Не расти у дороги...

ИГРА БОЙСКАУТОВ

Существует банальный речевой штамп, заключенный в выражении: «Слепые силы судьбы». Никто не поручится в достоверности этих слов. Скорее слепы мы, а эти самые окаянные силы знают, что делают. Недаром замечено, что точка пересечения двух рядов закономерности есть случайность. Так или иначе, судьбе было угодно свести в бильярдной пана Мишеля и инженера Босняцкого. Первый отнюдь не был обрадован этой встречей, второй, оставаясь внешне равнодушным, проявил некоторое любопытство, угадывая в безногом человеке былого красавца. Оба, продолжая за разными столами игру, делали вид, что не узнали друг друга, до тех пор пока Босняцкий не пошел на сближение.

— Здравствуй, Мишель! Я очень рад тебя видеть, — смутившись малость, сказал Босняцкий, — очень рад видеть...

— Надеюсь, Стива, ты при этом не добавишь — видеть целым и невредимым? От меня осталась только половина.

Босняцкий, который уже справился со своим смущением и сменил мину, улыбнулся и ответил твердо:

— От нас всех осталось только по половине, Мишель. Я благодарю бога, что ты сохранил ее лучшую часть.

— Было не до выбора, — так же недоброжелательно ответил Мишель. — Про меня не скажешь как про тебя: «Он благополучно унес свои ноги». Унося голову, я поплатился ногами.

— При попытке к бегству? — участливо осведомился Босняцкий.

— Почему при попытке? При отчаянном и успешном побеге. Иначе мы бы не беседовали здесь с тобой спустя такое большое время...

Несколько забегая вперед, поясним, что в отличие от пана Мишеля, промышлявшего крупными мошенничествами, Босняцкий был просто игроком. Игра была для него не пагубной страстью, а хорошо и спокойно усвоенной профессией.

В свое время, почитывая на лекциях не относящуюся к курсу литературу вроде «Предмета чистой математики», сочиненного партикулярным учителем Ефимом Войтяховским, латинскую грамматику Цуммита и прочую чепуху, он подчеркнет в «Лечебнике и травнике» преподобного Матвея: «Цветущий юноша, едва коснувшись тлетворного мраза, внезапно увядает, ибо, предаваясь страсти или пороку, он истощает свои силы». Подчеркнет и усмехнется, потому что еще юношей-студентом, прикоснувшись к пороку, он, Стива, отнюдь не увял, а набрался сил. Начав по маленькой с игры в польский банчок, он детально и в совершенстве изучил и другие карточные игры: фараона, ландскнехта, макао, сутолку, очко и даже «девятый вал».

Разглядывая пана Мишеля, Босняцкий сказал:

— Жаль, что теперь ты не можешь играть на бильярде, как бывало...

— Для бильярда нужны руки, — самодовольно усмехнулся Мишель, — теперь я играю лучше, чем играл когда-то. Порой я даже скрываю это. Теперь я не рискую, не горячусь, как прежде, и поэтому всегда выигрываю. Всегда и у кого потребуется, во всяком случае у всех, кто населяет эту маленькую восточную Пальмиру. Тебя я обыграю одной рукой, передвинув только два раза высокий табурет, на котором буду сидеть, а может быть, закончу партию, вообще не сменив места.

— Другому за такую наглость, — сказал Босняцкий, — я, бывало, бил кием по шее, но с «Паном» шутки плохи. Это игрок сверхклассный. И все же я и себя не считаю рангом ниже. Ну что же, гроссмейстер, предлагаю встречу в бильярдной. Надеюсь, и получше бильярдные действуют в этом бывшем Монте-Карло?

Мишель поморщился:

— Не валяй дурака! Ты уже обследовал не только все бильярдные, но и обнюхал всех достойных партнеров. Я предлагаю встретиться в новом бильярдном зале за прекрасными столами, экспроприированными в обществе «Кавказ и Меркурий». Этот зал находится в саду «Водник», который примыкает к старому адмиралтейству. Знаешь где? Не крути, все ты знаешь, и то, что это рядом с древними стенами кремля, который нынче изображает полковые конюшни.

