Не смотри в мои глаза

Глава 11

POV Ана

Я просыпаюсь от тишины, словно во всем мире исчезли все звуки. Что еще страннее — шум исчез и в голове. Как будто меня поставили на паузу, чтобы я могла вдохнуть. Я вдыхаю — глубоко, свободно. Долго лежу, не двигаясь. Глаза ещё закрыты, но я чувствую: что-то изменилось. В теле — слабость, но другая. Не как после болезни. Скорее — как будто я долго сдерживалась, а теперь отпустило.

Пахнет кофе. Открываю глаза и поворачиваюсь на бок — кровать пуста. Смятая простынь подтверждает недавнее присутствие другого человека. Арсен. На прикроватной тумбе замечаю бумажный стакан. И рядом — записка, короткая, будто он не хотел нарушать хрупкость этого утра.

«Я рядом. А.»

Я сжимаю бумагу пальцами и закрываю глаза снова. На миг. Обрывки вечера всплывают, как будто кто-то в темноте щёлкает фонариком: зал, речи, тугой ком в горле, смс от Марты… запах цветов, умывальник, зеркало, взгляд… резкий звук за окном. И потом — ничего. Провал. Только ощущение тепла, медленно подбирающегося ко мне. Объятие. Освобождение. Негласное признание.

Я вспоминаю: я плакала.

Не во сне, не в голове, не в душе — по-настоящему. Слеза, что упала на его рубашку. Слеза, которую я даже не осознала. Я… впервые заплакала. С тех пор. С той самой аварии. С той ночи, когда в одну секунду оборвались все линии моей жизни.

Почему сейчас?

Боюсь признаться в том, что чувство, которое высвободило всю боль, называется безопасноть. Неужели именно в его руках я чувствовала себя безопасно. Внутри всё сжимается.

Как так — он? Арсен. Холодный, всегда сдержанный, почти чужой. Сильный, как скала, и такой… закрытый. Но в тот момент он был рядом, он пошел за мной, он держал. Не отпускал.

Я вспоминаю его руки. Сильные. Уверенные. Не требовательные, не пугающие. Просто… защищающие. И тепло от них, кажется, всё ещё здесь, в подушке, в воздухе, в моей груди. Я чувствовала себя маленькой, но не слабой. Беззащитной, но не одинокой.

Он дышал так близко…

А в его глазах было что-то — не просто тревога. Волнение. Страх. Знание.

Глаза.

Они вспыхивают передо мной так резко, что я сжимаю в пальцах простынь. Эти глаза — последнее, что я видела тогда. В ту секунду, когда всё перевернулось. До темноты. До боли.

Он был там.

Я была уверена, что всё под контролем, пока не вспомнила его. Но не успела обдумать чувства, вызванные воспоминанием, как тишину разрезал телефонный звонок. Номер незнакомый, но голос я узнаю сразу. Холодный, слишком официальный. Куратор из опеки, которого нам назначили вместо Романа.

— Анна Сергеевна? Доброе утро. Сегодня была проведена внеплановая проверка вашего жилища. Мы обнаружили, что ребёнок находится на попечении третьего лица. При этом он болен — у него повышенная температура и признаки простуды.

— Что?.. — у меня в горле пересыхает.

— Мы не были уведомлены о передоверии. Это — грубое нарушение условий временной опеки. Мы просим вас немедленно прибыть для объяснений. От этого будет зависеть дальнейшее рассмотрение дела о постоянной опеке. Несмотря на то, что Роман Андреевич давал положительную оценку, мы вынуждены принять меры после такого вопиющего нарушения.

Мир сужается до точки. Я сжимаю телефон, как будто он может не дать мне провалиться. У меня во рту горчит кофе. Или страх. Мне хочется кричать, но я молчу, потому что в их системе нет графы «понять, простить». Только цифры, отчёты, правила. А я, выходит, снова ошиблась.

Руки дрожат. Я хватаю пальто, даже не глядя, накидываю поверх смятого платья, спотыкаюсь о туфли и ругаюсь сквозь зубы. Сумка — где? Телефон в руке. Я не могу думать, не могу дышать.

Подбираю волосы, пальцы путаются в резинке, заколка падает в раковину.

Ничего не вижу. Только отчётливую картину — Майки с температурой, чужие люди в моей квартире и пересмотр дела об опеке.

Почти бегом вылетаю в коридор, не замечая, что пальто застёгнуто наизнанку. Лифт едет слишком долго, переодеваю пальто и несусь по лестнице — каблуки стучат, сердце — глухо и неровно, как тогда, в машине, перед ударом.

Выбегаю в холл, не зная, куда дальше.

Арсен. Надо предупредить, но я не знаю, где сейчас его искать. Наверное, можно позвонить потом?

— Ана? — голос звучит позади, и я оборачиваюсь слишком резко. Он стоит у кофейного столика, в рубашке с закатанными рукавами, с чашкой в руке, с усталым, но уже настороженным лицом. Он замирает, замечая моё состояние.

