материальные доказательства его деятельности в виде житных амбаров, птичьего двора (прообраз нынешнего заповедника), бейшлота и первого эллинга — дока, в виде флота и монастырей, вольных и насильственных поселений, домов и церквей — трудно даже перечислить все вопросы, интересовавшие Петра. Слонов он и то взялся из Индии в свою столицу переселять. Царь-то 15 июня прибыл, а уж здесь и первый слон его ожидал. Год в Астрахани слон в кремле-городе потешился, а 13 сентября 1722 года отбыл в Саратов и далее в столицу. И не как-нибудь, лично дворянин Тартаковский, «зверовщик» и 60 солдат его сопровождали.

Нет надобности напоминать, какими методами действовал сей неистовый воитель России: указ и дубинка, царская охранная грамота и плетка — все шло в дело. И как бы ни пострадали не только мужицкие, но и боярские спины, в общем-то все пошло на пользу отечеству. Он ездил и на яхте и на плезир-боте, не брезговал расшивой и рыбацкой лодкой, он лез впереди сопровождающих его лиц напролом — бродом и впрягался в лямку, что не очень нравилось тем же лицам. Главной его целью была подготовка к Дербентскому походу, но побочно он задал столько вопросов и загадал столько задач, что решить их не управились до дня нынешнего. Известное определение, что этот царь боролся с варварством на Руси варварскими же методами, полностью подтверждается за его короткую и бурную деятельность в низовьях Волги.

Петр не очень щедро жаловал ордена и ленты местным властям, он швырял в рожи статистикам и писарям, архиепископу и градоначальнику их малость подслащенные, приукрашенные отчеты и докладные. Как и все умные люди, он страшнее проказы боялся приписок, прекрасно понимая, что самая мстительная форма обмана — это самообман.

Позже пожаловал и другой царь — Александр II. Этого отпрыска хиреющего рода Романовых водили и под ручки и за нос. Он посетил промыслы и ватаги, где ему подсунули благословить новое общежитие для рабочего люда. Он брезгливо откушал бутерброд с икрой и поспешно отбыл, не желая вникать в отчеты и статистические данные. Он поручил это министрам. Крепкая и уже хорошо снюхавшаяся к тому времени братия министров, понимая, что в губернии можно сыскать немало примеров казнокрадства и уступок иностранному капиталу, просто глупостей и явных злоупотреблений, особо вникать в них не стала. Царь остался доволен сопровождающими его лицами, лица тем более остались довольны царем. Он не тянул их за собой в сапогах к броду, в комарье и глухомань.

Теперь, как скупой рыцарь, рассматривая свою коллекцию фактов и цифр, Гошка Потехин не раз взгрустнет и улыбнется. А велика была губерния! К 1718 году в нее входили многие посады, слободы, форпосты, села и деревни и заштатные городишки, такие как Симбирск, Самара, Саратов, Камышин, Царицын, Гурьев (бывший Яицкий городок) и даже Терки по Тереку. Позже ее подстригут, побреют и выделят из нее пять самостоятельных губерний, но Восточная Пальмира, сама как город, не утеряет своего всеволжского значения. Только Нижнему Новгороду будет уступать она по населению. Пятьдесят с лишком тысяч жителей насчитает город к переписи 1860 года, а к 1914 году умножится до ста пятидесяти тысяч. Отливов населения не наблюдалось, а приливы и разливы были ежегодно бурные. По двести тысяч душ стекалось сюда с верховьев Волги, как только начиналась путина.

Старое слово «тургай» уже забудется, а новое слово «путина» придет из бурлацких артелей, но в новом понимании оно будет обозначать весенний и осенний промысел рыбы.

До начала трудов праведных положено было в старые времена помолиться. И молились в 37 православных церквах, в трех монастырях, в армяно-григорианском, в лютеранском и римско-католическом храмах, в восьми татарских мечетях и одной персидской, в двух синагогах да еще в единоверческой и старообрядческой церквах, не считая часовен. Ну и торговля была с размахом — две сотни заведений, не считая лавок, трактиров, харчевен, шашлычных, кабавен и прочих мелких, как ныне говорят, торговых точек и запятых.