— Здесь все древнее, Мишель, все бывшее, все пыльное, все душное — надеюсь, маркер тоже древний?

— Маркер другой, — многозначительно ответил портной, — но сменились люди и вещи, а дома стоят на прежнем месте. Их не построишь в эскадрон и не прикажешь: «За мной, в атаку».

...Впрочем, автор сомневается в точности приведенного выше диалога. Он при нем не присутствовал и в данном случае собственную память он дополняет фантазией. Достоверно лишь развитие событий.

...Наверно, Гошка проснулся потому, что мела поземка, завывал ветер и скрипели полозья. Он испугался, забыв, где он и что с ним. В темноте он пошарил руками. Сырая земля, на которой он задремал под верандой бильярдной, и ночная прохлада напомнили ему о том, что он не на бабкиной перине и не дома на теплой лежанке. Он испуганно вертел головой, вспоминая, где он. Опять послышался тихий, знакомый свист. Так умел свистеть только пан Мишель. Конечно, это он. И голос его: «Была наша близость безмерна, безгранна... А ныне? А ныне былому неравно — мы только знакомы, как странно...»

— Брось дурацкие романсы. Надо искать извозчика! — Это сказал кто-то другой, отчеканивая каждое слово и слишком отчетливо произнося их окончания.

— Ерунда, маркер скотина, опять наугощался и дрыхнет на ходу, найдем и без него. У Татарского базара всегда дежурят живейные[4] рысаки.

Кто-то перегнулся через перила ограды, всматриваясь в темноту, и Гошка понял, что сейчас ему будет плохо.

Гошка, прихватив узелок, метнулся в кусты, и это его движение было замечено. Человек перемахнул через перила, и через секунду плечо мальчика сжала сильная рука.

— Стой, шпендрик! Что ты здесь делаешь?

— Я ничего. Я спал. Пустите, больно!

— Мишель, зажги спичку. За нами, кажется, шпионят.

Портной схватился руками за перила и с неожиданной ловкостью взлетел на них. Для безногого это было сделать не просто. Босняцкий выволок Гошку поближе к свету. Портной, увидев его, очень удивился.

— Матка бозка! Это же рыжик!

Гошка крутился и пищал, вырываясь из цепких пальцев.

— Какой рыжик? Он кто, шпень? Такие проверяют карманы.

— Побойтесь бога, где вы видели шпану в вышитой мамой рубашечке? Это мой друг и мой сосед. Гоша, что ты здесь делал так поздно? Как ты сюда попал? Да отпусти мальчишку, Стива! Твоими пальцами не только ребенка, волкодава задушить можно.

— Я пришел смотреть на флюгер, — лепетал перепуганный, стиснутый Гошка. — Египетски темной ночью в полном безветрии сам собой должен повернуться флюгер. Это мне звонарь сказал... Вот я и пошел...

— При чем здесь ночь в Египте? Какой флюгер, какой звонарь?

— Ну, наш звонарь. Казанский, дядька Илька. Еще он сказал, кто услышит, как скрипел флюгер, тому будет видение. Я ждал, ждал и заснул...

Пока Гошка все это бормотал, морщился и хныкал, пальцы портного быстро ощупали весь Гошкин узел. Теперь он смотрел на него вопросительно:

— А тряпочки зачем? Или тебе велели их при нужде связать? Тряпочки, тесемочки — если их связать, получится веревка. Да? Зачем тебе веревка?

— Я не знаю ни про какую веревку. Эти тряпки мне мама дала. Бабка из них половик сделает...

— Ну, не хнычь. Расскажи, что еще тебе наплел этот старый дурак, звонарь? Он велел тебе следить за мной по ночам? Да?

— Нету. Он вас совсем не знает. Он просто сказал, когда утихнет чамра, то ночью вон на той башне повернется флюгер...

