Не смотри в мои глаза

Пролог

Скрежет металла, звон разбивающегося стекла, визг шин, рвущий воздух, — всё сливается в какофонию ужаса, в которой невозможно отделить реальность от кошмара. Удар — резкий, оглушающий, с хрустом, будто ломается не только машина, но и всё внутри меня.

Я не ощущаю тела — только глухую тяжесть и оцепенение, как будто меня сковали изнутри. Грудную клетку сдавливает так, будто на неё рухнула тонна бетона, и в попытке позвать кого-то, — хоть кого-то, — из горла вырывается лишь хрип.

Ночное небо висит над мной пустым, равнодушным полотном без звёзд. Я не знаю, в какой момент меня выбросило из машины, но теперь я чувствую, как холодный асфальт подо мной медленно вытягивает из тела остатки тепла и сил. А вокруг — пугающая, вязкая тьма, вползающая в сознание и уносящая за собой всё: звуки, очертания, боль.

Жар от загоревшейся машины постепенно начинает жечь тело; я ощущаю, как языки пламени медленно подбираются к ногам, будто хотят лизнуть за пятку. И почему они не разрывают это удушающее, вязкое полотно тьмы вокруг? Куда делись другие люди, машины, фонари? Где всё? Где жизнь, которая была секунду назад?

Вдруг я слышу — или мне кажется, что слышу — негромкий шорох где-то совсем рядом. С трудом, преодолевая острую боль в шее, словно вонзаются тысячи игл, я поворачиваю голову и в расфокусированной дымке различаю чей-то взгляд. Голубые глаза, в которых отражаются отблески пламени.

Я пытаюсь дотянуться до них, хочу задержаться здесь, пока эти глаза смотрят на меня, словно с мольбой. Они единственное, что удерживает меня в сознании и позволяют бороться с подступающей темнотой. Но тело не слушается, рука остаётся на месте, и я понимаю, что проигрываю — не боли, не огню, а собственному бессилию. Эти глаза закрываются, и вместе с ним падаю я падаю во тьму. Без звука.

Глава 1

POV Ана

Мои глаза сухие. Ни одной слезы. А хотелось бы иметь возможность выплакать этот давящий ком в груди, который словно с каждой секундой все сильнее сжимает легкие и давит на ребра, грозясь разорвать грудную клетку. Ни единого звука. Ни единого стона. Я переношу боль молча.

Интересно, у скорби есть срок давности? Насколько уместно впервые заплакать спустя месяц после похорон? Я пропустила их. У меня не было возможности не просто сказать последнее «я люблю вас» при жизни, но даже после смерти они не услышали мое «прощайте». Почему я осталась? Потому что отец развернул машину и принял удар на свою сторону? Потому что сестра была уже больна и не выдержала повреждений? Потому что у матери остановилось сердце и ее даже не довезли до больницы? Почему я осталась, а они ушли? Хотелось бы верить, что бог милосерден, как учили в воскресной школе, и сохранил мне жизнь, чтобы Майки не остался один, но почему тогда не его родную мать, а меня?

Я могу задаваться этими вопросами на протяжении оставшейся жизни, но я наслушалась достаточно подкастов, чтобы понимать бессмысленность этой затеи, а в какой-то степени даже деструктивность такого мышления. Мне нужно сконцентрироваться на том, что осталось. Черт, легко сказать. Интересно, все эти гуру психологии и трансцендетной реальности сами испытывали то, через что якобы проводят своих клиентов? Они теряли всю семью, оставались с пятилетним ребенком без денег и без работы в свои 20 лет? Они проходили через страх перед службами опеки, ведь квартиры недостаточно, чтобы оформить опекунство. Их отчисляли из университета, потому что они пропустили сессию? Они жили с маленьким ребенком на оставшиеся сбережения, большая часть из которых ушла на покрытие расходов ритуальных агенств?

Порой мне хочется услышать «Ана, нам так жаль» вместо «вы обязаны предоставить жильё», «вас отчисляют», «у вас нет дохода», «у вас нет опыта работы».

Как же я хочу выплакать все эти мысли. Но у меня нет времени на скорбь. Через час мне нужно забрать Майки из детского сада, а сменщица снова опаздывает. Знала ли я еще год назад, мечтая о блестящей карьере журналиста, что меня ждет пиццерия на краю города? Я не жалуюсь, мне в чем-то даже нравится моя работа — когда она в первую смену и среди клиентов в основном дети или семьи. Но по вечерам и ночам тут лучше платят. Но у Марты не всегда есть возможность сидеть с Майки по ночам, чтобы я могла работать. Да и мне не хочется нагружать ее лишний раз. Она и так очень сильно нам помогает. Не родственники, которые по словам Марты, рыдали в три ручья и всеми способами изображали скорбь, ни коллеги отца, 40 лет посвятившего компании и поднявшего ее с колен, ни коллеги матери, которая спасла их от банкротства, ни друзья семьи, детей которых мои родители вырастили вместе с нами за одним столом, ни эти самые дети, которые когда-то звались друзьями.

