Немертвые самураи

ГЛАВА 14. ДЗЕНБО

Нара, храм Ходзоин, 1607 год

Ходзоин Ин'эй строго и с любовью обучал каждого ученика своего додзё сдерживать свои эмоции и скрывать их под завесой молчания, когда они становились слишком сильными. Но после последнего заявления его додзё просто вибрировало от негодования. Старик сидел в конце тренировочной площадки, положив перед собой копье, и, казалось, его ничуть не беспокоила реакция сотни его учеников. Дзенбо знал, что это всего лишь демонстрация самоконтроля. Его любимый мастер никак не мог так легко воспринять эту новость и небрежно объявить, что их жизни только что были потрачены впустую под его опекой. Стоявший позади него самурай, угрюмый воин в темном кимоно и с символом клана Токугава на груди, был причиной явного повиновения Ин'эя.

— Сисё![22] — позвал Окудзоин. Будучи лучшим учеником Ин'эя на протяжении десятилетий, остальные привыкли к тому, что этот крупный мужчина повышает голос. Даже после его поражения от Мусаси Миямото мало кто считал его кем-то иным, кроме как гением владения копьем, и он, как никто другой, проиграл от утреннего объявления. Его гнев был оправдан, хотя Дзенбо достиг высот, о которых Окудзоин раньше и не подозревал. — Конечно, мы можем что-то с этим сделать. Мы ни разу не поднимали копья против Токугавы или любого другого военачальника. Копья Ходзоина оставались мирными на протяжении всей гражданской войны. Это должно что-то значить?

Старик поднял руку, призывая к тишине. В свои восемьдесят шесть лет он больше не мог выступать перед аудиторией, полной студентов, если ему не позволяли.

— Я понимаю твою боль, Окудзоин…

— При всем моем уважении, не понимаете, — сказал Окудзоин, прерывая старого мастера, за что несколько лет назад он заслужил бы взбучку.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросил Ин'эй, подняв свои густые брови достаточно высоко, чтобы ученики первого ряда поняли, что он не потерпит еще одного оскорбления.

Напуганный многолетними угрозами, Окудзоин опустил голову. Дзенбо, сидевший рядом с ним, так просто не сдался. Хотя его все еще считали новичком, он провел десять лет под руководством Ин'эя. Зиму за зимой у него текла кровь из мозолей, он боролся с болью, слезами и судорогами, ни разу не пожаловавшись на трудности тренировок. Ин'эй называл его своим лучшим новичком и давал ему частные уроки. Он был будущим школы, так думали все. Сначала это был бы Окудзоин, потом он. По крайней мере, так все и должно было быть, пока сёгун не решил запретить любые школы для монахов-воинов. Он только что потерял будущее, которое едва видел, но уже обожал.

— Он имеет в виду, что вы стары, сэнсэй, — ответил Дзенбо, вызвав громкий вздох у своих товарищей. — И вам нечего терять.

Плечи Ин'эя поднялись, а его лысая голова, казалось, ощетинилась, как у рассерженного кота.

— Вы думаете, это то, чего я хотел? — спросил он, заставив, наконец, всех своих учеников замолчать. Самурай рядом с ним тоже напрягся, но в остальном остался спокоен. — Неужели ты думаешь, что я хотел отдать свою жизнь копью только для того, чтобы в последнюю минуту его у меня отняли? Я хотел, чтобы Ходзоин-рю пережил меня на столетия. Я хотел, чтобы все вы распространяли это учение и помогали людям оставаться в безопасности в своих домах с копьем, если это все, что у них есть. Но ничто не вечно, даже мечты. Пусть это послужит уроком для всех вас. В Японии сейчас царит мир. Боевые искусства должны будут эволюционировать или исчезнуть. Другого выхода нет.

— Но он есть! — воскликнул Дзенбо, вставая со своего места.

— Сядь, Дзенбо! — крикнул в ответ его учитель.

— Дзенбо, — прошептал Окудзоин, потянув молодого монаха за подол рясы, чтобы заставить его сесть.

— Нет! — ответил Дзенбо. Это слово эхом разнеслось по залу, и все опустили глаза. — Мы — копья Ходзоина, монахи-воины и пожизненные ученики мастера Ин'эя. Мы так не поступаем. — Говоря это, он увидел, что самурай взялся левой рукой за рукоять своей катаны. Дзенбо знал, что играет с огнем, но он также верил в свои силы. Если бы самурай напал, даже без копья он избил бы его до полусмерти. И он повернулся спиной к своему господину, чтобы обратиться к братьям.