— Чего он плетет?

— Я догадываюсь. Старый христопродавец рассказал мальчишке местное поверье, а мальчик с фантазиями. Впечатлительный. Он и решил проверить, не наврал ли ему дед-звонарь. Так?

Гошка мотнул головой и снова захныкал: «Вы маме не говорите, что я не пошел к бабке. Она меня отпустила к бабушке, а я убежал... И проспал. Не говорите ей...»

— Ну что ты, фантазеришка. Не скули, мы умеем хранить тайны египетских ночей.

— А дядя не скажет?

— Какой дядя? Дядю ты не видел и не знаешь его. Дяди нет. Сейчас мы поедем домой.

— Не... Нет, я не поеду. Я лучше к бабке пойду. Здесь рядом. Я посплю до утра на голубятне, а утром вернусь домой. А дядя меня не догонит?

Но дяди не было. Он действительно исчез и Гошка подозрительно вертел головой.

— Ну ладно. Все прошло. Пойдем, ты поспишь у меня. «Спи, мой мальчик, спи, мой чиж, мать уехала в Париж...» Да?

Мишель довольно скоро дождался извозчика, лениво плетущегося без седоков домой, и, сунув ему тройную плату, повелительно бросил: «Быстро, но не тряско — на Казанскую улицу, через Коммерческий мост! Пошел!»

По дороге он сидел, барственно развалившись на вытертом клеенчатом сидении пролетки, и, полуобняв мальчишку, умиротворенно и убаюкивающе напевал ему всякую сентиментальную чепуху, которой Гошка не запомнил. Запомнилось мальчишке только одно, как ловко портняжка взобрался на это клеенчатое сиденье. Он словно и не замечал отсутствия ног, их надежно заменяли несоразмерно длинные, по обезьяньи цепкие и очень сильные руки. Опираясь на них, Мишель легко перебрасывал гибкий обрубок своего тела. Волнения ночи, усталость, дремоту — все сняло с Гошки, и он отпрянул в удивлении, когда Мишель, добравшись до дома и оглянувшись, вдруг легко побежал в темноте двора на руках к своему крыльцу.

«Во чудеса, — подумал Гошка, — надо завтра обязательно попробовать, походить на руках».

Каждое утро в семье доктора-дантиста повторялось одно и то же. Софья Борисовна, проснувшись, начинала мурлыкать, как большая сытая кошка:

— Лева, вставай, ясынька, пора идти в школу.

Лева, у которого ноги вылезали не только из-под одеяла, но и через прутья в спинке кровати, вздрагивал от этого мурлыканья, как лошадь, сразу всей кожей, и мгновенно прятал голову под подушку.

Софья Борисовна надевала цветастый халат, долго причесывалась и время от времени повторяла: «Вставай, деточка, не расстрой мамочку».

Все это тянулось до тех пор, пока сквозь жалюзи окна не проникал осторожный, призывный свист. Теперь вздрагивала мамаша и начинала орать завидным басом:

— Я тебя спрошу, босяк, ты начнешь одеваться?

— Софа, что ты орешь, будто на тебя накатило? — спрашивал доктор жалобно. — Ты огрей этого байстрюка, но молча. Зачем тревожить соседей?

— А ты молчи, пиявка моей души!

Софья Борисовна срывала с сына одеяло и гремела на весь дом:

— Встань, персюк! Я к тебе говорю?

— Вставай, вставай, — хныкал из-под одеяла Левка, — что я, заклейменный? Еще рано, у нас училка заболела и не будет первого урока...

— Ты слышишь, Фима? Ему-таки еще рано?

— Боже, — с притворным ужасом отзывается папаша, — это не дом. Это — кагал! Левка, поганец! Вымучил ты всех! Тебя следует учить в хедере, соленой розгой! Нет, лучше веровкой!