Я их не виню, жизнь нынче такая, себя бы на плаву удержать. Но неужели мы с Майки не достойны хотя бы вежливого формального «Нам жаль, если что-то понадобится…». Никому ни до кого нет дела. Ты живешь в своей боли, твоя жизнь останавливается, в то время как у других ничего не меняется. И ты ощущаешь себя невидимкой среди толпы, кричащей: остановитесь, неужели вы не видите, что случилось? Неужели вы не замечаете. Как незначителен каждый из нас для этого мира. Вот только для меня эти люди были всем миром. А сейчас вместо них огромная дыра размером со вселенную.

А если я сильно ударюсь рукой, то боль вызовет слезы? Может, тогда я смогу заплакать?

— Ты долго будешь прохлаждаться или все же подойдешь к своему столику? — старый добрый Кил, чей голос действительно способен убить[1] своими децибелами. Он строг, часто придирается по мелочам, но я знаю, что у него большое сердце. Иначе почему он до сих пор терпит меня?

— Прости, уже бегу! — извиняющимся тоном говорю я и, поправив юбку, направляюсь к дальнему столику, за которым сидит группа молодых людей. — Здравствуйте, уже определились с выбором? Что будете заказывать? — произношу в никуда, не глядя на посетителей. Так легче.

— Ана? — удивленное восклицание заставляет повернуть голову к сидящему за столом справа. Ну конечно, а ведь я думала, что день не может стать хуже. На меня с долей удивления, но больше презрения смотрят глаза, которые когда-то смотрели с любовью, ну мне так хотелось верить. А на деле это была блажь, каприз избалованного папенького сыночка, желающего доказать, что может заполучить любую. В те времена я была первой во всем, желанным трофеем. Да, это был еще один мудрый пинок-урок от жизни. Джем, мать его, Холаев.

— Здравствуй, Джемаль. Да, это я. Что будете заказывать?

— Не ожидал тебя здесь увидеть, особенно в качестве обслуги. Хотя чего удивляться, ты же всегда была готова прислуживать. — Он ухмыляется, когда произносит последнее слово. Мерзко. До тошноты. И где были мои глаза, когда я верила, что у нас что-то получится? Когда я не замечала эту надменность в каждом его жесте.

— Кто-то же должен, иначе как быть беспомощным, не способным самостоятельно удовлетворить свои потребности. — Я должна сдерживаться и не грубить посетителям, иначе еще один скандал и я останусь без работы. Стискиваю зубы и хочу продолжить, извиниться, но этот придурок не дает мне возможности.

— Знаешь, ты права, поэтому может после смены твой рот заменит мою руку?

Ана соберись, тебе нужна эта рабо… Джем, облитый огуречной водой из приветственного графина, вскакивает и почти перепрыгивает через стол. Я не могу сдвинуться с места, лишь смотрю, как его глаза наливаются кровью, а лицо перекошивает в гневе. Еще немного, и он меня ударит. Но Джем нависает надо мной, его ноздри расширяются при каждом вдохе:

— Позови менеджера, Ана.

Черт, лучше бы ударил. Интересно, уже поздно извиняться?

Собираю свои вещи, да впрочем их не так уж и много, когда Кил тихо спускается в подсобку.

— Ана, у меня нет выхода, — извиняющимся тоном говорит он.

— Не извиняйся, босс, это моя вина. Мне жаль, что тебе пришлось столкнуться с этим, и я рада, что все ограничилось моим увольнением.

— Возьми, — он протягивает мне конверт, — считай, это увольнительные. Не весть что, но хоть на первое время, пока найдешь что-то еще, должно хватить.

— Кил, я не могу, — отступаю на шаг, чтобы побороть искушение и не взять этот конверт, наплевав на честность, гордость или какие еще чувства причислены к списку высоконравственных. Когда у вас на попечении пятилетний ребенок, очень быстро стирается грань правильного и неправильного, исчезают принципы. — Я уже получила плату за этот месяц. Ты мне ничего не должен, а я кажется разбила чашку. Две.

— Все сказала? Долг свой скромности и честности выполнила? А теперь считай, что я наглый и беспринципный плюю на твои принципы и насильно вручаю тебе этот конверт. Бери. Может, мне потом это зачтется, — хмыкает он и резко пихает мне в руку конверт, задерживает взгляд на моих глазах и, развернувшись, уходит.

Что, и сейчас не заплачу? Нет, внутри скручивает от боли, нос начинает щипать, но глаза как и были сухие, так и остаются. Только ком в груди никуда не девается.

POV Арсен

— Мне плевать, как ты добьешься этого, но в пятницу договор должен лежать на моём гребаном столе, Виталий, иначе ты вылетишь отсюда так же легко, как залетел. — Я ору в трубку, потому что чертова терапия, призванная усмирить мой непонятно откуда взявшийся гнев, ни хрена не работает. Скорость воспламеняемости разгоняется от нуля до ста за какие-то 0,001 секунды. Потому что мир будто сошел с ума и решил испытывать мое терпение. Куда делось понятие ответственности? В какой момент «забота о себе» превратилась в «лень», а «нет ресурса» стало эвфемизмом банального «мне влом напрячься».