— Мы покажем сегунату, что с нами лучше не связываться. Им нужны наши копья? Я говорю, пусть приходят и забирают их. Мы мирные монахи и не будем нападать, но, если они решат испытать нас, мы покажем им, что мы тоже воины.

Некоторые головы поднялись и кивнули. Дзенбо увидел, как в глазах побежденных вновь вспыхнула страсть. Среди них у него были хорошие братья, готовые сражаться за право следовать путем копья Ходзоина. Ин'эй, возможно, и был суровым учителем, но все они любили его. Без него они были бы никем, и пришло время отплатить за его щедрость огнем молодости.

Еще немного, подумал Дзенбо, и мои товарищи встанут рядом со мной.

— Дзенбо, — спокойно позвал Ин'эй.

Молодой воин-монах повернулся лицом к своему учителю и увидел вспышку металла. Затем ничего. Легким движением запястья старый мастер решил судьбу своего ученика.

Дзенбо вскрикнул и упал на бок, его руки непроизвольно потянулись к поврежденным глазам. Он извивался и отбивался от рук своих товарищей, которые пытались ему помочь, в то время как его лицо было залито кровью.

— Ты слеп к реальности, — сказал его старый учитель. — Поэтому я лишил тебя зрения. Когда ты поймешь, почему я это сделал, может быть, ты простишь меня.

Затем Дзенбо потерял сознание.

Через несколько дней он очнулся в кровати. Не в его кровать и не в храме, а просто в кровати. Кто-то оплатил его пребывание в маленькой больнице в Наре. Когда он спросил, кто именно, целитель просто сказал, что это был самурай с символом Токугавы на груди.

Дзенбо пробыл там год, а затем уехал из Нары. Следующие три года он учился обходиться без глаз. Затем он заново выучил все, чему научил его учитель.

Однажды, во время медитации, Дзенбо понял, что Ин'эй спас всем им жизни, забрав его глаза перед самураем. Небольшая цена за такой результат. Своей страстью он подверг опасности их всех. Ин'эй умер вскоре после изгнания Дзенбо, и большинство учеников покинуло древнюю столицу. В глубине души он простил Ин'эя и только жалел, что не может как-то должным образом отблагодарить его.

Молитв было недостаточно, поэтому он стал усерднее тренироваться. Прошло еще пять лет, и Дзенбо сражался лучше, чем когда-либо. Он объехал всю Японию в поисках бывших учеников Ходзоин додзё. Он думал, что придет время, когда его школе позволят возродиться, но те немногие товарищи, с которыми ему удалось встретиться, не захотели этого. Он был одинок, разочарован и терял надежду.

Затем, однажды утром, когда он путешествовал по провинции Овари, к нему подошел человек. Обычно, когда кто-нибудь подходил к Дзенбо, это было для того, чтобы передать ему несколько монет или немного еды в обмен на молитву. Но этот человек предложил монаху посидеть с ним и выпить чаю.

— Я слышал рассказ о монахе, который путешествует по Японии в надежде возродить школу содзюцу сохэй, — сказал мужчина. Он говорил хорошо, в образованной манере, полной тепла и юмора.

— У вас хороший слух, — ответил Дзенбо, с удовольствием вдыхая пар от зеленого чая. — Что еще вы слышали?

— Я слышал о конкурсе, который проводится неподалеку отсюда. Вы знаете о храме под названием Дзёкодзи? — спросил Хидэтада Токугава слепого монаха.

— Дзенбо? — спросила Цуки.

Монах мог слышать ее замешательство и чувствовать, как его предательство отражается в их сердцах. Но, возможно, его грудь стыдом наполнило собственное сердце.

— Мне жаль, — сказал он.

Он никогда не хотел причинить им боль. Смерть Амэ и Юки была на его совести, он знал это, но, как и его глаза, это была жертва, которую нужно было принести ради лучшего будущего. Поколения за поколениями люди будут получать учение Ходзоина Ин'эя. Хидэтада был честен с ним относительно своих планов, но Дзенбо это мало волновало. Мир людей больше не принадлежал ему, или, по крайней мере, так он привык думать. Теперь он не знал, во что верит, кроме как в праведность своей цели. Ин'эй не одобрил бы этого, он знал об этом, но что еще ему оставалось делать, как не дать мечте своего старого учителя вторую жизнь?