Левка, услышав призывный свист, хватался за штаны. Застегивал он их только на верхнюю пуговицу, для вида бренчал рукомойником и засовывал за ремень штанов потрепанный учебник с вложенной в него тетрадью. Софья Борисовна спрашивала более мирно:

— Лева, почему все дети ходят в школу с ранцами и портфелями, с книгами в ремнях, а ты... Где твои учебники и портфель?

— Мама, вы же знаете, что по пятницам у нас только четыре предмета: изо, музо, физо и трудмет?

— Фима, ты понял? У него изо...

— Да, да, — ворчал отец, — теперь это так называют: рисование, музыка, физкультура и труд по металлу — такие уж теперь дисциплины. Так теперь учат. Так теперь надо.

— Я-таки дам ему дисциплину...

Пока Софья Борисовна подыскивала, чем бы огреть на дорогу сына, он уже скрывался за порогом. Оставшись наедине с мужем, она спрашивала грозно:

— Тебе есть дело до семьи? Мальчик на будущий год кончает первую трудовую ступень. Ты думаешь, что делать с ребенком дальше? Я к тебе тридцать три раза говорила, повлияй на мальчика. Что за дружбу он завел с этим голодранцем, который каждое утро свистает под окном? Ты видел, чтобы воспитанные дети свистали сквозь грязные пальцы?

— Софа, теперь такое всенародное воспитание. Теперь нет частных гимназий. Значит, так надо.

— Что надо? Сегодня он заводит дружбу со всякой шпаной, а завтра, не умывшись, залезет ко мне в сумку. Это тебе надо?

Доктор морщился, как от зубной боли, а зубы у него и на самом деле постоянно болели, и пресекал семейное собеседование:

— Софа, займись воспитанием детей сама и дай покой!

— О пиявка моей души! — жаловалась супруга, бренча рукомойником, и опять восклицала с негодованием: — Уже месяц, как не работает водопровод! Тридцать пять раз я ему говорю: приведи лудильщика, почини рукомойник... Нет, с него все, как с паршивого гуся...

Супруг натягивал одеяло на голову и стонал глухо, обреченно и жалобно. Теперь ему было не до сына, не до рукомойника и не до народного образования. Который день дантиста преследовал образ незнакомого человека, который остановил его на улице. Просто так, взял и остановил. Сказал: «Извините, но мне кажется...» И долго смотрел молча. Потом еще раз извинился и пошел дальше, не оглядываясь. Возможно предположить, что дантист рассуждал так:

«Лучше бы он оглянулся, спросил, который час, обругал или попросил в долг. А зачем же так? Зачем смотреть молча? Боже, зачем я снял эту треклятую квартиру? И вообще, это какой-то притон, а не город...»

За окном оживала улица. Трезвонила трамвайными звонками, громыхала тележными колесами и улюлюкала голосами извозчиков. Ах, как горько сожалел Ефим Евсеевич о том, что он так неосмотрительно покинул тихий Бердичев и бросился в бурный поток жизни, который прибил его к этому чужому, шумному и опасному берегу.

— Да, я забыла тебе сказать, — вновь начинала беседу супруга, — вчера приходила мадам Бендараки. Она рекомендует тебе очень серьезных и проверенных пациентов.

— А ты знаешь, — отвечал из-под одеяла Ефим Евсеевич, — кто теперь серьезный и кто проверенный? Теперь я не верю своим пациентам, а не только чужим людям.

— Не скромничай, Фима. Это ты кладешь все пальцы в рот своим пациентам, а тебе палец в рот не ложи. Разве теперь можно отказываться от серьезных пациентов? Не думай, что ты вечно будешь иметь частную практику. Мадам Прутман права, когда говорит, что мы заблуждались, думая, что НЭП — это новая политика, это недолговечная политика.

Пока дантист одевался, супруга трещала неумолчно, но Ефим Евсеевич был далек от ее болтовни.

