Не смотри в мои глаза

Глава 5

POV Арсен

Бар был почти пуст — будний день, час, когда город уже начинал зевать, но ещё не спал. Обстановка встретила меня тёплым светом и потрескиванием старого винила. Всё было как всегда — обшарпанная барная стойка из дуба, уютные тени по углам, запах дерева, лимона и кофе. Айдар стоял за стойкой, протирая стекло и лениво прислушиваясь к джазу, что крутился на старом виниловом проигрывателе у стены. Музыка потрескивала, будто бар дышал сам по себе, жил своей, барменской жизнью. Я едва толкнул дверь, как друг уже бросил в воздух:

— Или ты фантом, или у этого города с календарями беда...

— Не до шуток, — хрипло бросил я, устало опускаясь на высокий барный стул. — Просто налей.

Я чувствовал, как всё внутри скребётся и стучит — нервы, мысли, воспоминания. Айдар, не задавая лишних вопросов, поставил передо мной стакан виски со льдом и сел напротив. Он умел слушать молча, и этим был чертовски ценен. За годы дружбы мы научились считывать настроение друг друга, как открытую книгу.

— Ну, выкладывай, брат, — Айдар улыбнулся и закатал рукава. — Кого надо закопать или на кого жаловаться?

Я ухмыляюсь и качаю головой. Мой друг неисправим. Я могу не объявляться месяцами, но стоит заявиться с просьбой или проблемой, Айдар только уточнит: на чьей машине поедем.

— Ну а что? Ты не появляешься месяцами. Значит, либо Совет инвесторов, либо женщина. Что у нас сегодня?

Я провожу ладонью по лицу и пытаюсь сформулировать кишащие в голове мысли. Но как, если я сам не понимаю, что происходит.

— Я взял девушку на работу.

— Это не преступление. Хотя, смотря, как она выглядит. — Айдар прищурился. — И что дальше? Или я ослышался и там было «на работе»?

Старый, добрый Айдар и его шутки ниже пояса. Я помолчал пару секунд, потом, глядя куда-то мимо выдавил:

— Та авария.

Айдар нахмурился, пару секунд вникал в улышанное. И замер, когда понял, о чем я. Его насмешливое выражение лица изменилось на взволнованное.

— Та самая?

Молчание повисло между нами.

— Арс… — начал Айдар, но я перебил:

— Я не знаю, зачем. Она пришла — и я просто... не смог отказать. Смотрел на неё и чувствовал, как мир под ногами шатается. Может, чувство вины. Может, ещё что-то. Но я не смог сказать “нет”.

— Ты ж сам, чёрт тебя подери, говорил, что хочешь всё забыть. Стереть, как будто этого не было. Мы только витащили из тебя чувство вины. А теперь — причина работает у тебя в офисе? Ты в своём уме?

Это я еще не рассказал, как отправил курьера с лекарствами. Я сам себе противоречу. Я запутался, что творю.

— Я не знаю, Айд, правда. Я боюсь смотреть ей в глаза. Боюсь, что она узнает, сложит всё и просто... уйдёт. А я останусь в этой пустоте. Опять.

Я отвёл взгляд, было стыдно признаваться в собственной слабости. Глупо. Взрослый мужик боится взгляда девушки, которую толком не знает.

Айдар молча достал сигарету, чиркнул зажигалкой. Выпустил дым в сторону и покачал головой.

— Слушай, брат… Я тебя знаю сто лет. Мы с тобой в одном общежитии ели доширак под “Рамштайн” и обсуждали, как не сдохнуть на первой сессии. Ты мне помог, когда отец ушёл, ты один пришёл на мой выпуск, когда всем было пофиг. Ты не из тех, кто что-то делает “просто так”.

Арсен слабо улыбнулся.

— Помнишь, как ты разбил ту тачку на первом курсе и свалил вину на меня?

— Эй, я потом месяц тебя кормил!