В конце восемнадцатого века академик Н. Озерецкий так определит город: «Как русский город он начал свою историю с 1556 года. Он имеет такое выгодное положение, которого в России не только сыскать не можно, но и нет ему подобного. Это город-форпост, это город-купец, смело выдвинувшийся далеко на юго-восток. Два с половиной века он «держал» огромную территорию на юго-восточной окраине Московского государства, служа опорной базой для проникновения на Кавказ, в Закавказье и Среднюю Азию... Отдаленность его от центра способствовала тому, что город прямо-таки со дня своего рождения привыкал к самостоятельности. Главные внешнеторговые связи Московской Руси долгое время были ориентированы на Восток, и через этот город сосредоточивались торговые пути на Кавказ, Крым, Среднюю и Малую Азию и даже Индию».

...Кто знает, кто поручится в том, что, не отжалуй Юрка-Поп Гошке Потехину старинного альбома, и, возможно, по-другому сложился бы сюжет данного повествования. А сама чердачная находка — альбом учителя частной гимназии — сгинула бы бесследно, как частная реликвия, так и не найдя своего продолжателя и летописца.

И все же город — это не дома, а люди. Разные люди: от городских голов до безымянных обывателей, от почетных граждан города до арестантов; одни поджигали дома, другие тушили пожар — все люди. Какое же это многоликое, архисложное и долговечное чудо — народ. Это океан, в котором нет отдельных капель. Да так ли это? Капель-то не видно, когда океан спокоен, но в годину бед, войн, эпидемий и народных волнений он враз дробится. Так и океанская волна, набегая в шторм на каменный утес, крушит его и сама разбивается на миллионы брызг.

Уже в прошлом столетии городские жители так рассыпались, выделились в такое множество ремесел и профессий, что всех и не перечислишь. Кто здесь только не проживал! Ловцы, бондари, кузнецы, котельщики, мастера токарных дел и литейных, каменщики и землекопы, садовники и краснодеревщики, купцы и приказчики, брадобреи и банщики, гимназисты и учителя, банковские служащие и извозчики, коллежские асессоры и цеховые старшины, ученые и содержатели домов терпимости, чиновники разных мастей и рангов, но еще не преобладавшие над производителями, прозекторы и акушерки, нищие и миллионеры — нет, всех не упомянешь.

Нырнем назад, в архивные дебри. В 1842 году родилось законно 646 младенцев мужского пола и 701 — женского, а незаконнорожденных без разбора пола явилось свету 136 душ. Подкидышей в том же году было зарегистрировано 46 человеко-единиц. Законно отдали богу душу — 1642 горожанина, а зарезались двое — один индус и один татарин. Один замерз по пьяному делу, одного зашибла насмерть лошадь. Всего же несчастий со смертельным исходом приключилось за год девятнадцать. Все больше тонули летом, а зимой с мостов падали и расшибались о лед. Вот тут и реши вопрос: когда лучше с моста пьяным падать — зимой или летом?

Пример долгожительства показал Карим Рамазанов, который «умер спокойно после ста шестнадцати лет трудовой и трезвенной жизни». Хотите о преступности в 1842 году? Пожалуйста: «Преступников в возрасте до 16 лет — 36, от 16 до 25 лет — 125, до пятидесяти лет — 145 и старших возрастов — 24».

Любопытно узнать, что первый военный госпиталь был открыт в 1792 году, контора строения домов под управлением поручика Турчанинова учреждена в 1793‑м. Дело об открытии штурманского училища заведено в 1803 году, а общественная библиотека приняла первых читателей в 1838 году. Возраст театра исчисляется с 1810 года, а за двадцать лет до этого уже числится 14 душ актеров мужского и женского пола. Все известно, все перечислены — и гражданские, и военные генералы, и живописцы, и богомазы, и врачи, и повивальные бабки, и даже выпускницы института благородных девиц.