Нет, не пациенты тревожили его. Пациентов он принимал только надежных и кредитоспособных, с финорганами поддерживал открытые и деловые отношения, золотой фонд, имевшийся у него в обороте, не вызывал подозрений. Но с некоторых пор он ощущал на себе чей-то пристальный взор. Вот так, ни с того ни с сего, но ощущал каждой клеткой, всеми фибрами души, как любил говорить его покойный швагер[5].

Правда, был еще золотой запасец, скрытый от финорганов на черный день, который неразумно было хранить в квартире. Но что, что делать в этом чужом городе, где каждый день чистят не только карманы, но и квартиры.

Если в человеческой душе и есть какие-то там неведомые фибры, то с этого дня они трепетали в душе Ефима Евсеевича, как листва под ветром. Ветер то затихал, то усиливался, и теперь, когда некто неизвестный остановил его неожиданно на улице и долго смотрел на него, не говоря ни слова, доктор безотчетно понял, что дело идет к неприятностям. Больше всего он боялся ограбления квартиры, что случалось тогда частенько.

Портняжка сидел, погруженный в воспоминания. Оконце, выходившее в темный и вонючий простенок, было почти на уровне земли. В него сквозил гнилостный, отдавший плесенью и землей ветерок. Но и это легкое дуновение будило отрадные воспоминания: вот он, сын преуспевающего варшавского коммерсанта Мишка Ставинский, одетый в русскую матроску с широким воротом и форменный беретик, который носят французские моряки, идет рядом с молодой, красивой дамой. Это было у моря? Да, он помнит хорошо подметенный пляж, какие-то полосатые тенты на кабинах и приятный ветерок, который играет разноцветными фестончиками этих тентов. Ах, какой острый, покалывающий щеки ветерок летит с моря на берег, как, косо скользя на крыло, мчатся против ветра чайки, и красивая дама — пани Ставинская, мать юного матросика — декламирует по-русски. Да, его мать русская дворянка, и она поклоняется стихам Ахматовой:

Он помнит, что прохожие поглядывали на них с интересом.

И еще... Огромный дом отца в Варшаве, дом, где только его детская комната была больше, чем весь вонючий флигель, в коем он нынче вынужден проживать, французская бонна, тонкое постельное белье, пуховое одеяльце, ночной халатик и туфельки для дома — все это сказочный мир, похожий на сон.

Сколько ему тогда было лет? Нет, не больше, чем этому маленькому беспородному выродку, который спит, свернувшись калачиком, и вздрагивает во сне, как кутенок. В жилах этого мальчишки течет не чисто польская кровь.

Мальчишка во сне заворочался и подтянул коленки, украшенные звездочками болячек, поближе к груди, и эти детские ножки, которые спокойно и без всяких усилий можно вывернуть, как у вареного цыпленка, тоже ненавистны ему.

Откинувшись к стенке с грязными пятнами на рваных обоях, портной зажмурил глаза, вызывая вновь лучезарный сон своего детства, но вместо этого в глазах замелькали нары этапной тюрьмы, клыкастые морды сторожевых собак и свои собственные ноги, обмороженные до потери всякой чувствительности.

Кто бы узнал теперь в этом, давно живущем под чужим именем портняжке, былого красавца и вольнодумца? Будучи дважды вышибленным из высшего коммерческого училища за участие в студенческих волнениях, он вдруг вообразил себя профессиональным революционером, не очень, впрочем, представляющим цели и задачи революции. У него была одна цель — быть впереди и лучше всех. Ему нравилось выступать на сходках, призывать и любоваться тем, что его слушают. Он думал, что его тотчас же за ораторские способности и прекрасную пышную шевелюру пригласят к руководству, и тогда останется только не прозевать, когда начнется дележка наиболее высоких постов. К сожалению, его наставниками были люди, как и он, не понимающие народных интересов любой революции. Поэтому он на собраниях побаивался немногословных и сердитых ровесников — представителей низших сословий. Ему больше нравились пылкие барышни, с которыми приятно было поспорить о выдуманном Платоном мире вечных и неизменных идей.

Обычно такие споры кончались его скорой победой над барышнями во всех смыслах.

