Не смотри в мои глаза

Глава 6

POV Арсен

Я заметил это не сразу.

Папка с цветными наклейками на столе Аны. Рядом — листы с логотипами детсадов, списки, какие-то анкеты, от руки написанные телефоны. Она закрыла всё быстро, машинально, как будто поймали на чём-то личном, но напряженные плечи выдали тревогу. Она убрала папку и вернулась к работе, виновато покусываю губу.

— Почему ты не на обеде? — зачем-то спросил я, чтобы она перестала кусать эту чертову губу. Она подняла голову и замерла с таким выражением лица, как будто с ней заговорил шкаф.

— Я… я не голодна пока, попозже поем.

Она, вероятно, считает меня аутистом, потому что перестала пытаться поймать мой взгляд, заглянуть в глаза. Она теперь тоже смотрит куда-то мимо. Улыбаюсь этой мысли.

— Не забудьте пообедать, Ана. Сегодня придется задержаться, ваша подруга сможет посидеть с ребенком или привезти его сюда?

Мне кажется, я слышал, как ее челюсть упала на пол. Что-то определенно щелкнуло. Хотя это вполне могла быть автоматическая ручка.

— А надолго? — неуверенно спрашивает она.

— Не думаю, скоро благотворительный вечер, нам просто нужно обсудить некоторые вопросы и заполнить таблицы.

— Хорошо, я узнаю.

Я разворачиваюсь, чтобы вернуться в кабинет, но в спину летит:

— Арсен Тимурович, а если не сможет, я смогу отлучиться и сама съездить за ним?

— Сперва узнайте у подруги, — выдавливаю я, баран, вместо того, чтобы согласиться.

Я не хочу подслушивать телефонный разговор. Просто забыл случайно закрыть дверь. Клянусь, случайно. Мое второе «я» закатило глаза.

— Да, я еще жива, не дождешься, тем более в завещании тебя нет, — отшучивается Ана, но в голосе слышна горечь. Мне сложно понять, как человек, недавно потерявший семью, может шутить о смерти. А может, именно поэтому и может, что теперь ничего не страшно? После такого понимаешь, что бояться нужно жизни, а не смерти.

— Ты сможешь забрать Майки? — подруга, видимо, что-то слишком активно объясняет, потому что в следующую минуту Ана тяжело вздыхает: — даже привезти ко мне не получится? Да, конечно, хорошо! Я что-то придумаю. Не переживай. Ой, не спрашивай про сад… я не знаю, что делать, Март… этот ебанат натрия вдолбила в свой отсыревший мозг, что ребенок ненормальный, — Ана всхлипывает, а я напрягаюсь. — Да-да, она, этот декоративный дирижабль, парящий по коридорам — громко, пусто и бесполезно. Но она решила, что его надо обследовать и без справки не имеет право пускать! Но мы же ходим к психологу. Майки не аутист. Он просто… он замкнулся. А кто бы не замкнулся? Она настроила против него там всех, вот никто его не любит. И он это чувствует, отстраняется. А еще эта овца после того случая все грозится «рассказать все» опеке, не знаю уж, что она там собралась рассказывать. Ох, прости, да-да, дорогая, беги, завтра поговорим. Нет, нет, я сама сорвалась, на работе, а о личном. Все, ненавижу тебя, пока.

Голос у неё дрожал, но она не плакала. Ана — из тех, кто держится, пока не рухнет. Я чувствую, как натянуто все внутри меня. Я услышал «считает его ненормальным» и словно пелена перед глазами. Хочется разнести к черту этот сад. В этот момент в кабинет вплывает аромат лимона и корицы, за которым следует растерянная Ана. С каждым шагом она смелеет и, подойдя к столу, выпаливает, словно боится передумать:

— Подруга не сможет забрать брата, поэтому мне понадобится поехать за ним. Во сколько я могу уйти?

— У нас нет лишнего времени, — начинаю я и вижу, как она сжимает кулаки, напрягается телом, словно готовится к прыжку. Заглушаю соблазн подождать, как она будет спорить, но я не в настроении, поэтому продолжаю: — попрошу Андрея отвезти нас, в дороге начнем работу. Во сколько надо забрать ребенка?

— А… — растерянно шепчет Ана, но быстро берет себя в руки. — В 17:00.

— Хорошо, выезжаем в 16:30. Подготовь к этому моменту документы, которые нужно взять с собой.

Мы добираемся до сада раньше необходимого, и я замечаю, как Ана перед выходом закрывает глаза и делает пару дыхательных упражнений.

— Пойти с тобой? — боже, Арсен, ты такой идиот! Но я не думаю ни о чем, просто представил, насколько ей тяжело идти туда, и захотелось быть рядом. Стать опорой. Черт. Она замирает, но не смотрит на меня.

— Не стоит, я быстро. — тихо отвечате Ана и выпрыгивает из машины.

