Не смотри в мои глаза

Глава 3

POV Ана

Сегодня мой первый рабочий день и мне нужно сконцентрироваться на этом вопросе, но я не могу, в моей голове, словно рой пчел, жужжат проблемы: Майки снова не пошел в сад, потому что эта воспитательница-вонючка позвонила в опеку и к нам сегодня или завтра должны приехать с проверкой. По какой-то одной ей ведомой причине, она объявила, что пока не разберемся с документами, сад не может принять ребенка. Ну бред же! Может, стоит все же в министерство написать? И все это именно в первые дни моей новой работы...

Хотя после разговора по телефону с сотрудником опеки я немного успокоилась, он обещал заехать вечером, когда я вернусь с работы. Но возможно он усыпляет мою бдительность? Марта сможет в эти дни посидеть с Майки до 6, но вдруг мне придется задержаться? Тревожность зашкаливает и рисует сценарии, которые не имеют ничего общего с реальностью, но мой мозг отказывается останавливаться, подкидывая мне все больше поводов для тревоги. Третий раз захожу в комнату и не помню, зачем мне надо было сюда.

Подхожу к зеркалу, рассматриваю, не забыла ли ничего: легкий макияж, волосы расчесаны, одежда — не совсем соответствует уровню компании, но что имеем, не нравится, пусть выплачивают аванс, я куплю деловой костюм. Дезодорант, духи, часы... так зачем же я сюда пришла? Проверяю сумку, все тоже на месте, документы, кошелек, телефон, расческа, ежедневник и ручка, может, взять еще одну ручку? Отбрасываю идею, неужели в офисе не будет ручки. Снова поворачиваюсь к зеркалу, пытаюсь улыбнуться, но выходит какой-то вымученный оскал. Дыши, Ана, дыши. Выхожу из комнаты и иду к выходу, когда до меня доносится голос Майки:

— Нана, ты забыла кофе! Марта говорит, что нужно выпить для храбрости!

Сдерживаю смешок и делаю мысленную пометку, поговорить с подругой о воспитании детей.

— Спасибо, Майки. Я разволновалась и забыла.

— А почему ты волнуешься?

— Я устроилась на новую работу и переживаю, что не справлюсь!

Он хихикает и внимательно смотрит на меня. Я жду, когда он что-то скажет на это. Но его еще больше распирает от смеха, хоть он и пытается сдержаться. Не выдерживаю:

— Что тебя рассмешило?

Он качает головой, не признаваясь. Но обычно этот жест означает: попроси меня получше.

— Майки-и-и-и, — тяну я, придав голосу серьезные нотки, но подхожу ближе и начинаю щекотать.

Он заливается смехом и сдается:

— Скажи им, что ты не е… э…как же там, а, не ебанутая и можешь работать без электричества, но если будут тебя раздражать, ударишь током.

Я на миг столбенею, услышав мат из уст ребенка, краснею, но потом разражаюсь таким смехом, вспоминая ситуацию, о которой говорит Майки, хоть и не понимает сути и значения слова. Когда я в очередной раз ругалась с его воистину ебанутой воспитательницей, то не сдержалась и обозвалу эту дуру не слишком цензурно. Майки тогда было три годика и он не понимал многих слов. Пришлось объяснять, что я просто хотела сказать, что эта тётя эбонитовая палочка, наэлектризовалась и ведёт себя, как будто её током ударило! Конечно, я слежу за речью при ребенке.

Обнимаю Майки — долго, крепко, он сопит, но не вырывается.

— Посмотришь пока мультики, Марта придет через 15 минут, а мне надо бежать, а то опоздаю.

— Задержишься, — бормочет брат.

— Что? — не сразу понимаю, мысли уносят не в ту степь, начинаю думать, что мне придется задержаться дома до прихода Марты, но Майки возвращает меня в реальность.

— Правильно не «опоздаю», а «задержусь».

Может, я сейчас заплачу? Что может быть трогательнее, чем сцена, где пятилетний брат проводит сеанс терапии для старшей сестры. Слишком рано пришлось ему повзрослеть. И как же мне хочется продлить его детство, дать ему все…

Глаза сухие. Тяжело вздыхаю, улыбаюсь Майки и машу на прощание.