Мы оба хмыкнули, потом снова стало тихо. Только старый джаз стонал в углу.

— А теперь скажи мне честно, — продолжил Айдар. — Почему мысль, что она уйдёт, пугает тебя больше, чем всё остальное?

Я пожал плечами и уставился в стакан. Лёд внутри медленно таял.

— Потому что… не знаю. Она не просто “девчонка”. Она как будто... была со мной ещё тогда, в ту ночь. Я же не помню лица, только глаза. Не знаю, как это возможно. Помню так, как будто в мире нет больше голубых глаз. Хотя готов поклясться, таких — нет. Я помню ее шёпот.

— Я бы понял, если бы это у нее была гетерохромия, но просто голубые. Арс, ты уверен, что это она?

— Да, я пробил после собеседования. Черт, в ее присутствии та же дрожь внутри, та же тишина в голове. Как будто… встретил кого-то, кого давно потерял.

— Ты говоришь фразами, которые моя жена вычитывает в своих романах и потом выписывает для меня, чтобы я стал таким же романтичным, — хохочет Айдар, но хлопает по плечу, извиняясь за эмоции.

А я замолчал, потому что дальше начиналось то, что сам не хотел озвучивать. Что сидело под рёбрами, свербило и мешало дышать.

Айдар прищурился, затушил сигарету.

— Ты влюбился, мужик?

Я усмехнулся. Нервно. Глупо.

— Ты же понимаешь, насколько это смешно. Я видел её тогда — в бреду. Потом — один раз на собеседовании. Второй — в приёмной. Это невозможно. Ты тоже перечитал книги жены?

— Возможно всё, что делает тебя человеком, — сухо сказал Айдар. — Может, ты не влюбился. Может, ты просто узнал её. Как будто она — твоя точка отсчёта. Как будто только рядом с ней ты честен. Ты, Арс, слишком долго живёшь под замком. Она, похоже, первая, перед кем ты не закрыл дверь сразу.

Я уткнулся лбом в ладони. Я устал. Физически, эмоционально. Как будто всё внутри перекрыли, и теперь я задыхаюсь.

— Она как будто... из другого мира, Айд. Не как все. Не из этой жизни. Тихая, сильная, не пытается понравиться, не делает вид, что нуждается. И я... будто вспоминаю себя в её глазах. Не того, кто сидит в зале заседаний и подписывает приговоры, а настоящего.

— Может, она тебе напомнила, кем ты был до всей этой грёбаной ответственности?

— Может.

— Может, ты просто хочешь снова дышать. А может... ты хочешь, чтобы хоть кто-то посмотрел на тебя и не увидел вину. Не долг, а человека. Арсен, ты не спасёшь всех. Но, может, где-то в глубине души хочешь, чтобы она спасла тебя?

Я приподнял голову и посмотрел на друга, как будто в первый раз услышал что-то важное.

— Я всё сломаю, Айд. Я слишком... грязный. Всё, что касается её — слишком остро. Я боюсь, что если позволю себе это чувство, оно всё сожжёт. И её, и меня.

Айдар пожал плечами.

— Ты можешь испортить всё. Но если сбежишь — точно не узнаешь, могло ли быть по-другому. Иногда лучше проиграть честно, чем всю жизнь прятаться от шанса.

Я отпил виски. Медленно. Я не знал, что будет дальше, но вдруг, впервые за долгое время, почувствовал, что хочу бороться. Не из чувства вины, не из страха, а потому что Ана — не просто случайность. И её глаза — это то, что вытащило меня из самой тьмы. Но смогу ли я?

POV Ана

Утро выдалось мутным — как внутри, так и снаружи. Серое небо, скомканное состояние, чашка холодного чая на подоконнике и Майки, натягивающий шапку на глаза. Он молчит. И я тоже. Потому что не знаю, что сказать.