Через короткое время в машину вернулся только Майки.

Ана, как-то странно обернувшись на пороге, жестами попросила подождать, потому что нужно уладить кое-какие вопросы, и скрылась за дверью, не объяснив ничего больше.

Я, конечно, задал Майки пару вопросов — скорее рефлекторно, не столько надеясь на ответ, сколько пытаясь заполнить нарастающее молчание. Но он не ответил.

В прошлый раз он был немного более открытым, даже оживлённым по-своему — отвечал коротко, но охотно, чуть улыбался. А сегодня молчал. Смотрел в пол, не двигаясь, будто его внимание приковано к чему-то невидимому, что происходило только в его голове. Наверное, снова что-то случилось или происходит прямо сейчас.

Я попытался предложить ему включить планшет — без нажима, просто как способ отвлечься — он пожал плечами. Спросил, как у него дела — то же самое. А потом посмотрел на меня — точнее, не на меня, а сквозь. Взгляд прошёл мимо, как ветер, в котором не различить ни тепла, ни направления.

Я не настаивал. Просто сел рядом, не приближаясь слишком, чтобы не спугнуть, и, стараясь говорить спокойно и просто, сказал:

— Знаешь, мне тоже иногда не хотелось разговаривать, когда я был маленьким. Особенно с теми, кто делал вид, будто не слышит, даже когда я говорил громко.

Он поднял глаза — медленно, будто преодолевая внутреннюю тяжесть. И очень тихо, почти шёпотом, проговорил:

— Они смеются, когда я молчу. Или когда говорю неправильно… то есть… сложными предложениями, — он криво усмехнулся, но в этой усмешке не было ничего весёлого. — Одна вообще сказала, что я как умственно отсталый, а потом назвала аутистом. Дура. У аутистов нормальный интеллект.

Эти слова — чужие, детские — отозвались внутри болезненным эхом. Как будто что-то внутри меня сжалось в тугой, знакомый комок. Потому что это чувство — острое, несправедливое, обидное до слёз — я знал слишком хорошо. Это когда ты один против мира и никто не в силах объяснить, почему именно ты стал удобной мишенью.

Даже если рядом есть кто-то, кто любит тебя до последней капли крови, кто готов за тебя встать горой, — этот человек не может быть рядом каждую минуту. И в минуты, когда тебя ранят, ты всё равно остаёшься один.

Я тихо спросил:

— А ты пытался рассказать воспитательнице?

Он посмотрел на меня так, будто я только что предложил самый наивный, самый глупый из всех возможных вариантов.

— Это она и сказала.

И вот тогда я понял. Это не просто конфликт, не недопонимание, не детские разногласия. Это травля. Настоящая, взрослая, завуалированная, подающаяся с улыбкой и воспитательским тоном. Системная.

Травля от взрослого к ребёнку — самая подлая форма власти, какую только можно себе представить.

Всю дорогу мы молчали. Никаких обсуждений благотворительной акции. Никаких разговоров. Ана вернулась в машину бледнее мела. Я пересел вперед, чтобы она могла сесть с братом. И в зеркало заднего вида я лишь видел, как она сжимает ладошку ребенка.

Никакой речи о возвращении в офис. Назвал адрес Аны и попросил отвезти их домой. Ана никак не отреагировала, никак не прокомментировала. Когда мы подъехали к дому, она задержалась ненадолго, будто хотела что-то сказать, но так и не сказала. Лишь снова это тихое «спасибо». Я хотел выйти следом и предложить помощь, спросить, сам не знаю, чего еще я хотел, но мне казалось, что я не могу так просто их отпустить. Но отпустил.

Я не спал полночи. Маленький мальчик с глазами старше своей жизни мелькал перед взором, а в голове застряли слова, как заноза:

«Это она и сказала».

Я не привык вмешиваться в чужие дела, но в этой истории было что-то, что не давало мне покоя. Может, потому что я знал таких детей. А может — потому что видел, как Ана сжимает губы, чтобы не расплакаться, даже когда ей хочется выть. Она не просила о помощи и не попросит. Тем более — у меня. А значит, тем важнее сделать все, чтобы она не узнала. Чтобы сохранить её гордость, её самостоятельность, а главное — свою отстраненность.

На следующий я уже знал больше, чем хотел.

Пара звонков — вежливых, с кофе и старыми связями. Один — давний партнёр из строительной компании, которая, оказывается, делала косметический ремонт в саду два года назад, сразу откликнулся на просьбу.

— Да, конечно, могу дать контакт заведующей. Мы в хороших отношениях. Она очень отзывчивая, — сказал он, не подозревая, что именно я собираюсь «обсуждать».

Другой звонок — к знакомому в мэрии. Мы когда-то пересекались на одном благотворительном проекте, и с тех пор он отзывался быстро.

