Не смотри в мои глаза

Глава 4

POV Арсен

Утро начинается с хриплого кашля за дверью. Не громкого — но достаточного, чтобы я услышал даже сквозь перегородку. Какого черта?

Я не сразу узнаю голос. Но через пару секунд понимаю — это она. Ана.

Прекрасно. Еще вчера она была в порядке, гневно фырчала на мои выпады, а теперь...

Теперь она пришла на работу с простудой или воспалением лёгких. Или попыткой умереть на рабочем месте из-за чувства долга. Восхитительно безрассудно.

И тут меня пронзает чувство вины, ведь это я ей запретил болеть и брать больничный, отгулы и прочее дерьмо. Черт.

Я уже собираюсь выйти, сказать, чтобы шла домой, но замечаю нашего охранника. А ведь он мне нравился. Приветливый, ответственный, надежный. И теперь он стоит с кружкой и... пледом.

Пледом, чёрт возьми.

Я выхожу в приёмную и замираю в дверях. Охранник суетится над ней, как курица над яйцом. Ана сидит, укутанная в этот клетчатый абсурд, с румянцем не от косметики, а от температуры. Она даже не в состоянии возразить — просто кивает, вцепившись в чашку с лимоном. Сцена семейного уюта в стиле «я болею, а ты меня спасаешь». Только вместо него тут мог быть я. Если бы я был нормальным. Отгоняю эту идиотскую мысль, откуда она вообще взялась. Соберись, Арсен.

Я скриплю зубами и делаю шаг вперед. Охранник поднимает на меня глаза и замирает. Он считывает всё правильно. Я ж говорил: профессионал.

— У вас совещание, сэр, я... я просто подумал, что…

— Ты слишком много думаешь. На пост. Сейчас.

Он уходит быстро, даже не оборачивается. Молодец, ещё поработает тут. Я смотрю на кружку в ее руках. Не поднимай взгляд. Не смотри в мои глаза. Конечно же, она смотрит в мою сторону. Поворачиваюсь к полке с папками, будто вышел за документами.

— Почему вы в этом состоянии пришли на работу?

Она открывает рот — может, чтобы соврать, может, чтобы сказать «я в порядке». Мне плевать.

— Если вам так необходима премия посмертно — оставьте завещание. В остальном — оформите больничный и идите домой. Нечего разносить заразу.

Ну и мразь же ты, Арсен. И считается ли за сумасшествие разговор с собой в третьем лице? Я возвращаюсь в кабинет, естественно не взял ничего из папок. Не жду ответа. Если она осмелится заплакать — я не выдержу. Если она останется — я сорвусь.

И, конечно, она остаётся.

Я не понимаю, зачем она это делает. Может быть, просто упрямится, потому что привыкла идти до конца. Может быть, боится — не меня, нет, а неизвестности, в которую так просто выскользнуть, если сейчас просто уйти. А может быть — и эта мысль самая тяжёлая — она остаётся из-за меня. И тогда всё это приобретает невыносимый оттенок. Идиот. Из-за тебя… Ага, конечно. Она делает это ради ребенка.

Я весь оставшийся день срываюсь по мелочам. Мне нужна моя корица, я ничего не могу с собой поделать. Я цепляюсь за любую причину, чтобы снова вызвать её в кабинет: подписи стоят не на тех строках — переделайте. Пустяк, но этого достаточно. Лишний повод, чтобы она вернулась, прошла мимо, оставила после себя запах лимона.

Я прекрасно осознаю, насколько это подло — заставлять её бегать туда-сюда в её состоянии, видеть, как ей тяжело, и всё равно делать вид, что это рабочие моменты. Но может так она сорвется и сбежит? Гореть мне в аду за это. Кофе холодный — выливаю в раковину. Отчёт не на той бумаге — выбрасываю. Все мои действия нарочито демонстративны, с холодной точностью выверены до жеста, до отсутствующего взгляда. Во мне умер артист театра. Станиславский бы мне поверил.