И все же цифры — не люди. Им в лицо не заглянешь, а художник Аргунов только Сапожникова-старшего на портрете изобразил. Подходящее обличье, убери подпись — за Стеньку Разина сойдет. Но сохранились и другие портреты.

Вот дело о розыске некоего Ф. Воробьева. Оный Воробьев стибрил у хозяина деньги и был таков. И газета дает подробное описание: «Приметами Ф. Воробьев таков: росту более среднего, худощав, бакенбарды белокурые, редкие, на голове волосы темнее.

Зубы порченые, гуняв и говорит сквозь зубы. Вида задумчивого, вял и мешковат, но не глуп и имеет просвещение».

Это уж ясно, что не глуп, хоть и задумчив. Задумался и решил: у купца денег много, а у Воробьева их вовсе нет.

Вот и облегчил он хозяйскую мошну. А ведь попался горемыка. Об этом тоже газета сообщила и даже зубы поскалил репортер, уместив в десятистрочную заметку и такую остроту: «... а коль вял и мешковат, то с полицией не тягайся».

Мои коллеги — краеведы и исследователи такими, как Воробьев, не интересуются, им подавай деятелей: Тредьяковского, Суворова, Чернышевского, а Потехин и капельками в океане не пренебрегал. Узнавал, записывал, а то и запоминал устные рассказы, кого застал в живых. Все про детство их расспрашивал, а были они очень разные люди. Очень непохожие: летчик Сергей Николаевич Данилевский (внук рисовальщика Данилевского в известной экспедиции К. М. Бэра), художники Сергей Георгиевич Масленников и Алексей Моисеевич Токарев, учителя Федосия Ивановна Маслова и Евдокия Родионовна Немшонина (о ней еще раз зайдет речь), цирковые борцы-профессионалы Хаджи-Мурат и Николай Тюрин, врачи — профессор Баль Виктор Михайлович и Владимир Иванович Гаврилов, бондарь Крестин и мастер-фотограф Тимофей Иванович Панков, один из первых выпускников рыбвтуза Петр Иванович Егорычев, артисты Любовь Степановна Альянова и Ремизов, садовод Георгий Васильевич Жуков, лесовод — лауреат Государственной премии Орлов и машинист сцены в театре Алексей Иванович Пудовкин, старый большевик Непряхин и шорник завода имени Урицкого Валиевский — все разные судьбы.

В один прекрасный день вдруг сообразит Потехин, что много лет занимался он не то чтобы неблагодарным, но бесполезным делом.

Соберет он тетрадки со своими записями, уложит их в выгоревший и видавший виды рыбацкий рюкзачок и понесет на один из трех протоков реки Кутум, где когда-то лавливал он с Юркой-Чуней двухгодовалых сазанчиков-лапышей, разведет костерок и, наблюдая, как ветер разносит серый невесомый пепел от того, что еще минуту назад было материальным телом — тетрадкой, записью и нематериальным тоже: мыслью, памятью, благодарностью, совестью — не осудит себя. Кому они нужны нынче, бондарь Крестин и актер Ремизов? Нет их, и пепла не осталось. Никому о них знать неинтересно, и память о них умерла в ту же самую минуту, что и они сами. Легли — кость на кость, как их предшественники.

Позже Гошка все же усовестится и, вздохнув, потянет свою лямку дальше.

Представьте себе настроение людей, которые сообщают потомкам: «1728 год. Чума в городе. Погибло более половины жителей. Город как бы осажден. На улицах опасно появляться»; «1858 год. Первого августа начался страшный пожар, который длился шесть дней. Целые кварталы сгорали так быстро и огонь бушевал так яростно, что не успевали спасать не только имущество, но и престарелых людей и домашних животных»; «1893 год. Нет более малярийного края, нежели наш. Он превзошел по числу больных даже Колхиду»; «В городе сильнейшее наводнение. Неисчислимы убытки и потери»; «Господин полицмейстер, почему это, как только дело идет к осеннему похолоданию, все ворье из более северных губерний стекается в наш город? Нельзя ли их переплавлять еще южнее, на Кавказ, к примеру?»

