Не расти у дороги...

ВЗВЕЙТЕСЬ КОСТРАМИ, СИНИЕ НОЧИ

Вот как это было.

...Каждое утро — начало. Начало дня, надежд и ожиданий — все в зависимости от того, чем закончился день предыдущий. Это только Гошке казалось, что утро это — не начало, а продолжение вчерашних неприятностей. Проснувшись в то утро и разглядывая мокрые пятна на протекавшем потолке, он тяжело вздохнул. Не слыхавший ни разу слова «абстракция», он уже был абстракционистом. Одно узорчатое пятно на штукатурке напоминало ему голову верблюда с армянского кладбища, второй потек смахивал на птицу, другие — так, что-то вроде клякс в его тетрадке. Голова выискивала новые отвлеченности, пока упавшая капля смачно не щелкнула его по лбу. На дворе шел дождь, и очень не хотелось продолжения хождений по разным конторам и новых уговоров, просьб и обещаний.

Целую неделю был Потехин одержим одной, но пламенной страстью: попасть в пионерский плавучий лагерь. Кому-то пришла в голову блестящая идея: взять старую морскую шаланду, размером с большой дебаркадер, выкинуть с нижней палубы посольные лари и превратить ее в две большие спальни.

Второй этаж переделали в столовую и пионерскую комнату, третий залили асфальтом, обнесли фальшбортом, поставили мачту с флагом, и он превратился в место для пионерских построений на линейку, в пляж, солярий, стадион — все, что угодно. Приблизительно так было и в других наземных лагерях, но это все на берегу. А берег — это надоевший Ассадулаевский лес. Да какой там лес? Два десятка сухих коблов, едва дававших тень, а за ними выжженная степь с колючей травой, комарье и неукоснительная бдительность вожатых: «Сырую воду не пить! На ту сторону Волги не плавать! Девочек не обижать! Выходи строиться!» Скукота.

А «плавучке», как сразу же окрестили новый лагерь, предстояло проплыть по Волге под буксирами до самим облюбованных мест стоянки, самим это место благоустроить и, пришвартовав шаланду к берегу, начать лагерную жизнь.

Ввиду особых условий и отдаленности лагеря, отбор кандидатур строжайший: мелюзги — не брать! Всяких золотушных доходяг с детскими и недетскими болезнями — побоку. Младший возраст — подрасти! Старший? С вами греха не оберешься — не брать. Средний возраст? Подходяще, но... Не умеешь плавать — научись! Не имеешь значка «Будь готов к труду и обороне» — отсунься. Ах, вы по всем статьям подходите. Хорошо, но...

И вот это злосчастное «но» всю последнюю неделю омрачало Потехину жизнь. Кроме уже упомянутых достоинств, еще условие: брать только отличников и хорошистов с заверенной характеристикой. Всем взял Гошка — и умением плавать, и активностью, и возрастом, и готовностью не столь к труду, сколь к обороне от него, но вот насчет отличника... Он и на хорошиста не тянул. Правда, от двоек бог берег. Кукшаевич, поморщившись, как от хины, вывел ему в годовых оценках два жирных «поса» по алгебре и геометрии. И эти два «пса» теперь выросли в преграду на пути к мечте.

Гошка за свой страх и риск обегал все пороги и инстанции. Старшая пионервожатая, прочитав длинную мораль и взяв с него два пионерских слова, согласилась дать характеристику о поведении, но успеваемость — власть завуча. А завуч любил Гошку, как мышка кошку. Пришлось идти на поклон к маме. Мама попыталась отговорить его от излишних соблазнов и даже уверила, что в конце лета ей, возможно, дадут отпуск, и тогда... Гвозди бы делать из этих людей! Такой и Гошка. Кремень. Пришлось маме, вздыхая и смиряя самолюбие, идти к завучу самой.

Конечно, этот зануда-завуч запел по старым нотам: «Вы знаете, есть дети, которые бы хотели учиться хорошо, но они, бедные, не могут. Не хватает способностей. А ваш мальчик может учиться хорошо, но он не хочет».

Вот так складывалась обстановка. Печально.