Если сейчас эта рухлядь, которая в накладной, скорее всего, числится как новый высокотехнологичный автобус, не тронется, я опоздаю. Шикарно. Уволена, не проработав ни дня. Может, я пешком быстрее добегу? Что лучше: опоздать на несколько минут или ворваться вовремя, но растрепанной и бездыханной?

В итоге — оба варианта одновременно.

Я врываюсь в холл, и охранник, кажется, хочет перекреститься. Но я завидую его выдержке, он улыбается мне. Возможно, просто сдерживает смех. Еще бы, в холле вижу себя в зеркало: волосы растрепались и выползли из-под резинки, дыхание сбито, нос покраснел от ветра. Прекрасно. Шпильки предательски цокают по полу, и я ощущаю себя воробьём на деловой встрече орлов.

По пути меня встречает Евгения Григорьевна, выдает бейдж, папку и, ускоряя шаг, выпаливает на ходу:

— Срочно в кабинет к Арсену Тимуровичу. Он уже ждёт. С утра злющий как собака, чуть не сорвалась встреча. Вот, — вручает мне еще одну папку. — Там документы для делегации, тебе нужно их подготовить.

Не дав мне и вымолвить слова, задать вопрос, что подготовить и как, Евгения сворачивает в сторону отдела кадров.

Мой первый день. Ни объяснений, ни инструкций. Только имя Арсен Тимурович звучит, как приговор.

Я влетаю в приемную, но замедляюсь, словно впереди минное поле. Дверь в его кабинет приоткрыта, и я замечаю, как он стоит у окна. Высокий, с идеальной осанкой, словно выточен из мрамора. Свет скользит по линии плеч, подчёркивая точёный профиль. Костюм сидит на нём безупречно — не просто по меркам, а как будто сшит на вдохновении. Бросаю документы на стол, стараюсь быстро привести волосы в порядок, восстановить дыхание и делаю шаг в кабинет.

Ни одного взгляда в мою сторону.

— Доброе утро, — бормочу.

Он не отвечает. Лишь сухо, почти машинально:

— Вы опоздали. На сервере лежат файлы с пометкой "HOLAMEL". Их нужно распечатать, разложить по папкам. Подготовить распечатки и отчеты, Евгения должна была передать. Презентация в 10:00, — выпаливает он на одном дыхании, словно не человек, а робот, которому не требуется делать вдох.

— И… кофе. Чёрный. С одной ложкой сахара. Немедленно.

Ни имени. Ни «пожалуйста». Ни взгляда. Только голос — ровный, хладнокровный, как будто я... мебель. Новая, пока ещё непроверенная.

Я киваю, глотаю обиду и выхожу из кабинета. В углу приемной закуток, возможно это так называемся кухня.

Кофе. Я умею варить кофе, на предыдущей работе часто подменяла баристу. Но здесь другая кофемашина, другой сорт кофе. С первой зарплаты схожу к врачу — нервы ни к черту. Ладони потеют, чуть не выронила пакет с зернами. На столе — три кружки, я гадаю, какую выбрать. Беру самую сдержанную, вряд ли этот айсберг пьет кофе из кружки с миньоном.

Когда кофе готов, ставлю на поднос, но предательские руки так трясутся, что я боюсь все выронить, пролить. Ана, черт возьми, соберись. Отбрасываю идею с подносом и несу просто в чашке. Интересно, его величество переживет такое пренебрежение этикетом?

Войдя в кабинет, вижу, что он уже сидит за столом и что-то внимательно рассматривает в экране компьютера. Снова ноль реакции. Ставлю чашку и так же незаметно пытаюсь уйти, когда он берёт чашку, не глядя, делает глоток — и отдёргивает руку, словно обжёгся. Лицо кривится, хотя он пытается сдержаться.

Смотрит на кружку. Потом — мимо меня. Протягивает брезгливо ее мне:

— Вы серьёзно?.. — он выдыхает, почти раздражённо. — Это... отвратительно. Я просил кофе, а не соленый раствор песка, который к тому же скрипит на зубах.