Веселые воспоминания, верно?

Врач, подписавшийся одной буквой «Н», пишет в «Губернских ведомостях»: «Каждый раз холера — это страшное моровое поветрие — начинает свое смертоносное шествие из-за рубежей отечества, и, пока она свирепствует в Дербенте и Темир Хан-Шуре, муниципальные власти пребывают в благодушном настроении, уповая на то, что господь милует. А когда холера, перемахнув грязные калмыцкие улусы и хибарки Форпоста, торжествуя и свирепствуя, пойдет с покосом по центральным улицам города, не щадя ни чинов, ни званий, ни имущих, ни бедняков, те же муниципальные умы спохватятся, что они и хлорной извести не удосужились запасти впрок».

Вот что пишет в очерке «Подводные ветры» Константин Паустовский в 1930 году: «Как сон маньяка, как пыльный пейзаж, написанный выцветшими красками, заалел рядами тусклых фонарей Варвациевский канал. На его горбатых мостах всю ночь скрипели архаические блоки; старики цедили серую воду сетями, похожими на исполинские зонтики, и со злобой плевали в неизменно пустые сети...»; «Старик, с лицом сухим и пыльным — такие лица у всех обитателей Астрахани, предсказал к вечеру «подводный ветер».

Все это очень образно и верно. О «чамре» или «подводном ветре» уже подробно рассказано, но плевались старики потому, что описан конец мая, когда вобла уже прошла, а косяки селедки из-за прохладной воды еще не пошли на нерест. Этот период земляки называют «кошкиндох». Что это значит, я не берусь объяснять, в грубом смысле — время, когда кошки дохнут от безрыбья.

Позже высказал Гошка приведенные выше размышления Паустовскому и передал ему записку от старого газетного волка Бориса Васильевича Николаева, в доме которого он жил. Константин Георгиевич мило улыбнулся, как это умел только он, и извинительно сказал: «...А вы пожурите, пожурите меня в печати. Авось от этого селедки нынче прибавится».

Если МХАТ переселить в Магнитогорск, город не переименуют в Мхатогорск — каждому свое. Моему городу не повезло. Слава его исчезла вместе с предметом славы. Ладно хоть Рыбинском нас не назвали.

«Каждый кулик хвалит свое болото». Пословица всем известна. Случается, что схлопочет себе «кулик», на радость столице, московскую прописку в гнезде с лоджией и уж тогда начнет славить родное Заполярье, Сибирь или Смоленщину. Гошка тоже «схлопотал» себе гнездо. Но прописки не менял. И когда он бредет рано утром по тихим еще улицам, то со спокойствием неизбежного отмечает, что это уже не его город. Ему осталось права на него куда меньше, чем тем, кто сегодня спешит в школу, на работу. И все вглядывается, всматривается он в ребячьи мордашки, все отыскивает кого-то...

Все знайте! Все радуйтесь — сегодня Гошку в газете пропечатали. И бабушка, и мамушка, и дядюшка, и исчезнувший папаша — все знать должны и в школе тоже, чей портрет напечатан в газете «Коммунист». Знай наших! Отпечаток, правда, в газете вышел темноватый, не сразу догадаешься, кто, где и зачем стоит. А кому непонятно, вот, пожалуйста — есть подпись под фотографией: «Организованно идут занятия в авиамодельном кружке Дворца пионеров под руководством опытного пилота, нашего земляка В. Н. Куликова. На снимке (слева направо): В. Малиновкин, В. Пятаков и др. на очередном занятии».

И подпись — фото К. Юлпатова.