И поплелся Гошка по набережной Кутума, рисуя в уме невеселую картину своего пребывания в военных лагерях вместе с Наташкой, под надзором Нины Петровны. Нет, там меня заставят свободу любить и за алгебру посадят.

— Адук шеди, шерок? — окликнул кто-то Гошку. И хотя мысли его были далеко, он прекрасно понял эту тарабарщину и почти автоматически ответил:

— Уди ан узах.

— Ошорох!

Пожилой казах, сидевший на арбе, покосился на мальчишек, подозревая, что они передразнивают его, и на всякий случай огрызнулся:

— Кулиган! А ищо красным галстух носишь.

Нет, несомненно, это была счастливая встреча. Перед Гошкой стоял как всегда сияющий задором и весельем Колька Жигульский, которого никто, даже преподаватели, так не звали. Не то ласкательное, не то ироническое прозвище Киля пристало к нему навсегда. Понадобилось матушке-природе, в назидание всем занудам и нытикам, вылепить пример натуры неунывающей, общительной, всегда готовой к озорству, к шутке, и, пожалуйте, — перед вами Киля. Киля — это пламенно-красный галстук с поперечным узлом, от этого концы галстука торчат в стороны. Последняя мода — «усы Буденного». Киля — это задорно торчащий чубчик с зализом на лбу — «теленок лизнул», это два хитро сощуренных глаза, в которых отразилось бог знает что, во всяком случае, очень много — почти все, кроме уныния. Киля — это выщербленные два передние зуба и торчащие, как у щенка, готового к проказам, уши, это конопухи щедрые и веселые, и, наконец, улыбка от уха до уха, которая может разоружить любого своей доверительностью и лукавством. А главное — вокруг Кили, по каким-то неведомым и Фарадею физическим законам, существует постоянное магнитное поле, попав в которое, хочется беспричинно улыбаться.

— Потеха? Вперед — и в дамки! Через неделю на Волгу уходит плавучий лагерь. Всем выдают форму за казенный счет, построение не по отрядам, а по батальонам, дисциплина военная, харч — от пуза.

Большего удара Гошка не ожидал, чуть слезы не навернулись. Наверное, даже Киля заметил это.

— Ты чего?

— Меня... меня не берут, — выдавил Гошка.

— Почему? Ты что — плавать не умеешь? Поможем, утопим, но научим.

— Нет, Киля, у меня и значок БГТО есть, и характеристика, я даже за год вперед взносы в Осоавиахим уплатил, а мне фигу под нос. Я неполноценный, у меня два «пса» в четверти. — И Гошка показал свои справки с печатями.

Киля и смотреть их не стал:

— Буза! При чем здесь «псы»? У меня тоже «пес» в четверти, а меня взяли, с условием заниматься в лагерях.

— Тебя-то возьмут... Ты... Ты — Жигульский.

— Думаешь, по блату? Фигу в кубе, помноженную на три. Брательник больше всех орал и на активе и дома, чтобы меня не зачислять. Да не один он решает... — Киля лихо сплюнул вожжой через щербатые зубы и утешил: — Ты не кисни, ты чеши к брательнику, ему ты не родня, он и поможет. Он комответ — тире работник и член комактива, в список не вставит, но слово замолвит. Но сам к нему сейчас не лезь. Он сейчас весь потный, злой и закрученный — дел по кадык. Он хоть тебя и помнит, но по запарке твои хныканья слушать не станет. Ты мамашу настрой, пусть она подъедет: так, мол, и так, мой Гоша — не дитя, а Юрий Кесарь!

— Цезарь, — поправил Гошка.

— Без тебя знаю, мякина! Дуй к мамочке. Она всплакнет, и ты в дамках.

— Она уже всплакивала не раз, — мрачно сообщил Гошка.

Нет, это неинтересно рассказывать, как Гошка молнией мчался к маме на работу, как он клялся, что станет отличником.

В окружкоме комсомола первым, кого Гошка увидел, был Владимир Иванович Жигульский. Он бежал по коридору, весь «потный, злой и закрученный», но Гошку он узнал и даже остановился, и даже похлопал по плечу и сказал:

— Привет! А ты — купорос! Не ожидал. Последнюю вашу стенгазету обсуждали в горкоме комсомола. Это — честь! Скажи спасибо своей старшей пионервожатой. Она все взяла на себя и выговор — тоже. Зачем пришел? Быстро, тороплюсь...