Вчерашний день в садике оставил вязкий осадок. Театрализованное занятие, которое должно было быть весёлым и развлекательным, превратилось в стресс. Майки не захотел выходить к другим детям, отказался говорить в микрофон, а когда воспитательница попыталась заставить, просто замер, словно выключился. Я забрала его, едва услышав об этом. Без скандалов. Без требований. Просто ушла. А вечером получила сообщение от заведующей: "Пока не проконсультируетесь со специалистом, мы не можем принять ребёнка обратно". Если раньше я подозревала, то сейчас уверена, что она ищет причины, лишь бы выжить нас из сада. Никогда не думала, что взрослый человек может буллить ребенка. Внутри все закипает, ярость готова вырваться наружу, но приходится сдерживаться. У меня нет возможности менять сад, но если она продолжит переходить границы, я не оставлю брата в этом месте. Он не заслуживает такого отношения к себе. Неужели им сложно проявить участие, они же работают с детьми. Малыш потерял свою семью. Что движет этими людьми, которые идут работать в сад или в школу, но не видят в детях людей, не хотят помочь и проявить участие?

На консультации мы были недавно, сразу после аварии. Всё в порядке, настолько, насколько было возможно после травмирующего события в жизни ребенко. Никакого аутизма. Психотерапевт тогда очень удивилась, услышав о диагнозе, поставленном воспитателем. Она тогда объяснила, чем обусловлено поведение Майки. Это детский страх, он боится привязываться к взрослым, потому что считает, что они тоже бросят его. Но никто не хочет вникать, проще отказать, проще решить, что ребенок аутист, чем предположить, что ему с вами неинтересно или он вас боится.

И теперь — офис. Вторую неделю подряд, за исключением двух дней больничного, который оформили как-то без моего ведома. Причем, как сказала, Евгения, оплачиваемого. И я перестала что-либо понимать. Никто кроме него не мог оформить больничный, но зачем ему это? Особенно если учитывать его поведение и предупреждение. По сути, первая неделя была катастрофой, хотя, по факту, прошла неплохо. Я не запорола ни один официальный документ, не провалила ни одну встречу, даже соль с сахаром больше не путала. Майки иногда тихо сидел в приёмной, когда мне приходилось задержаться, разукрашивал листы, никуда не лез. Только взгляд — тяжёлый, сосредоточенный. Я старалась, чтобы его никто не заметил. Особенно Арсен. Но он, конечно, заметил.

В первый раз я как-то подняла глаза от бумаг, и он стоял в дверях. Не сказал ни слова, просто посмотрел на нас, хотя скорее сквозь нас, он почему-то избегает прямого контакта — но даже это взгляд мимо прожёг меня насквозь. Мне показалось, что в его лице читается раздражение, осуждение, недовольство. Но он так и не сделал ни одного замечания. И именно это — молчание — пугало сильнее всего.

Сегодня я снова веду Майки с собой. У него в рюкзаке цветные карандаши, вода и яблоко. Он идёт рядом, молча, как маленький взрослый. Я всё думаю — как долго это продлится? Когда он начнёт мешать? Когда мне скажут "или он, или работа"?

В приёмной всё тихо. Я сажаю Майки на диванчик в «кофейне», укутываю в плед, который он принёс сам. Он даже не смотрит на меня. Только кивает, когда я говорю: "Если что — ты знаешь, где я".

— Доброе утро, — вдруг звучит за спиной знакомый голос. Алексей, вечно с улыбкой, как у героя детского кино.

— Привет, — киваю я и сразу напрягаюсь. Мало ли что...

— Я тут, — он протягивает руку и почти театрально достаёт из-за спины мягкую игрушку-настроение, — нашёл на складе.

Ну конечно, на каком складе? По игрушке видно, что она новая, только бирку отрезали.

— Старая, но чистая, — продолжает выдумывать Алексей, наверное, считает, что иначе мы не примем. — Думал, вдруг понравится.