После очередной мелочи, до которой я решил докопаться, говорю ей:

— Ваша невнимательность граничит с саботажем. Это не детский утренник в саду. Здесь нет места «почти правильно».

Боковым зрением вижу, что она смотрит на меня и вздрагивает, как будто что-то внутри трескается. Но она снова не падает. Не сдается. Молча кивает и уходит переделывать. Упрямая. А я ненавижу себя.

Она собирается уходить. Медленно. Словно каждый шаг даётся через усилие. Я сижу в кресле, делая вид, что работаю. Дверь намеренно оставил открытой. Для чего? Чтобы увидеть, если она упадет? Или следить, припрется ли снова Алексей.

Она тихо кашляет в кулак, но я слышу. Натягивает на себя легкую ветровку. А на улице — дождь, грозящий всемирным потопом. Я не поднимаю глаз и не произношу ни слова — в таких моментах тишина звучит громче любых прощаний.

— До завтра, Арсен Тимурович.

Моё имя, слетающее с её губ, звучит неправильно. Слишком мягко, слишком тепло, с интонацией, которая будто бы обращена не ко мне, а к кому-то более близкому, кому-то, к кому позволено такое тепло. Я лишь киваю, не встречаясь взглядом, и жду, пока за ней закроется дверь — хлопок оказывается чуть глуше, чем ожидалось, почти неуверенный.

Спустя несколько секунд поднимаюсь и, пройдя через кабинет, подхожу к окну. Некоторое время смотрю не на улицу, а на собственное отражение в стекле — напряжённое лицо, чуть сжатая линия рта, поза, в которой больше сдерживания, чем покоя.

Наконец, взгляд улавливает её силуэт — она выходит из здания, не оглядываясь, сутулит плечи и машинально кутается в воротник, словно пытается отгородиться от холодного ветра и, возможно, от чего-то большего, чем просто погода.

Рука уже тянется к телефону: я почти на автомате собираюсь позвонить водителю и сказать, чтобы он подвёз её домой, но останавливаюсь. Нет. Никаких шагов в её сторону — это опасная тропа, ведущая туда, где обоим будет больно. Если она привяжется ко мне, я её сломаю. А если привяжусь сам — не выдержу, расколюсь. Я буду воспринимать это как искупление вины, помощь пострадавшему. Ей нужна работа, чтобы обеспечить себя и ребенка. Я ей помогаю. Все.

Я продолжаю стоять у окна, наблюдая, как она, неловко обходя лужи, направляется к остановке, сжав руки в карманах и чуть сгорбившись от холода. Пальцы невольно сжимаются, и под ними с сухим треском ломается что-то пластмассовое.

Прекрасно. Это была моя любимая ручка. Выхожу в приемную, хватаю плед и выбрасываю в мусорку. Он меня раздражает.

POV Ана

Ключ еле проворачивается в замке. Влажные пальцы соскользнули, и я чуть не уронила связку на коврик. Плечи заныли, как будто на них висел не рюкзак, а с десяток кирпичей. Впечатления от дня — тяжелее этих кирпичей.

Я захлопываю дверь и прислоняюсь к ней спиной. Марта взяла Майки с собой в бассейн. А я бесплатно поплавала на улице. С волос капает, босые ноги быстро отдают тепло ламинату, и становится совсем неуютно.

Ветровку скидываю прямо на пол. Обувь пинаю в угол. Я не просто промокла — я, кажется, пропиталась дождём. Снаружи и изнутри.

В ванной не включаю свет. Только ночник, маленький, в форме облачка. Мы выбирали вместе с Майки, он тогда часто повторял, что мама с папой на облачках, и мы повесили во всех комнатах ночники-облачка.

Вода набирается медленно. Я опускаю ладони в тепло и будто впервые за день дышу. Пока ванна наполняется, сажусь прямо на край. И только сейчас позволяю себе вспомнить сегодняшний странный день.