— Как у вас обстоят дела с управлением образования в округе? Мне нужна личная рекомендация для одной воспитательницы.

— Да без проблем, только скажи фамилию.

Я сказал. Он замолчал на секунду, потом тихо усмехнулся:

— Эта? А что с ней?

— Неважно. Просто хочу, чтобы она занялась чем-то... другим. Работа с детьми не для нее, в ее возрасте нужна более… спокойная работа. Со всем уважением к возрасту и опыту.

Никаких угроз. Никаких записей, бумажек или открытого конфликта. Только тон, в котором ты даёшь понять, что вопрос лучше решить спокойно — и быстро.

Сложно не прислушаться, когда звонит человек, через которого проходит половина спонсорских денег на культурные мероприятия округа. Или тот, кто помогает оформлять гранты, когда другим отказывают. Иногда уважение не требует силы. Только понимания, кто говорит.

Спустя три дня «по семейным обстоятельствам» старшая воспитательница ушла в отпуск с дальнейшим переводом. Заведующая вежливо сообщила, что новая сотрудница приступит уже в понедельник. Молодая, с добрыми глазами и голосом, в котором ни грамма раздражения. Главное, что анонимно и совершенно случайно. Так сложились обстоятельства. Я никогда не использовал своё влияние или положение в личных целях. Это было правилом. Неписанным, но железным.

Отец бы этого не одобрил. И как же сейчас мне плевать. Именно в этой ситуации, именно сейчас, я бы прибегнул к любым методам — даже самым грязным, самым недопустимым с точки зрения морали и должностных инструкций — если бы это позволило мне больше никогда не видеть ту боль в глазах ребёнка. И не слышать тот страх в голосе Аны, который она так старательно прячет за своей упрямой уверенностью.

Я видел, как Ана выдохнула, когда услышала про замену. Ей позвонил Майки в первый же день, чем, конечно, очень ее напугал. Она чуть не пролила на меня кофе, но даже не заметила этого. Зато я услышал в трубке:

— У нас новая воспитательница. Представляешь, у нее сумка и носки с динозаврами.

Ана улыбнулась, искренне, счастливо, по-настоящему, и в этот момент я понял, что нарушу свои принципы хоть тысячу раз ради этой улыбки.

— Расскажи ей про диплодока! — засмеялась Ана, а я замер и посмотрел на нее, забыв о том, что стоит ей поднять взгляд и наши глаза встретятся. И все будет кончено. И я больше никогда не увижу эту улыбку.

Вовремя опускаю глаза, делаю вид, что читаю смету. Ана все еще с теплом в голосе говорит:

— Все-таки в мире случаются чудеса. Ой, простите, я отвлеклась, просто… неважно, не берите в голову, — отмахивается она виновато и включается в работу.

Я так ничего не сказал. В этом нет необходимости.

Иногда я думаю, что мы не другим помогаем— мы просто спасаем себя из прошлого. Пытаемся переписать ту часть, где нас не защитили.

Я был таким же, как Майки. Тоже не разговаривал. Не потому что не хотел — потому что не знал, что сказать, чтобы меня услышали. Потому что каждое слово вызывало смех, ухмылку, подзатыльник. Воспитатель в моём садике называла меня "тугодумом". Это слово я запомнил на всю жизнь — оно резало сильнее, чем что-либо другое, потому что звучало официально. Почти научно. Как диагноз, как приговор. А ведь я в свои пять говорил о том, о чем она понятия не имела в свои тридцать. Но тугодумом остался я. И я не спорил. Тогда я еще не понимал, что знаю больше, понимаю лучше, схватываю быстрее и поглощаю опыт окружающих. Мне никто об этом не рассказал. Мама была занята отцом. А для отца меня всегда было недостаточно. Он всегда считал, что я могу лучше, что я должен быть лучше.

И не было никого, кто мог бы понять, что со мной происходит, кто бы сказал: "Это не ты сломанный — это мир ведёт себя плохо".

А потом, уже в подростковом возрасте, появился один человек. Сосед. Старик, с которым я случайно подружился, пока курил за домом. Он тогда хмыкнул, даже не отругал, а наоборот — слушал меня, как будто я важный человек. Говорил просто, но с уважением. Никогда не смотрел сверху вниз. Принимал меня таким. И мне не нужно было заслуживать его хорошее отношение ко мне, не нужно было оправдывать ожидания.

Он тогда просто сказал:

— Ты не странный. Ты просто очень умный и не тратишь слова зря. Люди не всегда понимают то, что не укладывается в их шаблоны — и потому пугаются. Но ты не бойся, просто оставайся собой. Остальное со временем догонит.

Он не сделал ничего глобального в привычном смысле. Не спасал мир, не давал советов на сто пунктов. Просто был рядом в нужный момент. Просто произнес слова, которые я до сих пор помню.