Позже, сочтя себя за деятеля вполне сформировавшегося, он обоготворял то Прудона, то Бакунина и ратовал за отрицание государства, от которого вскоре и пострадал.

Папенька, сходивший с ума от юношеских увлечений экспансивного сыночка, переплатил адвокатам, адвокаты перестарались, и сынок угодил, вместо нелюбимой мамой Польши, в нелюбимую папой Россию, в двухгодичную ссылку. В ссылке он испытал нечто подобное автору «Записок из мертвого дома». Именно тот «народ», за счастье которого он ратовал и ни нужд, ни истинных чаяний которого не знал, помыкал им, обращался крайне грубо, а то и издевательски. Позже он повторит путь многих выслужившихся перед тюремным начальством — раз и навсегда охладеет к политике. Во второй раз красавец и краснобай пошел по этапу уже за крупное мошенничество.

Здесь, еще в царской уголовке, он прошел ускоренный, но полный курс необходимых наук, здесь же завязались необходимые знакомства и непреходящие связи. Увлеченный смолоду теориями Прудона, он уже не повторял его утверждения, что «собственность есть кража», он целиком стоял за собственность и именно тот ее вид, который принадлежал бы ему безраздельно. Он вполне был готов отбыть в Польшу под старое, надежное крыло папаши, но помешала Февральская революция.

... Когда Гошка проснулся, солнце уже светило, но если бы вспыхнули два солнца, ни один из лучей не попал бы в мрачный простенок.

Вспомнив свои ночные приключения, мальчишка заканючил и запросился домой, но Мишель успокоил Гошку:

— Дом рядом, еще рано. Ты лучше честно признайся, зачем тебя носило ночью по городу?

Гошка честно и теперь уже толково признался, зачем он пробирался к кремлевской башне и как попал в бильярдную.

Портной слушал настороженно, но, убежденный ребячьей непосредственностью и фантазиями, отпустил его.

— Иди, раз мать ждет, но не говори, что ночевал у меня. Святая ложь лучше корыстной правды.

Когда мама собирается на работу, к ней лучше не соваться. Наскоро объяснив, где стоит еда, что надо сделать за день и как надо обращаться с керосинкой, она начала причесываться, торопясь на свои полторы службы.

— Ништяк, у меня не закоптит, я эти керосинки знаю. Я им покажу, как коптить, — утешал ее Гошка и, страшно довольный, что все обошлось хорошо и мать уверена, что он был у бабушки, начал напевать только что подхваченную на базаре новинку: «Мама-штруха, вспомни свово сына, третий год, как я гнию в Кеми...»

Услышав уже на пороге этот вопль души, мама всплеснула руками и в который раз принялась объяснять сыну пагубный смысл подобных песен, просить, чтобы он ни в коем случае не шлялся по базарам и пристаням, не водился со шпаной и играл только с Наташей.

И в который раз сын поклялся, что он будет водить с Наташкой хороводы, и распевать «Трусишка-зайка серенький под елочкой лежал».

Оставшись один, Гошка сообразил, что для того, чтобы зажечь керосинку, хватит и одной спички. Значит, у остальных можно соскоблить головки, туго набить серу в большой амбарный ключ. Привязать к ключу ниткой гвоздь, всунуть гвоздь в ключ и трахнуть, держа в руках нитку, гвоздем по стене... Бах! Великолепно, как ружье трахнуло. Где бы еще коробки две спичек раздобыть? И, напевая на тот же мотив: «Как живет селенская малина, напиши, старуха, не темни», Гошка решает, что, конечно, же, его новый друг не откажет ему в таком пустяке.

Портной сегодня в духе.

— Дядя, дайте мне в долг коробку спичек. Мама даст мне на трамвай, а я пойду пешком, а на деньги куплю много спичек и отдам вам.