— Мне жаль, клянусь моей задницей! — Тадатомо сплюнул. — Я с самого начала знал, что с тобой что-то не так!

— Это то, что вы искали? — спросил Дзенбо своего благодетеля, игнорируя своего друга-самурая.

— Так оно и есть, — ответил Хидэтада. — Видите ли, — продолжил он громче, чтобы на этот раз его услышали все шестеро. — Мой отец поделился своими знаниями о проклятии с пятью своими сыновьями. Тогда я и узнал об этом прекрасном барабане, хотя отец и не знал точно, как его использовать. У меня ушли годы на то, чтобы найти его, и, как вы заметили во время нашего путешествия, мне потребовалось несколько попыток, чтобы понять, как им пользоваться. Гифу, это был полный бардак, извините за это. Но сейчас, как вы можете видеть, у меня получается намного лучше.

Чтобы доказать свою правоту, он ударил по краю барабана один раз, и кёнси сделали по одному шагу вперед.

— Мне не понравилось, что пришлось убить двух моих братьев, вы должны мне поверить. Один из них знал, что талисманом была цуба, но не знал, что это за катана. Не слишком много информации, если вы спросите меня. Но второй знал, что алтарь находится в Онидзиме и что Онидзиму можно найти в Адзути. Так вот, этот маленький кусок дерьма выдал это Ёсинао, а не кому-либо другому. Мне действительно следовало сначала убить его.

— Но Ёсинао не знал, что за всем этим стоишь ты, — сказал Микиносукэ.

— Он знал, — презрительно ответил Хидэтада. — Конечно знал. Он просто не сказал вам, потому что надеялся, что вы выполните свою миссию до того, как узнаете об этом — он хотел защитишь наше доброе имя. Он всегда был храбрым мальчиком, мой брат, хотя, если бы вы знали, как он проведал о Самондзи, вы бы пересмотрели свое мнение о нем.

— Он был бы не первым, — сказал Киба. Дзенбо почувствовал, что эти слова адресованы ему, и вздохнул.

— Ну-ну, давайте все будем вежливы с Дзенбо, — сказал Хидэтада, кладя руку на плечо монаха. — Мой брат использовал шпионов, я тоже использовал одного, это справедливо. Дзенбо обманул вас во имя памяти своего учителя, вот и все. Без него я бы никогда не услышал о Ёсимото-Самондзи, и, кто знает, может быть, вы бы и выполнили свою миссию.

— И спасли бы Японию, — сказал Ронин.

— Я спасаю Японию! — в ярости закричал Хидэтада. Его голос несколько раз прогремел по всему куполу, а дыхание несколько секунд оставалось прерывистым.

До монаха и сегуна донесся запах гнилого дерева, и чей-то прерывающийся голос прошептал что-то на ухо Хидэтаде.

— Прошу прощения, — продолжил сёгун. — Я трачу ваше время, свое и их, хотя время — это все, что у них сейчас есть. Итак, я пройду к алтарю, а вы все останетесь на своих местах, в компании мертвых и нескольких синоби. Не пытайтесь ничего предпринять, и все будет хорошо.

Закончив говорить, Хидэтада щелкнул пальцами, и музыканты возобновили свою печальную музыку. Сёгун легонько похлопал монаха по запястью, приглашая его следовать за собой. Даже если бы его не пригласили, Дзенбо пошел бы с Хидэтадой, вместо того чтобы навлечь на себя гнев товарищей.

Сёгун шел прямо, а это означало, что шестерым пришлось посторониться, чтобы дать им пройти. Дзенбо слышал, как у него за спиной скрипят маленькие колесики, но не мог понять, что же они тащили всю дорогу вниз.

— Это действительно то, чего ты хочешь? — спросил Ронин, когда Дзенбо проходил рядом с ним.

— Не вмешивайся, — ответил монах.

Кто-то плюнул. Слюна попала ему на ногу, но Дзенбо ничего не сделал, чтобы убрать ее. Он заслужил их ненависть. По какой-то причине он подумал, что это сделала девушка, и от этого стало еще больнее.