К. Юлпатов зазря, кого ни попадя, снимать на карточку для газеты не станет. Он сначала с директором беседовал, записывая что-то, заставил В. Н. Куликова причесаться, сам велел Вовке Пятакову достать пионерский галстук из кармана и узлом его завязать, а потом уж фотоаппаратом целился. Правда, Г. Потехин на снимке есть, а в подписи не упомянут. Опытный фотограф даже объяснил юному пилоту: одну, мол, строчку верстальщики выкинули, не влезла в рамку — бывает. Но вот же он, Гошка, как живой! По маминой кофте узнать можно, что это именно он.

Вовку Пятакова фотограф вперед поставил, он повыше, повиднее, опять же в галстуке, да и модель у него побольше и получше — почти готовая, но все равно — вот он, я! Там, где и «др.».

Тогда еще Потехин не подозревал, что суждено ему на весь век оставаться там, где и другие. Но он особо и не убивается — «и другие» тоже народ хороший. Надежный. И даже инструктор авиамоделизма его тогда утешил: «Всех же в газету не утискаешь. Кто-то и за рамкой должен оставаться. Всегда так было». А фотокорреспондент тов. Юлпатов, когда инструктору карточку дарил, тоже Гошке обещал, что в следующий раз он его обязательно вперед поставит и подпись с него начнет.

Ждет Гошка этого случая. Долго ждет. Вчера только Костю Юлпатова встретил:

— Здорово, богатырь! Как дыра-то в боку? Одна заживает, другая нарывает?

— Ой, не говори, — улыбается Костя. — Весь стал я «БУ» четвертой категории, заплата на заплате...

— А кой тебя черт дернул лезть в наступление? Сидел бы в Батуми, а ты сам в десант напросился...

Посмеивается, придерживаясь за бок, тов. К. Юлпатов: спортсмен, моряк, десантник, фотокорреспондент, инженер, воспитатель мореходки — тоже братва селенская, с Грязной улицы. Сначала лащ, потом — пацан, потом — студент ГИИВТа, потом — десантник и только после этого — инженер. Но это теперь они Костя и Гошка, а тогда — позволь-подвинься! Не Костя, а Константин Сергеевич. А велика ли разница в возрасте — десять лет? Это когда как. Если мне десять, а ему двадцать, то не одни интересы, не одна компания, не одни и те же затеи. Люто завидовал Гошка К. Юлпатову, когда он, взобравшись на самую высокую ступеньку вышки для прыжков в воду на водной станции «Динамо», отталкивался от трамплина, крутил два сальто и гвоздиком входил в воду, головой вниз. А Гошку в то время и на станцию-то не пускали, не только что на вышку. Зло брало, и со зла шли на Коммерческий мост или к Горячке и тоже крутили и ляпались плашмя, так что спина красной становилась. И, оправдываясь, говорили — дело в трамплине.

Странно все устроено в этом лучшем из миров: сначала десятилетние завидуют двадцатилетним, потом семидесятилетние завидуют шестидесятилетним. А чего завидовать-то? Небось стодвадцатилетним никто не завидует. Каждому свое.

И когда теперешний Гошка Потехин находит в бумажном хламе старую газету, то с изумлением рассматривает фотографию, где он стоит, старательно выпячивая на передний план свою авиамодель, будто он поросенка на базаре предлагает. И не завидует он тому вихрастому огольцу в ушитом мамином джемпере. А ну его, это детство, хлопот с ним не оберешься, и повторять его не приведи бог. В шестьдесят лет спокойнее, определеннее и яснее все. Хлопот, правда, не убавилось, но привык к ним.

Да и почета побольше. Стоишь в очереди с «и другими» вместе и вспоминаешь, как тебя в детстве обижали, каждый норовил тебя вытурить из очереди, редко кто заступится. А нынче — позволь-подвинься. Попробуй вытолкай какой-нибудь десятилетний шкет Гошку из очереди.