Сегодня у меня еще два совещания и такими темпами и с таким настроем я не до живу до вечера и утащу с собой еще парочку слабонервных, которые не выдерживают начальника тирана.

— Мари, сделай мне чай с корицей, — рычу в коммуникатор, хотя изо всех сил стараюсь придать голосу доброжелательность. Ну и как сохранять спокойствие, если нет ответа. — Мари, ты на месте? — Тишина.

К черту! Выхожу из кабинета в приемную, но не застаю своего ассистента на месте. Прохожу в «кофейню», небольшая ниша, оборудованная под миникабинет, в котором стоят стол, небольшой диванчик, чайник и кофемашина. Да, я ж не деспот какой-то и продумал для ассистента и других сотрудников уютный угол, в котором они могут готовиться к расправе, я хотел сказать: аудиенции. У них должно быть место, где они смогут спокойнее дождаться меня часов в 11 ночи. Ну с кем не бывает, всегда найдется какая-нибудь задача, которая не терпит до завтра. Я здесь не частый гость, поэтому провожу приличное время в поисках кружки, заварки и мешочка с корицей, которую лично привез из Дели и просил беречь для особых случаев. Думаю, вы поняли, что корицы особая.

Когда я выхожу из «кофейни», Мари все еще нет на месте. Она, конечно, не женщина-чудо, часто косячит и не особо ответственно относится к работе, но на безрыбье и рак, и раком. У меня был тяжелый период, как впрочем и у компании, поэтому мне было достаточно и того, что часть базовых задач я смог переложить хоть на кого-то. Но в ближайшее время мне придется с ней провести беседу. Чай я допил, а Мари не вернулась на рабочее место. Подхожу к ее рабочему столу — не люблю это дело, я не до такой степени тиран, чтобы контролировать каждый шаг — но тут мне интересно, где пропадает мой ассистент в начале дня. Компьютер отключен, на столе порядок. Даже нет, не так, на столе — пустота. Ни заметок, ни цветных стикеров, ни блокнота.

— Евгения, скажи-ка мне, пожалуйста, где мой ассистент, — сразу же набираю HR и по совместительству справочнику нашей компании, потому что даже не по долгу службы, а по зову сердца эта женщина истинный глаз Саурона, как ее прозвали за спиной, потому что она знает всё и про всех.

— Арсен, солнце, — елейным голосом выдает Евгения, зная, что единственная, которой ничего не будет за это «солнце», — это твой ассистент, откуда ж мне знать. Может, сбежала, когда осознала, к какому Королю Севера попала?

— Очень смешно, но я не в настроении и мои диктаторское эго просыпается, поэтому будь добра, выясни, где ее носит. Ах да, и добавь, что если через минуту ее прелестная задница не будет сидеть в кресле, а наманикюренные ногти не будут печатать мне объяснительную…

— Ничего ты не знаешь, Арсен Тимурович, — цитирует по-своему «Игру престолов», на которой помешалась. Серьезно, у нее даже в кабинете стоят фигурки и черт пойми что, связанное с сериалом. Еще и мне прилепила этот псевдоним. Король Севера. Но не за заслуги, а за холодное сердце. Плевать, пусть называют как хотят, лишь бы работали.

— Вот черт, — прерывает мои мысли Евгения, резко выдохнув. — Арсен, «Вектор», первая полоса.

И я уже знаю, что там увижу. Долбанный Константин Волков спит и видит, как разрушить мою жизнь. Ну трахнул я его подружку в одном из клубов, так зачем мне до сих пор мстить. Я ведь даже не знал, кто она. Да и пусть лучше следит за благоверной, либо удовлетворяет, как полагается, чтоб она не искала на стороне шанс получить оргазм.

Сейчас мне только скандала в прессе не хватало. Я вернулся с того света всего месяц назад. Любой другой нормальный человек сидел бы на больничном и восстанавливался. Но я не имею права потерять все, чего добился, я не имею права продуть эту компанию, предать память об отце. Я обязан оправдать его доверие. И не позволю, какому-то напыщенному идиоту испортить все. Но пока дела идут неважно, компания хоть и стоит, а вот я покачиваюсь. И в прямом и в переносном смысле. Видимо, стресс плохо влияет на координацию. Сажусь в кресло своей ассистентки, которая, по всей видимости, с сегодняшнего дня тут больше не работает. Евгения еще на проводе, я поднимаю руку с телефонной трубкой:

— Раз уж ассистентки у меня нет, будь добра, сообщи отделу маркетинга, СММ, кто там еще, совещание в кабинете через час. И выставь вакансию ассистента. Добавь больше требований к ответственности и на собеседование лично ко мне. Все это — ещё вчера.

[1] Имя Кирилл персонаж сокращает до Кил, что на англ. убивать