— А, это ты, пухляночка? Ну как, не досталось тебе от мамы? Нет? Ну и хорошо. А зачем тебе спички? Ах, вот так: трах-бабах, хрясть и вдребезги... Это плохо. Ключ-то может разорваться от серы. Вышибет тебе глаза. Плохо жить без глаз. Нет, с взрывами шутить не надо. Риск — это хорошо, но только ради большой цели, а это — глупая забава.

— А я возьму у звонаря церковный ключ, он здоровенный, прочный и внутри пустой. Его и пятью коробками не разорвешь. И мы вдвоем его как трахнем.

Странно смеется портной, похоже, что его душит кашель, но беззвучный, сдерживаемый и свистящий кашель.

— Вдвоем, говоришь? Так нам вдвоем и достанется от твоей мамы. Лучше я куплю тебе пугач и пробки. Хочешь получить пугач? Как настоящий наган?

— Хочу! — прошептал Гошка, замирая от предчувствия. — Кто же не хочет получить пугач?

— Но пугач надо заработать. Все в жизни приходится оплачивать, моя незабудочка. Ты мне окажешь одну любезность, а я дарю тебе пугач. Идет?

— За водкой сбегать? Я мигом.

— Нет. Сейчас мы с тобой будем играть в очень интересную игру.

Мишель положил на рундук, на котором он сидел, пиджак подкладкой вверх и на него начал раскладывать ножницы, спички, мелок, четыре разные пуговицы, несколько монеток и пачку папирос...

— Вот, моя барвиночка, смотри на эти предметы и запоминай, где, что и как лежит. Смотри долго, внимательно и запоминай все.

— А чего смотреть-то? Я уже все запомнил.

— Вряд ли. Ну, проверим. Закрой глаза и отвернись.

Гошка ойкнул, когда обезьяньи руки портного сжали его плечи и бесцеремонно повернули спиной к пиджаку.

— Ты зажмурил глаза. Темнота. Провал. Ночь. Но в твоих глазах отпечатались предметы. Да? Они скоро исчезнут, но пока ты их видишь, быстро перечисляй. Что лежало на подкладке? Так, правильно. Мел, спички, пуговицы, папиросы. А что нарисовано на спичечной коробке?

— Тама аэроплан с фигой.

— Правильно. А сколько монет? Четыре. Хорошо. А сколько монет лежит орлом вверх? Замечательно — два орла. А как называются папиросы? Восхитительно. У тебя прекрасная память, моя жемчужина, но ты запомнил постыдно мало. Вот слушай, как ты должен мне отвечать: «Я вижу ножницы, портновские, раскройные, никелированные. Они хорошо заточены. Это видно, потому что лезвия их разомкнуты. Ножницы лежат острием ко мне.

Рядом с ножницами четыре монеты. Пятак медный, красный, орлом вверх. Слева от него пятиалтынный серебряный, 1922 года чеканки. Рядом с ним лежит орлом вверх двушка. Ниже ее, ближе ко мне, копейка решкой вверх.

Мелок плоский, сточенный, трехугольный. Середина его грязная, захватанная пальцами. На нижней грани мелка есть зазубринка.

Выше мелка — четыре пуговицы. Две одинаковые медные, позеленевшие. Одна маленькая белая, обшитая материей. Такие бывают на наволочках. Еще большая роговая пуговица от пальто. В ней две дырки, с обрывками ниток. Края пуговицы потрескались и расслоились. И дальше, дальше так же подробно.

Еще лежат папиросы «Сальве». Коробка оранжевого цвета. Бандеролька сорвана, коробку уже открывали. На коробке лежат спички. На этикетке нарисован двухкрылый самолет-биплан, вместо пропеллера изображен кукиш. Ниже черным по красному напечатано: «Наш ответ Керзону». Стоп. Надпись сделана красным по черному. Под коробкой проходит шов подкладки... Вот что ты должен запомнить мгновенно, с одного взгляда. Понял?

— Понял, — пролепетал оторопевший от скороговорки портного Гошка. — А что такое кукиш?