Вот, правда, если тридцатилетний на ногу наступит и, обдав перегаром, посоветует: «Иди, батя, на улицу С. Перовской, там вашего брата на кладбище без очереди пропускают...» Ну, тогда вспомнишь опять про разницу в возрастах.

Теперь что Потехину? В любой дворец его пропускают, хоть во Дворец бракосочетаний — пожалуйста! Или в тот же Дворец пионеров зайди. Еще пацаны и с песней встретят: «Не стареют душой ветераны, ветераны стареют спиной». А тогда не враз и не просто было попасть Гошке во Дворец пионеров. Все та же успеваемость подводила. Вальку и Вовку Пятаковых уже приняли во Дворец, Чуню и то обещали записать, если он исправит «пос.» по алгебре на «хор.». А Гошке надо было за одну четверть один кол, одно «плохо» и два «пса» исправлять.

Ничего, была бы только цель высокой, — поднатужился и под всеобщие приговаривания: «Вот ведь может, а не хочет» — была и Гошке написана долженствующая характеристика для поступления в желанный дворец.

И вот настал день открытия. Никто не опоздал, и даже некоторые явились с утра пораньше. А так как их никто заранее не пустил за ленточку, не перерезанную, то и подались они на Волгу, где до начала торжеств вывозились, как поросята. А Гошка ничего, при полном параде явился.

После окончания короткого митинга секретарь окружкома партии сказал: «А теперь, юные ленинцы, я предоставляю слово одному из тех рабочих людей, которые этот дом построили своими руками. Вы знаете, что весь город готовился к открытию, много предприятий, и особенно судоремонтный завод имени Урицкого, приняли участие в оборудовании кабинетов и лабораторий. А вот он, Павел Сергеевич Беглецов, рабочий-каменщик, строил этот дом еще до революции для богатого лесопромышленника Губина. Кирпич к кирпичу выкладывал он этаж за этажом и даже мечтать не мог, что не богачам он строит этот прекрасный дворец, а детям рабочих и крестьян. Вот послушайте, что он хочет вам рассказать».

Вперед довольно шустро выдвинулся щуплый старикан в косоворотке и, переступив с ноги на ногу, неожиданно задорным тенорком заявил: «Здрасьте, дети-ребятишки и также их родители и их руководители. А я и впрямь этот дом построил. Не один я, понятное дело. Нас, только каменщиков, здесь работало более тридцати душ. А все же вся там фигурная или карнизная кладка вот этими руками сложена. А вот печи с изразцами не мы клали. Что нет, то нет. И то правда, что когда мы работали, не только я, но и десятники в голову взять не могли, что спустя немного лет дом этот станет пионерским Дворцом. Он и так дворец. А как же? Сколь в нем комнат, залов, приемных, не считая коридоров. На каждый этаж свой плант был, и каждому помещению своя надобность была предназначена. А ведь у покойного Губина и вся семья-то, считая приживалок, была душ на восемь, не более того. Ежели на каждую душу по комнате отвести, и то не более полуэтажа уйдет. А остальные и залы и кабинеты пустовали! Он в наймы квартиры не сдавал, арендаторов гнал взашей. И, значит, мы зазря такой домину отгрохали? Чего же ему пустовать-то? Ну, понятное дело, хозяйская библиотека, кабинет, на каждом этаже свое отхожее место, баня, кухня, сторожу — комнату и прислуге — тоже комнаты отведенные. Еще там, скажем, бильярдная, моленная, еще чего? Как ни крути, а полдома пустовало.

А как стройку закончили, надо было, по старому обычаю, дом-то освятить. Истинно так ранее было. Хоть одноэтажный сундучок на пять комнат построят, а освятить требуется по закону религии — опиума для всего народа. И вот, значит, меня и еще несколько мужиков-мастеров, краснодеревца, паркетчика, кого еще, я уж и не помню, но господин Губин через подрядчика пригласил к молебну.

А чего, разве мы этого не заслужили? Со всем старанием работали.