— Что случилось? — Он ставит чашку, делает два шага — быстро, почти резко — и останавливается передо мной.

Я вдыхаю, пытаясь заговорить, но всё путается.

— Я… они пришли… — запинаюсь, сглатываю. — Опека. Утром. К Майки. Меня не было дома… у него температура, они сказали, что это… нарушение. Я… — голос срывается, и я, как дурочка, не знаю, куда деть руки. — Я все испортила, я… из-за меня…

— Ты ничего не испортила, — говорит спокойно, но в голосе уже напряжение. — Где он сейчас?

— Дома, с Мартой, — шепчу. — Но я… должна ехать. Сейчас.

Он уже достаёт ключи.

— Я отвезу тебя.

— Но… — я будто бы всё ещё сопротивляюсь.

А он смотрит на меня так, словно ждет весомого аргумента. Мне кажется, что я вижу в его глазах страх, что я откажусь. Но, вероятно, я в этом состоянии надумываю.

— Поехали, Ана, — бросает коротко.

И я иду за ним.

В машине я сижу, крепко вцепившись в ремень безопасности, как будто он меня удержит от собственной паники. Мы едем молча. Он — сосредоточенный, челюсть напряжена, взгляд прямой. Я — в комке мыслей, стыда и усталости. Мне кажется, я подведу Майки. Что я уже подвела.

Мы сворачиваем к аптеке. Он просит подождать его в машине, и я даже не спрашиваю, просто киваю. Он выходит. Смотрю на свои руки — они все еще дрожат. Как будто всё ещё в том номере, в момент, когда голос из трубки разрушил всё, что я так боялась потерять. Когда в тихое утро ворвались крики и груз вернулся на плечи, а ком, который я выплакала вчера, снова возник в груди.

Он возвращается быстро — с пакетом, в котором градусник, какой-то сироп, платки, витамин С и даже упаковка чая с ромашкой. Пока я рассматриваю содержимое, он протягивает мне сверток.

— Ты совсем ничего не ела, — бросает мимоходом. — Извини, это единственное съестное в этом районе. Перекуси пока.

Я смотрю на него, растерянная. И только сейчас понимаю — он делает это без лишних слов, как будто сам когда-то через это проходил.

У подъезда он выходит первым. Ждёт, пока я найду ключи. Помогает мне снять пальто, когда я никак не могу справиться с рукавом. Идёт следом в квартиру, где витает запах детского шампуня и лимонов.

Майки спит. Марта шепчет:

— Всё нормально, только немного горячий. Прости, Ана, я не посмотрела в глазок, думала, это ты...

А я стою посреди прихожей, в руках — аптечный пакет, а внутри — только один вопрос: Как я могла потерять контроль так быстро?

Он забирает у меня пакет, здоровается коротко с Мартой и проходит мимо нас — кладёт пакет на стол, включает облачко. Ничего не говорит. Только создаёт ощущение, что всё снова под контролем.

Я делаю шаг и обнимаю Марту: она должна знать, что я ее не виню. Наоборот благодарна за все. Мы обе всхлипываем.

Квартира дышит тишиной. Майки спит, свернувшись калачиком в своей кроватке, укутанный с головой. У него щёки слегка розовые, лоб влажный от температуры, но дышит ровно, спокойно. Его ладошка торчит из-под одеяла — маленькая, горячая. Я касаюсь её кончиками пальцев. Мой мальчик.

Возвращаюсь на кухню и сажусь за кухонным столом перед тарелкой гречки и кусочком курицы, которую всучила мне Марта.

— Ешь, — строго сказала она. — Даже не вздумай отнекиваться.

— Не хочу. Я перекусила по пути.

— А я разве спрашивала?

Я ем. Медленно. Каждый кусок — будто против усилия, но еда оседает в животе, и от этого становится немного спокойнее.

Арсен стоит у окна, спиной ко мне. Смотрит в серое небо, будто что-то считает. Ни слова, ни вопроса. Просто ждёт. Как будто знает: сейчас я соберусь — и он поедет со мной.

Марта расставляет кружки в сушку, бросает на меня косой взгляд. Потом ещё один, чуть дольше. Я откусываю хлеб, будто не замечаю.

— Уточни-ка мне, — тихо говорит она, как будто между делом, — это вообще что сейчас было?

— Что — «что»?

— Ты знаешь, о чем я! Точнее — о ком! Король Севера собственной персоной в твоей квартире… — елейным голосом произносит последние слова и поигрывает бровями.

Я чуть не давлюсь.

— Марта, прекрати.

— Не-не, подожди. Он тебя, значит, из отеля не выпускает, в аптеку едет, чай с ромашкой покупает и всё это с лицом «я всегда так делаю». А ты — как брошенная кошка, только что из коробки. Это что ?

Я опускаю взгляд в кружку.

— Я сама не понимаю, — шепчу. — Сейчас не до этого. Надо в опеку.

Она внимательно смотрит, потом кивает.

— Ладно. Прости, я снова невовремя. Но я хочу знать всё. После.

Я устало улыбаюсь.

— После.