Он делает шаг вперёд и вручает игрушку Майки. Тот берёт её осторожно, вертит в руках, выворачивает грустную сторону, смотрит, потом возвращает улыбчивую и вдруг говорит:

— Спасибо. Она сегодня будет весёлая.

— Пусть она всегда будет весёлой, — отвечает Алексей.

На что Майки хмыкает, думает еще пару секунд и выдает:

— Нет, так неинтересно. Иногда нужно грустить, чтобы потом радоваться радости.

Я замираю. Алексей — тоже. Но кто-то ещё замирает за стеклянной перегородкой.

Я замечаю движение — не прямо, а через отражение на матовой поверхности. Арсен. Он стоит в приёмной, почти сливаясь с интерьером, как тень, случайно оставшаяся в неподходящее время. Никто из присутствующих не оборачивается, никто не замечает его взгляд, но я знаю — чувствую с какой-то болезненной уверенностью — он видел. Он слышал.

Через секунду его уже нет. Он не заходит, не подаёт вида, не произносит ни слова. Не делает ни единого жеста, который мог бы подтвердить, что он был здесь. Он просто исчезает.

Остаток дня проходит на удивление тихо.

Арсен будто вычеркнул Майки из пространства офиса — не обращается к нему, не упоминает, не задаёт вопросов, словно того вообще не существует. В его поведении нет ни раздражения, ни одобрения, ни тени интереса — полное безразличие, от которого внутри почему-то становится особенно тяжело. Он проходит мимо, молчит, если только не требуется что-то уточнить по работе. Даже тогда инструкции приходят не лично, а по почте — коротко, чётко, нейтрально. Задачи появляются в онлайн-планере, как будто назначены без участия живого человека. И в этой подчеркнутой деловитости — самая острая тишина.

Вечером, возвращаясь из отдела маркетинга, я слышу голос из «кофейни».

— …а потом я сказал, что она — зелёная фея, а она обиделась. Наверное, потому что я не улыбнулся. Но я ж не дурачок, чтобы всем улыбаться.

— Думаю, она не обиделась, просто не ожидала. Ты ведь вообще не со всеми разговариваешь, да?

— Угу, — голос Майки спокойный, ровный.

Я заглядываю в проём. Он сидит на стуле рядом с Арсеном, болтает ногами. В руках — та самая игрушка. А Арсен слушает. Смотрит на него не так, как в первый день. В его взгляде нет холода, только внимание. Тихое, сосредоточенное. Хочу уйти и сделать вид, что не подслушивала. Но то, что я услышала потом, разорвало меня на куски.

— А ты когда-нибудь терял что-то большое? — спрашивает Майки.

Арсен кивает.

— У меня ушёл кот. Был огромный, как подушка. Звали Дым.

— Угу, — Майки кивает. — У нас тоже все ушли.

Тишину можно резать ножом, настолько плотной она становится. Арсен, вероятно, так же растерян и не знает, как отреагировать, но Майки не замечает неловкость и сам разряжает ситуацию.

— У вашего кота тоже были глаза разные, — вдруг спрашивает Майки. — Один зелёный, другой синий. Это редкость у людей, а у кошек, особенно ванских, частое явление, — с видом профессора выдает Майки. Потом замолкает, рассматривает Арсена и замечает: — У вас в глазах будто две разные истории.

Арсен слегка удивляется, но не перебивает.

— А вы боитесь смотреть людям в глаза, — не спрашивает, утверждает Майки.

— С чего ты взял? — голос Арсена чуть тише, но в нем слышится настороженность вместе с интересом.

— Вы никогда не смотрите на Нану. Даже когда говорите с ней. Это значит, вы боитесь. Может, не её. А себя рядом с ней.

Снова повисает тишина — та самая, особая, в которой каждое слово, даже не произнесённое, звучит громче обычного, а сказанное — падает в пространство, как камень в воду, оставляя за собой круги, не дающие покоя.