— Я вот... Мы вот пришли просить...

— Понятно, почему-то к нам только и ходят просить и жаловаться. А в окружком надо идти только с предложением или за советом.

— Вот мы с мамой за советом...

— Ах, ты даже с мамой. Приятно познакомиться...

Выслушав мамин рассказ, Володя задумался.

— Да, в райкоме правы. Во все лагеря мы делаем скидку на успеваемость. В плавучий — нет. Дело в том, что лагерь этот для активистов — раз, режим — строжайший, дисциплина особая — два, и отстающие потянут назад. Но, — Володя подмигнул Гошке, — он же, негодник, может быть отличником, но ленится. А на что и наш лагерь, где лениться будет некогда, — раз. Два — он же активист? Он даже прославился этим. Кто играл на горне громче всех на первомайской демонстрации? — Он! И как играл? Военный капельмейстер вздрогнул. Кто выпустил антирелигиозный номер стенгазеты, где, вместо скучной передовой, было коротко сказано:«Бога нет! И не будет — не ждите!» — Он! Кто, наконец, как не Гошка Потехин, пролил кровь из носа в бригаде легкой кавалерии, отбирая у расхитителей на вокзале семенное зерно? — Он! Кто в тире вместо мишени по электролампочке смазал? — Он! Это что — не активность? Мамаша, я вам ничего не обещаю, но заявление давайте. Как так, нет заявления? Нет, уж пусть его Гошка не пишет, а то еще одна двойка прибавится, вы сами, уважаемая, сами...

Центральным телевидением демонстрировалась кинолетопись, где кадры кинохроники показывали и очереди за четвертушкой хлеба, и время коллективизации, и индустриализации — все сохранили операторы с неуклюжими еще камерами. И не только строительство у горы Магнитной, но и часы отдыха и народных гуляний. Промелькнул в них и уцелевший кусочек киноленты о том самом пионерском плавучем лагере, который построили трудящиеся города для своей детворы. Как ни тянулся Гошка Потехин, как ни всматривался в лица мальчишек, стоящих на линейке, ни Кили, ни себя не увидел. Не вошли они в кадр.

...Потеснились, разместились — поехали. Буксир, оттащив шаланду, переделанную в лагерь, повел ее вверх по Волге солидно и осторожно. Как-никак самый дорогой груз — внучата Ильича, будущее народа, смену смене повез. А смена, обряженная в новую форму и досыта накормленная, отмытая, постриженная и довольная, распевает на всю Волгу. Отряд перед отрядом старается.

Нет, по батальонам их все же не разбили, оставили, более мирное, пионерское деление — отряды. Один отряд заливается: «Тот не знает объеденья, кто картошки не едал», другой: «Джон, подшкипер с английской шхуны, плавал семнадцать лет, знал заливы, моря, лагуны, старый и новый свет». Только появилась песня: «По долинам и по взгорьям». И ее не забыли, и уж, понятное дело: «Взвейтесь кострами, синие ночи». А синие ночи, синие леса и небеса — все еще впереди. И главное — предстоящая игра в «красные и синие». Сильно расстроились Гошка и Киля, когда их отряд отнесли к синим. Целый шухер подняли: суслику понятно, что никаких «синих» не бывает.

Есть белые и красные, а кому это надо — беляка из себя изображать?

Шухер быстро подавил Жигульский-старший. Он пообещал их отправить на кухню картошку чистить, да еще и заявил, что они не красные, а рыжие. И вообще, пусть не забывают своих жалостных рож, с которыми клянчили о зачислении в лагерь.

Горны, барабаны, атрибутика, боевые приказы в пакетах — все готово. И оружие — тоже. В основном, фанерные трещотки, имевшие место быть за станковый пулемет «максим».

Об автоматах в те времена и речи не заходило, о них и Буденному, поди-ка, шепотом на ухо говорили.