Марта обнимает меня и прижимается лбом к моему.

— Все будет хорошо, Ана.

В комнате я собираю документы, распихивая их по сумке с каким-то лихорадочным усердием. Соринка на пальто — убрала. Бумаги — проверила трижды. Удостоверение — есть. Справки — есть.

Когда выхожу из спальни, Арсен уже в куртке стоит у двери. Ничего не говорит. Просто берёт мою сумку, пока я несу ключи. Открывает дверь и пропускает меня вперёд, как будто иначе быть и не может. Как будто делал это неоднократно.

Мы не смотрим друг на друга. Но я чувствую — он рядом. И хотя пока я не понимаю, что именно происходит — это всё, что мне сейчас нужно.

POV Арсен

Марта перехватила меня у двери. Она стояла с руками в боки и смотрела с тем материнским прищуром, от которого подростки, наверное, бросаются мыть посуду, не дожидаясь просьбы. В этом взгляде было всё — недоверие, ирония, и какая-то неуместная, но упрямая забота.

— Не знаю, что между вами и чего ты хочешь, но если ты с ней играешь — прекращай, — сказала она без прелюдий.

Я удивился. Не словам — тону. Слишком прямой, слишком… личный. Посмотрел на нее растерянно, хотя уверен, она увидела безразличие и нежелание отвечать, как будто ни во что не ставлю ее угрозу. Но Марта оказалась не из робких, поэтому проигноривова мое молчание, продолжила:

— Просто запомни. Если сделаешь ей больно — я найду тебя. Я не позволю какому-то Королю Севера заморозить мою подругу и порезать острыми краями своего льда. Плевать, кто ты.

— Принято, — кивнул я.

Она смерила меня взглядом. Если ее и удивило мое поведение, она не подала виду, но мне показалось, что в глазах мелькнуло что-то почти тёплое. Но потом снова — холодный контроль.

— Ана — не из тех, кто быстро ломается, но у всех есть предел. Если хочешь быть рядом — будь готов принять все, вытащить ее из этого дерьма, а не подкидывать новое.

Я хотел ответить, но из комнаты вышла Ана, уже собранная. Взгляд у неё был сосредоточенный, даже жёсткий, но я заметил, как дрожат пальцы на застёжке сумки.

Марта развернулась и ушла, не сказав ни слова, а мы поехали.

В машине она молчала, сжимала документы так, что побелели костяшки. Линия челюсти — напряжённая. Ничего не говорила, но я знал — она прокручивает в голове каждый шаг. И винит себя.

В приёмной отдела опеки пахло бумажной пылью и пластиком. Девушка за стойкой, не поднимая глаз, протянула Ане бейдж и указала на дверь.

Я остался в коридоре. Пять минут. Десять. Двадцать.

Я ходил по узкому проходу, как зверь в клетке. Там, за стеклом, её разбирали по косточкам — я это знал. Проверяли, не мать ли она «на показ», не неблагонадёжная ли, не слишком ли юна. Как будто понятие ответственности зависит от возраста. Но у них своя реальность, в которой один факт того, что ребёнок остался с подругой, уже звучал в их бумажной логике как приговор. А болезнь — как печать вины.

Я вспомнил, как в девять лет сидел в похожем кабинете. Не в опеке, но в таком же холодном безразличии. Среди людей, для которых нет судеб, если работа. Сухая, безэмоциональная, шаблонная. И среди всей этой безжизненности пыталась держаться мама. Сжимала потрепанную сумку и глотала слёзы боли, стараясь не показывать свою боль. Тогда два человека напротив — без лиц, без глаз, без жалости — решили, что она не справляется с ребенком, у которого проблемы с эмоциями и социализацией.

Система не слушает. Система фиксирует. Система часто ошибается.

Я остановился, посмотрел на дверь. Вдохнул. Может, и правда у меня проблемы с эмоциями и социализацией?

Подумаю об этом на досуге, уже представляя, как Айдар выбьет из меня эту чушь. В университете у меня все было даже очень в порядке. Возвращаюсь в настоящее — сейчас надо что-то делать. Уже не просто быть рядом, а вмешаться. Прямо или нет — неважно. Я достал телефон и нашел контакт моего юриста. За Мартыновым должок и он прекрасно справляется с бюрократической системой. Собираюсь звонить, но одергиваю себя. Пока рано. Но если всё пойдёт плохо — я сделаю звонок. Даже если она об этом не узнает.

Дверь открылась. Ана вышла — глаза покрасневшие, но подбородок вскинут. Держалась. Чёртова девочка с огнём внутри.

— Пока отложили решение, — прошептала. — Сказали — под наблюдение. Будут ещё встречи и проверки.

— Выдыхай. Ты сделала всё, что могла, даже больше, — сказал я.

Она кивнула и даже улыбнулась мне. Я не заслуживаю этого. Потом — вдруг — прижалась лбом к моему плечу. На секунду. И сразу отстранилась.

А я закрыл глаза. Потому что знал — всё. Возврата нет. Я в этой истории до конца.