Охранник. Алексей. Светлые волосы и серые глаза, тёплый голос, неловкая забота, мягкие черты. Слишком мило, слишком светло в моем мраке.

— Вот… я подумал… может, вам чай? С лимоном. И плед… у нас тут есть. Тёплый.

Он смутился, когда я улыбнулась. А я просто не привыкла, что кто-то замечает, что-то приносит, что-то делает просто так. Не за деньги, не потому что обязан. Просто потому, что видит. Это так… непривычно. И почти невыносимо приятно. Я даже подумала, что могу расплакаться. Но снова не вышло. Слёзы не идут уже давно. Зато остаётся горечь. И странная... пустота внутри.

А потом он. Этот человек — айсберг в костюме. Не зря девочки прозвали его Королем Севера. Всё в нём словно сделано из льда и намерений. Ни тени сочувствия, ни теплого взгляда. Только холодный голос:

«Оформите больничный». «Отвратительный кофе». «Ваша невнимательность — саботаж».

И ведь я многое знаю — не тупая. Всё делаю, стараюсь. Держусь. Я не сорвалась, не расплакалась, не выбежала с криком. Но с каждым его словом внутри меня будто кто-то оставляет вмятину. Незаметную, но ощутимую.

Полная противоположность Алексею — высокий, вечно напряженный, острые черты, холодность в движениях и голосе, темные костюмы, черные волосы. Иногда ощущение, что тень следует за ним независимо от освещения.

Я ложусь в воду, осторожно — чтобы не расплескать. Горячая волна окутывает кожу, и я впервые за день чувствую… защищённость.

Почему он такой? Что я ему сделала? Или... это просто его способ существовать? Может, он вообще не умеет по-другому? И почему, несмотря на всё, он смотрит так, будто всё видит, когда я делаю вид, что не замечаю? Почему молчит, когда я хлюпаю носом и хриплю, но всё равно приходит в приёмную? Почему появляется именно тогда, когда я хуже всего выгляжу? Почему я чувствую его даже через стену?

Почему? Почему? Вопросов больше, чем ответов. И меня беспокоит тот факт, что я задаюсь этими вопросами, не могу выкинуть его из головы, когда должна думать совершенно о других вещах. Мне нужно забрать Майки с бассейна, подготовиться к встрече с представителем органов опеки, пришлось встречу перенести. Хотя уж лучше б не переносили, разобрались бы… Но как подумаю, что он найдет какое-то нарушение или несоответствие и у меня заберут Майки. Дрожь проносится по всему телу.

Вода уже чуть остыла, но я всё ещё лежу, прикрыв глаза. И снова мыслями уношусь в офис. Алексей — как глоток чая с лимоном. Арсен — как глоток кофе, обжигающий до ярости. Оба — оставляют след. Но почему именно этот второй не выходит из головы?

Звонок в дверь вырывает меня из мыслей. У Марты есть ключи, и тут как громом меня поражает: соцработник все же приехал сегодня.

Подрываюсь, наспех вытираюсь и бегу в комнату в поисках первой попавшейся одежды. Как можно быть такой беспечной, Ана. Натягиваю домашний костюм, господи, надеюсь, я не успела его ничем заляпать. Бегу к двери, подбираю брошенную ветровку и оттряхивая, открываю дверь. Смотрю на гостя и в голове пробегает предательская стереотипная мысль, но молодой человек протягивает мне пакет и, когда я ничего не понимая, на автомате забираю его, он прощается и собирается уходить. Тут наконец выдавливаю из себя:

— А что это?

— Даставька аптека.

— Вы наверное ошиблись, я ничего не заказывала.

Он закатывает глаза, подходит, проверяет чек, прикрепленный к пакету, прикрывает дверь и смотрит на номер, хмыкает про себя и спрашивает:

— Ви Анасьтасия?

— Д-да, — все так же ошарашенно шепчу я.

— Тогда верно, ну, может, кто-то близкий заказать. Не болейте.

Но у меня нет близких. Единственные сейчас в бассейне и не знают, что я простыла.