— Кукиш — это фига, которую ты получишь вместо пугача, если ты так дрянно, так небрежно будешь отвечать мне уроки. Попробуем еще.

— А вы пугач мне вместе с пробками купите?

— Обязательно. Два полных кармана пробок. Ты будешь палить во все стороны и перестреляешь всех своих врагов. Это тебе не ключ с серой. А теперь смотри, — портной распахнул дверь. — Смотри на дверь и запоминай все. Все до мелочи. Смотреть ровно минуту...

Через минуту Гошка выпалил скороговоркой, подражая Мишелю:

— Дверь как дверь. Деревянная. Давно не крашенная. Облезлая. Внизу выпилен угол, это ход для собаки, которая недавно сдохла. Ее звали Пальма. Они была рыжая и хромая. Я ей давал сухарь, и она махала хвостом, но сухарь не грызла. Она была очень старая, старая, как вы. Еще у нее было трое щенят: двоих утопили, один кутенок вырос. Он бегает на соседнем дворе...

— Хватит. Ты, хитрец, мне про собаку не заливай. Ты мне про дверь отвечай. Где запор? Какой он — врезной, накладной? Есть ли щеколда, есть ли цепь, стенной крюк?..

— Нет, про дверь — это неинтересно. Давайте лучше попрошу у Наташки игрушки и мы будем их раскладывать. Ладно?

— Что значит неинтересно? Надо. Ты же скоро пойдешь в школу, а потом в спартаковскую дружину или в отряд бойскаутов, или сразу в бригадмил?

— Нет, я пойду в пионеры, им дают красные галстуки. Я буду на дудке дудеть.

— Как на дудке? Это пастух трубит в рожок или в дуду, а тебе дадут медный горн. Ладно, иди в пионеры. Игра бойскаутов — тоже пионерская игра. Каждый пионер, когда он приходит в гости, должен внимательно все рассмотреть и запомнить, как устроена форточка, запоры на окнах, какие замки в дверях.

— А у нас на дверях крючок здоровенный, но если дверь сильно дернуть, то дверь сразу же отпирается. Доктор Коля забивал крючок клинышками и замазкой его замазывал, а он все равно выдергивается.

— Не надо мне рассказывать про ваши двери и про доктора Колю. Ты доктора зубного знаешь и его сына? Вот с ними надо задружиться.

— С Левкой? С ним Поп дружит. Левка сильно задается. Ему что, у него есть велосипед, настоящий. Они богатые, а у нас только ставка и полставки. Но если вы подарите мне пугач, Левка сразу же облезет от зависти и даст мне прокатнуться на велосипеде.

— С Левой надо подружиться. Надо, чтобы он позвал тебя к себе домой. Над быть вежливым с его папой и мамой.

— Не буду я к ним подлизываться. Хотите, я вам расскажу, какие двери у Юрки-Попа? Я у него часто бываю.

— Не надо ни попа, ни дьяка. Надо завести сильную, сильную дружбу с Левой, и, считай, пугач твой. А пока на́ тебе пятак на спички. Почем стоят спички? Полкопейки. Правильно. Сколько коробок тебе дадут на пятак?

— Восемь коробок.

— Почему же восемь? Десять — ты же умеешь считать до семнадцати?

— Нет, там продавщица тетка Фенька. Ух, она и жаба. Всегда, жмотина, нас, лащей, на всем обсчитывает и сама же орет, что у нее сумку украли...

А что, и восемь коробок спичек — лафа. Пошел счастливый Гошка в магазин, но портной остановил его:

— Постой, мое счастье, видишь, котенок облизывается? Ах, какая зверушка симпатичная, просто прелесть. Маленький, пушистый, комочек жизни. Принеси его мне, я его молочком напою. Видишь, какой он красивый — весь черный, а лапки белые, как в носочках. Поймай, принеси его мне. Надо, детка, любить кутяток, котяток и цыпляток. Так вас учит Физка-активистка? Молодец Физка, и мы будем любить котеночка. Да?