Задача простая: захватить упрятанный вчера «противником» в гуще леса под строжайшей тайной вымпел. Задача разведки — пронюхать, где он; задача группы нападения, задача группы прикрытия, словом, задач много, и главное — не довести дело до свалки, до драки, и, если посредник-вожатый говорит: «Вас ранили — выбывайте из игры», то надо его слушать, а не скакать с оторванной ногой целую версту, удирая от санитаров.

Нет, это немыслимо — таких родственников иметь, как у Кили. Из разведки их Володя попер, в группе нападения трещоток не хватило, слава богу, в санитары не замели, за неимением значка «БГСО».

— Ну, чего ты расшибаешься, Гошка, — одобрил Киля, — не соскучимся и в группе прикрытия. Пока они там по кустам на пузе елозят, мы на Волгу оторвемся — искупаемся. А противник пусть не задается, мы все равно его обгоним. Я вчера еще кое-чего разведал. Пусть они с компасом по азимуту шастают, а мы с тобой через болото напрямик — атас, и в дамках! Надо только клеенку старую на кухне рвануть. В нее форму завернем и спрячем сверток в арбуз выдолбленный, на башку тоже по половинке арбуза, для маскировки, а если в форме полезем, то вылезем, как черти из болота.

...Играют мальчишки в войну. Давненько играют, как на заре человечества начали, так и не остановятся. И игрушки все обновляются, все наряднее становятся. Недавно один боец лет десяти выскочил из подворотни на Гошку, и «трах, бабах, тэнц» — он уже не орал. Вполне по-современному, не размахивая автоматом и не целясь, оповестил: «Тассс! Вас нет, дядя». Чего шуметь-то? Оружие нынче гуманное пошло: тассс... и ваших нет. Но вот странно, как только войны начинаются и вместо трещоток приходится браться за оружие, игра эта быстро надоедает даже мальчишкам.

Много лет Потехин к делу и не к делу вставлял любимую фразу из любимой песни: «...а вместо сердца — пламенный мотор!» А когда увидел в воздухе, что это за штучка — мотор, объятый пламенем, то сразу перестал зажигаться энтузиазмом автора слов этой песни. Нет уж, путь он лучше стучит, барахлит, даже обрывает мотор — все лучше пламенного. Хоть на вынужденную посадку плюхнешься. Даже на микулинском «М‑38» серии «Ф», на моторе, который вмещал в себя мощность 1750 лошадок и где была разумная, отработанная система пожаротушения, с включением из кабины, никому бы не пожелал он «пламенного мотора». Но это так, к слову. А тогда...

Конечно же, два друга сразу утвердили сверххитрый план.

Бывают люди, у которых вся мудрость и гениальность на лбу как долотом выдолблена, чтобы прохожие не сомневались и дорогу уступали. А Жигульский и Потехин еще и хитрее того были. Друзья воюют, люди как люди: кто охрип от «ура», кто на штанах на дереве повис, кого награждают, кого отпевают — все как на войне.

А этих чертеняк понесло главную задачу выполнять, хотя никто такого задания не давал. Стырим вражеский вымпел — и в дамках! А для этого что — клеенку надо достать? Достали. К болоту незамеченными прокрались. Ну, чем не разведчики? Комарье заживо сжирало, но ни одного комара жизни не лишили, чтобы хлопком себя не выдать. Теперь надо еще пару арбузов с колхозной бахчи укатить. Не на прокорм, не для лакомства. Нужны-то они! Каждый день арбузом досыта кормят, с той же бахчи. Ну, а это для военной цели. Надо — значит, надо.

Здесь задача посложнее. Здесь посредником не вожатый будет, а колхозный сторож. Про него поговаривали, что он с берданкой не шутит. И даже были пострадавшие, которым друзья соль крупного помола из ягодиц, как занозы, выковыривали.

— Ты видишь, где он?

— Кто?

— Ну, сторож. Федот гунявый.

— У шалаша его нет. И кобылки — тоже нет.

— Значит, за копной спрятался.

— Мякина, он кобылу в копну, что ли, затискал?

— Сам ты мякина. Может, он ее приучил по-пластунски ползать.