Я стою за углом, затаив дыхание, будто от этого зависит исход всей сцены, которой я не должна быть свидетельницей. И вдруг — эти два слова. «Разные глаза».

Простая фраза, ничем не примечательная, и всё же она цепляет за живое неожиданно остро. Почему — я не могу понять. В ней нет ни упрёка, ни тайны, но сердце всё равно сжимается, будто в ответ на сигнал, знакомый, но давно забытый. Это ощущение похоже на преддверие воспоминания, важного, но пугающего, которое вот-вот всплывёт, но каждый раз ускользает в самый последний момент.

Я делаю шаг назад, не дожидаясь, чем закончится их странный диалог, и отхожу почти на ощупь, как будто сама стала частью той воды, в которую бросили камень.

Может быть, если я останусь, я расплачусь прямо здесь, и тогда всё, что я старательно держала внутри, вырвется наружу.

Мы возвращаемся домой в спешке — нужно успеть хоть как-то подготовиться, прежде чем приедет соцработник. Всё происходит на автомате: переодеваемся второпях, я ставлю разогреваться ужин для Майки, сама же едва могу проглотить хоть кусок — ком в горле мешает дышать, не то что есть. Несмотря на то, что я сижу как на иголках и каждую секунду жду этого визита, когда наконец раздаётся стук, я всё равно вздрагиваю. Он не громкий — скорее осторожный, вежливый, будто тот, кто стоит за дверью, заранее просит прощения за своё появление. В груди всё равно резко сжимается, как от внезапного холода.

Я скидываю с колен плед и бросаю взгляд на Майки — он спокойно сидит на полу, сосредоточенно собирает конструктор из деревянных деталей. Наверное, Марта подарила, хотя мне она ничего не говорила. Да и не похоже на нее, вертолеты? Майки даже не поворачивает головы, словно всё происходящее его вовсе не касается. А у меня в этот момент резко холодеют руки, как будто всё тело отзывается на сигнал тревоги.

Надо открыть. Нельзя тянуть, нельзя выглядеть нерешительной — но подняться с дивана становится удивительно трудно, словно между мной и входом выросла невидимая стена. Я подхожу к двери, делаю вдох. Потом ещё один. Открываю.

— Добрый день. Вы — Анастасия Зарина?

— Да… — голос предательски дрогнул.

— Роман Андреевич. Органы опеки, — он слегка кивает и показывает удостоверение. — Могу пройти?

— Конечно, проходите. — Я отступаю, пропуская его внутрь. Сердце стучит в ушах. Вчера я перемыла всё, перестирала, даже разложила игрушки по цвету — глупо, конечно, но вдруг это важно?

Он оглядывается — неторопливо, с интересом, но без осуждения. Высокий, с короткой стрижкой, в очках и строгой рубашке. Не похож на палача, но я всё равно стою, будто на эшафоте.

— Чай? Кофе? Вода?

— Спасибо, не нужно. — Он достаёт планшет и улыбается мне искренней улыбкой. — Не переживайте, Анастасия Сергеевна.

— Можно просто Ана.

— Договорились, так даже лучше. Вы тоже можете обращаться ко мне просто Роман. Неформальность в нашем деле плюс. Мы должны выстроить доверительные отношения. Моя задача — оценить условия и убедиться, что ребёнку хорошо. Я не враг, я хочу быть другом.

"Если не враг, то почему я вся сжалась?"

— Вы — временный опекун Микаэла Сергеевича?

— Да. Я уже подала документы на официальное оформление. Они в процессе.

Он кивает. Пальцы быстро бегают по экрану.

— Мальчику пять?

— Почти, исполнится через месяц, — зачем-то поправляю я, вдруг это имеет значение. Хотя я сомневаюсь, что у меня отберут ребенка по причине, что я не знаю точный возраст посекундно. Мы ж не натальную карту составляем.

— Где он спит?