Я растерянно молчу. Сейчас меня уволят. Я стою, как глупая, с этой кружкой, будто предлагаю ему свою беспомощность в фарфоре.

Хочется исчезнуть, закричать, бросить: «Ну и варите свой кофе сами, ледяное чудище!»

Может, теперь я заплачу? Но я не плачу. Слёзы как вода в колодце — если ты долго не черпаешь, она просто уходит.

— Займитесь лучше документами. Время идёт, — бросает он пренебрежительно, но не повышая тон. Просто отрезает, и всё.

Молча выхожу, сажусь на рабоче место. Надо включить ноутбук, но я не шевелюсь. В груди щемит. Я сжимаю пальцы до боли. Руки дрожат, а в горле — ком. Я ненавижу, когда меня трясет от беспомощности. Это делает меня маленькой, слабой. А я больше не слабая. Я не имею права быть слабой.

POV Арсен

Я не смотрел ей в глаза. Потому что знал: стоит взглянуть — узнает. Стоит взгляду зацепиться — не смогу разорвать. Больше не дам ей отвернуться и закрыть глаза первой. Больше не потеряю. Я не хотел грубить. Я лишь хочу держаться на расстоянии. Без тепла. Без эмпатии. Без права на близость. Я не имею права.

Но кофе оказался горьким. Или она. Или всё сразу.

Я понимаю, что веду себя как полный придурок. Жестокий, непримиримый, грубый. Иногда мне кажется, что я не способен на мягкость или какую-то нежность. Да какой там, я даже на понимание не способен. Постоянная гонка, жесткие дедлайны, обнаглевшие подрядчики, жадные инвесторы и жаждущие откусить от тебя кусок конкуренты — весь этот ритм и образ жизни, вероятно, сломал что-то во мне.

Постоянная попытка быть сильнее, быстрее, лучше превратил меня в бесчувственного робота. Когда я испытывал хоть какие-то чувства, которые способны дарить мне тепло или улыбку? Последний раз, вероятно, когда ворвался в кабинет отца, ожидая услышать заветные «Я горжусь тобой, сынок», вместо чего в моей памяти теперь выбита «Ты мог лучше».

Мог, но для чего? Во имя чего и за счет чего? Отец был лучшим. Но только в бизнесе. А для семьи? Да и была ли — семья. Мой терапевт говорит, что мне навязали модель семьи и нужно сломать, переписать сценарий. А как? Если мне 27, а я не способен даже построить хоть какие-то отношения с женщиной. Если бы в нашем обществе у мужчин не было негласного карт-бланша, меня еще месяц назад вполне можно было назвать шлюхой. Но в мужском роде почему-то это слово приобретает другую форму и читается как «альфа-самец», причем с положительной коннотацией. Вот вам магия вне Хоггвартса. Или как в фильме «легким движением руки слово «шлюха» превращается, превращается…»

Где-то чувствуется полнейшее надувательство, но мне ли совершать революцию? Я не создан для семьи, потому что не знаю, как быть лучшим для кого-то. Как заставить охладевшее к жизни сердце биться ради кого-то. Оно замерло с последним вдохом матери, единственной, к кому я испытывал хоть что-то похожее на любовь. Хочется вернуться в прошлое, встряхнуть и отца и мать и заорать: научите меня любить.

Но знали ли они сами, что такое любовь? Я знаю, как она выглядит со стороны — смотрю на своего друга Айдара и его жену и вижу эту любовь. Или же несколько минут наблюдений из окна за Аной и Майки уже показало мне, как выглядит любовь. Но каково это — ощущать это чувство, мне никто не расскажет.

Может, я груб с ней, потому что завидую? У нее нет ничего: ни денег, ни нормального жилья, у нее проблемы с органами опеки и с учебой, но она улыбается каждый гребаный раз, когда рядом этот ребенок.

А может моя грубость — это крик утопающего о помощи? Посмотри, я тону под ворохом своей ненависти, заметь меня, вытащи. Какой парадокс. Всячески избегать ее, зная, что, как только она увидит мои глаза, то узнает и возненавидит, но при этом хотеть, чтобы она меня увидела. Увидела по-настоящему. Почему мне кажется, что только она еще сможет увидеть меня.