Сторож Федот, действительно малость гунявый, лошадь зазря мучить не стал. Увидев в некошеной траве два отчетливых следа, он привязал свою карнаухую к кустам и скрадком, как делал это при охоте на уток, пошел по следу. Поначалу хотел огреть кнутом каждого по лопаткам, и дело с концом. Сами полетят быстрее крякашей, и на соль расходоваться не стоит. Но больно уж его возмутил клеенчатый, наскоро сшитый мешок «бойцов из группы прикрытия». «Нет, этих надо в лагерь доставить. Это уже не озорники, а расхитители соцсобственности, — решил он. — Нынче с торбой, а завтра и с телегой явятся».

Без труда изловив героев и не слушая никаких пламенных слов и объяснений, он привел их обратно к карнаухой. Отвязал пару здоровых мешков со спины у лошади, которые заменяли ему седло. И чтобы пленники особенно не трепетали и не разлетелись в разные стороны, каждого затискал в мешок. Перехватил мешки крепким ремнем под гузыри и взвалил их вперевалку на лошадку, чем она осталась очень недовольна.

Самое обидное, что весь план «войны» смешался с первых же минут, как и на самом деле это часто случается. В связи с приездом кинооператора и «красных» и «синих», наскоро очистив и залив йодом их болячки от боевых травм, поспешно выстроили на линейку. А игру перенесли на завтра. Это в наши дни кинооператоров, как мух, от себя отгоняют, а тогда в кино попасть было не легче, чем на Северный полюс.

Оператор за голову схватился, когда в центре построения, у мачты, с флагом, где старались дудеть погромче для немого кино горнисты, вдруг появилась карнаухая, неказистая лошадка с двумя мешками на спине.

Федот по-хозяйски высморкался, заглушая горнистов, поддернул штаны и, деловито развязав мешки, вывалил Килю и Гошку под ноги обомлевшему от радости директору лагеря.

— Вота, — прогунявил сторож, — с поличным и на месте. А вы еще высказываетесь, вы еще сумлеваетесь, что это не ваши лагерные на бахче шкодят. Сельский мальчонка, он битый, стреляный, он разве что ночью заберется, а эти среди бела дня разбой чинят.

Кинооператор был очень недоволен этим дополнительным сюжетом без указаний режиссера. Он топал ногами и нервно размахивал руками.

Директор растерялся, выручил Жигульский-старший. Он быстренько помог упаковать дорогую находку в мешки обратно и велел отвезти их на гауптвахту, чего Федот не понял.

...Грустно перечитывать письма людей, которых уже нет. Не только грустно, но порой и странно. Вся незыблемость мира с его прошлым и будущим вдруг становится сомнительной и условной. Сколько человечеству обещают будущего пресветлые умы? Гарантируют шестимиллионный запас лет солнечного тепла. Ладно. Проверим. А здесь вот тонкий чернильный след пера, оставленный чьей-то рукой. Все равно, кто оставил его — титан или пигмей. Было — и нет. А жалкий след пера остался: «Здорово, рыжухин! Ты, наверное, все еще крутишься в небе? Закладываешь петли, а потом хвастаешься перед девками? Давай, порезвись. Попадешь в военное училище, и наверняка у тебя будет старшина. Обязательно сверхсрочник и обязательно хохол, он-то тебя в строю перед всеми и спросит:

«Як стоишь? Це що курсант, чи энтеллигэнтный чувал з мухами? Дэ пряжка? — Пряжка ниже пупа. Дэ пуп? Ряшка як пряжка, а руки висять як матрусочки... Смирна! Грудь должна быть выпуклой, а не спина. Вы у меня полюбите коханюю строевую подготовку, як вас мама у день рождения не любила... Приставить ногу, отставить разговоры! Два наряда вне очереди!»

Но ты, Гошка, не кручинься. Он хохол добрый, да и ты не последняя мякина. А помнишь, как Володя, мой братец, подбирал нас, вываленных из чувала? Было дело.

Ты, Потеха, очевидно, попадешь в авиационное училище, а в авиации на строевую поменьше налегают. Где я теперь — большой секрет, но я жив и здоров...»

...Курсант Славутского пехотного училища Николай Иванович Жигульский, детская кличка Киля, погиб не в первые дни, а буквально в первые часы войны. И вот тонкий след пера, последнее письмо... Больше от него писем не пришло ни домой, ни друзьям.