И я, значит, рожу умыл и в новых кобеднешних портах тоже в гости заявился. Даст бог, полюбопытствуем, доглядим, кто и как там разместился, где какую мебель расставили, какие половики, ковры, то есть, настелили, какие сундуки или гардеропы привезут?

Стоим, молитву слушаем. Вот в этой же самой прихожке, или, как сказать, листибюле, где мы теперь собрались. Ждем, когда нас пригласят вверх по лестнице пожаловать, а то, глянь, и к столу сбочку посадят, угостят.

Ну, а как служба кончилась и все господа и дамы пошли по коврам не спеша, нас десятник отзывает и каждому трешник в зубы. «Вот, мол, вам на угощение от господина Губина. И айда на Пристанскую улицу в любой трактир. Гуляйте на славу и чтобы завтра ни‑ни... без опохмелки». А мы вопрос задаем, а как же, мол, нам оглядеть-то, где и кто как разместился? «Еще вас там не хватало. Не велено». Так я ни разу и не побывал в дому, который сам построил. Это, дети-ребятишки, все доподлинно было, чему я есть полный свидетель и очевидец».

Окончив речь, старикан начал оглядываться и озираться, кого-то разыскивая, а потом вытащил из толпы за руку такого же тощенького мальчишку и победоносно завершил:

— А нынче я привел с собой внука Леньку, вот он, неслух! Он шибко електричеством интересуется. Пробки два раза пережигал, самовар бабке распаял, лампочки все загубил, и его, как активиста-хорошиста, приняли в кружок юных техников. Ты учись, Ленька, всех слушайся! Приглядывайся и смекай, как так електрический ток по проводам бегает, глядишь, от детской забавы и до дела дойдешь. Ну, хоть не директором електростанции, так столбовым монтером станешь. Понял?

И, постучав, как дятел, о вылинявшую Ленькину голову тремя сложенными пальцами, словно он перекреститься собирался, старикан добавил:

— И вы тоже учитесь, кто чему. Да на стенках углем не пишите, ножом подоконники не режьте и к струменту относитесь бережно. Вам, дурачью сопливому, струмент со всех заводов собирали наилучший.

После общего осмотра всех помещений все разошлись по своим кабинетам: радиотехники, электрики, моделисты и музыканты. А Гошку ожидала большая неприятность — его, за отсутствием вакантных мест, записали не в авиамодельный кружок, а в балетный. Еще чего не хватало! Я что, Колька Каширский, что ли, ногами-то с девками дрыгать? Такого срама Потехин выдержать не мог, и, едва сдерживая слезы, он пришел к своему соседу и пилоту Виктору Николаевичу Куликову. От обиды он не мог даже слова вымолвить, а только бестолково повторял: «А вы... а меня... А они... А кто тогда на колокольню залезал? Да! А теперь? Зачем же я тогда все двойки исправлял?»

Руководитель авиамодельного кружка, только что познакомившийся со своей немногочисленной паствой и строго приказавший называть себя «товарищ командир» и никак иначе, был сам очень расстроен. Он сумрачно посмотрел на Гошку и буркнул: «Не ной. У каждого здесь есть свое место, ящик, верстак, а тебе не хватило. Я тебя назначаю уборщиком мусора после занятий, а сидеть будешь рядом со мной. Вот здесь. А потом, если какая-нибудь белоручка вылетит отсюда с треском, — займешь ее место. Все. От винта».

Теперь, когда Потехин проходит мимо небольшого одноэтажного домика, доживающего свой век напротив Казанской церкви на улице Чехова, он ненадолго останавливается возле небольшой мраморной дощечки, на которой высечено: «В этом доме жил Герой Советского Союза Виктор Николаевич Куликов. В 1941—1942 гг. летчик штурмовой авиации, старший лейтенант Куликов В. Н. уничтожил 9 вражеских самолетов, 8 танков, более 700 автомашин и свыше 1800 гитлеровцев. 1913—1948 гг.».