И я часто думаю — может, если бы не он, всё сложилось бы иначе. Может, я стал бы другим. Жестче. Грубее. Более циничным. Тупее в душе — не в смысле ума, а в смысле способности чувствовать. Но он был и, благодаря ему, я остался человеком. Не сразу. Не легко. Но, как мне хочется верить, — остался.

Теперь я могу стать для Майки этим «соседом».

POV Ана

Я только вхожу во двор детского сада, а Майки уже несётся, едва не сбивая меня с ног. Лицо его светится — щёки красные, волосы торчат в разные стороны, но глаза блестят, как у того самого ребёнка, которого я так давно не видела.

— Нана! Нана, ты представляешь, сегодня мы искали настоящие следы! — Он запрыгивает мне на руки и делает драматическую паузу. — От белки! Она, кажется, живёт за площадкой, прямо в ёлках! Воспитательница сказала, что у неё там дом.

Я улыбаюсь и опускаю его на землю, ловлю себя на том, что просто… счастлива. Просто слушаю его — и в первый раз за долгое время мне не нужно подбирать слова, успокаивать, вытаскивать из него хоть что-то. Он сам говорит — с энтузиазмом, с подробностями, с перескакиванием с одной истории на другую.

Пока мы едем домой, он рассказывает про аппликацию из фольги, про то, как они учили песню про зиму, и как воспитательница — новая, совсем молодая, с голосом, как у мультипликационного персонажа — подарила им "волшебные снежинки", которые "не тают, даже если грустно". Теперь эта снежинка висит у него над кроватью.

Сердце щемит от облегчения. От чувства, что, может, всё начинает выправляться.

Вечером, после ужина, мы вместе собираем рюкзак на завтра — конечно, мы запихиваем туда всех игрушечных динозавров, чтобы похвастаться перед Яной Валерьевной. Я не могу перестать улыбаться. После всего мы выбираем чистую пижаму и читаем книжку перед сном. Он засыпает быстро — уставший, довольный. Я выхожу на цыпочках, едва прикрыв за собой дверь, и буквально через пару минут раздаётся стук.

— Ну что, спит герой? — шепчет Марта, проходя в кухню без приглашения и с шумом ставя пакет с бургерами на стол. — Я пришла с пайком перед ночной.

— Съест сама, как обычно, — хмыкаю я и наливаю ей кофе, а себе чай. — Я без кофе, потом на адреналине до утра бегаю.

— Ну и как там поживает наш Король Севера? — Марта играет бровями.

Я закатываю глаза.

— Не начинай. Арсен просто… сдержанный. Как будто у него вечный внутренний мороз — всё чётко, сухо, дистанцировано.

Марта хмыкает.

— Ана, у нас нет времени на чувства, подпишите отчёт, — передразнивает она его.

Я смеюсь, но всё равно качаю головой.

— А знаешь, он… не всегда такой. Он старается держаться отстранённо, да. Но я вижу, как он смотрит на Майки. Мне кажется, он не хочет, чтобы мы чувствовали его заботу или внимание. Мне кажется, он насильно цепляет на себя эту маску безразличия и холода.

— Типа должность обязывает соблюдать субординацию? — спрашивает Марта. А потом сама же себе отвечает: — Но это не дает повод разговаривать резко или игнорировать. Можно быть начальником и общаться нормально.

— Он разговаривал с Майки. Тихо, спокойно. Я тогда думала, Майки не откроется, а он вдруг… будто сразу понял, как с ним говорить. Без нажима, без жалости.

Марта прищуривается, потом делает драматичную паузу и тычет в меня пальцем:

— Подозрительно ты защищаешь Короля Севера.

— В смысле? — я смеюсь, но почему-то щёки становятся горячими.

— Всмыси бла-бла-бла, — кривляется Марта, передразнивая тонким голосом. — Ты о нём говоришь так, будто он герой из этого твоего романа, как его, — щелкает пальцами она, будто пытается вспомнить. — Такой таинственный, закрытый, но с добрым сердцем, которое никто не может растопить. Кроме главной героини, конечно. Как же его, — а потом вскидывает голову и поднимает указательный палец: — Мистер Дарси. Кончай верить в книжки о любви. Обычно холодные и резкие мужики просто мудаки и под их панцирем не доброе сердце, а тонна говна.

Я открываю рот, чтобы возразить — но ничего не выходит. Кручу чашку с чаем. Марта настороженно смотрит на меня, щурит глаза.

— Ты ж в него не втюрилась?

— Да ну тебя, — бурчу я, вставая к раковине. — Мне просто кажется, что я вижу что-то больше, чем есть. Или… ну, я не знаю.

Она молча поднимает бровь. А я снова чувствую: да, я действительно думаю, что за броней скрывается ранимая и добрая душа, которая просит, чтобы ее заметили. И именно это — самое опасное.