— Пройдемте, я покажу. — Я быстро направляюсь в сторону спальни, не оборачиваюсь, чтобы проверить идёт ли он за мной.

Войдя, вместе с ним судорожно обвожу взглядом комнату. Чистая, просторная детская кровать с пледом, мягкая игрушка, лампа с ночником. Я сама сшила занавески с динозаврами — он недавно увлекся ими.

Роман Андреевич осматривается, делает пару пометок.

— Он часто остаётся один?

— Нет, — резко и слишком нервно отвечаю я. — Никогда. Я после работы забираю его из сада, либо моя близкая подруга подвозит его ко мне на работу, если я задерживаюсь. Я ассистент, иногда могу работать дома. — Интересно, а можно было говорить про подругу? Но Роман не обращает на это внимания, хотя кто знает, какие пометки он делает в своем планшете.

— Как у него с эмоциями? Замкнутость, тревожность?

— Он... просто не очень разговорчив. Особенно с чужими. Но дома он открытый, добрый. Ему просто… сложно доверять окружающим. Мне кажется, он боится привязываться, ему кажется, что все его снова бросят, как… — ком в горле не дает продолжить. Я ощущаю, как губы пересохли. Мне хочется объяснить больше, доказать, что Майки нормальный ребенок, а я всё делаю правильно. Но Роман не просит объяснений — только фиксирует факты.

— Привет, Майки, могу я тебя так называть? — вдруг спрашивает он, когда Майки заглядывает в комнату, сжимая в руках какую-то лопасть от конструктора.

— Привет, — отвечает тихо.

— Тебе здесь нравится?

— Да! — округлив глаза и непонимающе выпаливает Майки.

— А Ана? Она добрая с тобой?

Он смотрит на меня. Я будто перестаю дышать.

— Нана самая добрая, — отвечает Майки, не раздумывая, бросая свой фирменный взгляд маленького взрослого, который словно говорит «вы тютю?»

Роман снова кивает, улыбаясь, и поворачивается ко мне.

— Питание? Есть ли горячая еда каждый день?

— Конечно. В саду и дома, я готовлю сама, — ощущаю себя невестой на выданье, чьи кулинарные способности всячески расхваливает сваха.

— Медицинское наблюдение?

— Регулярно, как раз записала его к педиатру на этой неделе.

Повисает пауза. Он гасит экран планшета и смотрит на меня. Я опускаю глаза. От напряжения пальцы сводит. Мне хочется просто сказать: «Не забирайте его. Я справлюсь. Он — мой».

Вместо этого я шепчу:

— Я очень стараюсь.

Он долго смотрит, потом кивает. Протягивает руку и сжимает мое плечо.

— Это видно. Честно. Он чувствует себя в безопасности. Это главное. У вас, возможно, нестандартные условия и неполная семья… но знаете, что отличает семью? Там, где есть привязанность. Она у вас есть. Даже в его взгляде, если вы ещё не заметили.

Я поднимаю глаза, не веря в услышанное. Значит ли это, что все в порядке и документы оформят?

— Я приду ещё раз, через пару недель. Это обычная процедура, ничего страшного.

— Хорошо. Спасибо вам, — мне кажется, я готова броситься ему на шею от облегчения.

— Но возможны незапланированные проверки, хотя я не должен об этом предупреждать, но будьте начеку. У нас некоторые слишком агрессивно относятся к своим обязанностям, — виновато улыбается он.

— Спасибо, — единственное, что я могу выдавить из себя, хотя больше не чувствую враждебности. Я даже готова поверить в его дружбу.

Он уходит, а я сажусь прямо на пол у двери, рядом садится Майки, кладет голову мне на плечо. Я обнимаю его и выдыхаю впервые за весь день.

Он поворачивается ко мне и тихо спрашивает:

— Он странный! Правда думал, что я при тебе скажу, что ты злая?

Я смеюсь. Хотя хочется разреветься то ли от боли, то ли от облегчения.