Немертвые самураи

ГЛАВА 4. ТАДАТОМО ХОНДА

Осака, 1615 год

Грязь у него во рту была на вкус как мокрая медь. Брат несколько секунд удерживал его в луже, прежде чем вытащить за распущенные волосы. Тадатомо хватал ртом воздух. Если битва и не отрезвила его окончательно, лужа быстро сделала этот трюк.

— Поклонов в грязь лицом недостаточно! Как ты посмел показаться здесь? — процедил сквозь зубы Иэясу Токугава, бывший сёгун Японии.

— Я пришел, чтобы взять на себя ответственность за наши потери, — ответил Тадатомо, повторяя слова, вдолбленные в его пьяную голову старшим братом, когда он сопровождал его к их великому лидеру. Тадамаса связал Тадатомо руки за спиной, расплел ему волосы, даже намазал грязью его доспехи и бил его по лицу, делая все, чтобы заставить Тадатомо выглядеть еще более жалким, чем он был на самом деле. Все, чтобы вызвать хоть какое-то сочувствие. Но он потерпел неудачу в своей миссии; Иэясу не испытывал симпатии к сыну своего друга.

— Ответственность? — спросил истинный правитель Японии. — Не смеши меня, пес! Ты не знаешь значение этого слова. У тебя нет ни понимания этого слова, ни чувства чести. Ты… жалкое подобие сына!

— Генерал, — позвал Тадамаса, падая в грязь рядом со своим младшим братом. — Я умоляю…

— Замолчите! — рявкнул Иэясу.

Бывший[11] сёгун не славился громкостью своего голоса, обычно предпочитая обидные замечания увещеваниям. Но то утреннее сражение запятнало его имя и имя Хонда. Победа должна была достаться им легко. Они в три раза превосходили численностью Санаду, оборонявшего замок в Осаке, и трехступенчатое построение должно было оставить врага в окружении. Тадатомо была оказана честь командовать сражением, и ему был отдан прямой приказ держать центральную колонну немного позади, чтобы заманить врага.

Всю свою жизнь, став взрослым мужчиной, Тадатомо мечтал о том дне, когда он примет командование на поле боя. Наконец-то он покажет своему отцу, брату и Японии, что он достойный сын Тадакацу Хонды, «самурая среди самураев». Люди говорили, что Тадатомо унаследовал мастерство своего отца, а Тадамаса — непоколебимую душу, но в Осаке Тадатомо покажет им, что он не просто клинок и может одержать верх под давлением.

Затем, на рассвете, чувствуя на себе вес своего имени и осуждающий взгляд правителя на спине, Тадатомо выпил чашечку саке, чтобы успокоить нервы. Когда это не помогло, он выпил вторую, а затем и третью. Следующее, что он помнил, были крики его солдат, когда Санада и его багровые воины прорвались сквозь его войска. Покачнувшись в седле, он обнажил катану, намереваясь сплотить своих людей, но его самого стошнило, и когда он, наконец, взял себя в руки, готовый отдать приказ о контратаке, битва была практически проиграна.

— Пятьсот человек, — сказал Иэясу, трясясь от ярости. — Пятьсот храбрецов погибли из-за того, что их командир был пьян. Позор тебе, Тадатомо.

Пьяный самурай не находил слов, и его брат, дрожавший рядом с ним, не помогал. Тадатомо понимал, что упустил свой единственный шанс оставить свой след в истории нации. Или, по крайней мере, блестящий след. Теперь, если кто-то и вспомнит о Тадатомо Хонде, то только как о позорном пьянице. Годы упорных тренировок с мечом, луком, копьем и конем только что канули в дыру позора. Впервые в жизни Тадатомо пожалел о том, что родился самураем. Если бы он родился крестьянином, никто бы не ждал от него многого, и жизнь была бы проще, если не легче.

— Твой отец, — продолжил Иэясу, когда понял, что побежденный самурай не ответит, — был моим величайшим слугой и другом. Он был на моей стороне более чем в пятидесяти битвах, не получив ни единого ранения, хотя каждый раз сражался в самой гуще боя. Если бы он мог увидеть тебя прямо сейчас, то умер бы от стыда.

Но великий самурай не мог видеть позора своего сына, потому что отсутствовал уже пять лет. Однажды, устыдившись своей болезни, самурай из самураев взял свое копье, доспехи и шлем, украшенный оленьими рогами, и ушел. С тех пор его никто не видел, и сыну стало еще труднее соответствовать ему в чем-либо.

— Мне следовало бы забить тебя до смерти, как собаку, — выплюнул Иэясу Токугава. — Но, во имя твоего отца, я даю тебе выбор. — С этими словами генерал взял с блюда, стоявшего рядом с ним, меч танто и бросил его в грязь к коленям Тадатомо. — Ты можешь покончить с собой, без посторонней помощи, чтобы вернуть себе ту малую честь, которая у тебя была, или уйти и прожить свою жизнь в позоре.

— Брат… — позвал Тадамаса, не прерывая свой низкий поклон. Тадатомо знал, о чем думает его брат: он должен принять просьбу правителя Токугавы и нанести себе удар в живот, хотя бы ради того, чтобы сохранить честь семьи.

— Дядя, — позвал Тадатомо, заставив всех мужчин из свиты правителя ахнуть от такой наглости. — Боюсь, я не могу совершить сэппуку, потому что еще не подготовил свое предсмертное стихотворение. Дай мне подумать, а потом я приму твое предложение.

Долгие годы эта рожа старого тануки и проклятия, лившиеся с губ Тадамасы, поддерживали Тадатомо в изгнании, грея ночами и позволяя хихикнуть, даже когда страх останавливал его ноги на краю многих утесов.

Тадатомо пыхтел и отдувался вскоре после того, как они вошли в зеленый лес на горе Кинка. Он говорил себе, что короткая ночь в развалинах деревни Гифу была причиной его нехватки дыхания или, может быть, отсутствие нормальной еды в начале дня, но правда причиняла ему еще бо́льшую боль. Он просто больше не был тем подтянутым молодым самураем, который сопровождал своего отца в походах, а эта гора была огромной и гнетущей.

Из девяти только он и онна-муша надели броню. На этот раз он не хотел, чтобы его застали врасплох, поэтому покинул руины, готовый к войне. Самурай облачился в нагрудные доспехи, дополненные квадратными пластинчатыми наплечными накладками, поножи и бронированные рукава, завершающие комплект, окрашенный в сочетание черного и синего цветов. В сумке, висевшей у Тадатомо за спиной, остался только шлем кабуто, и то только потому, что он чувствовал себя глупо, надевая его рядом со всеми своими спутниками, одетыми в кимоно, мантии и хакама. Он знал, что они правы, это только замедлит его продвижение вверх по горе, но стрелы и дротики будут отскакивать от него, и это стоило дополнительного пота.

— Подожди, — сказал он, окликая девушку Цуки, которая, идя впереди, казалось, немного отстала для его удобства. — Подожди секунду, пожалуйста. — Он оперся локтем о сосну, чтобы не упасть, но девушка, когда обернулась, выглядела свежей, как утренняя роса.

— Мы только начали восхождение, Хонда-сан, — сказала она. — Ты уверен, что хочешь носить все это?

— Это не гонка, — ответил Тадатомо, отталкиваясь от дерева, чтобы продолжить движение. — Знаешь, эта проклятая катана все еще будет там, даже если мы не будем торопиться.

— Ага! — усмехнулась старшая сестра. — Значит, ты признаешь, что она проклята.

— Да, за то, что заставила меня взобраться на еще одну гору, — ответил самурай.

— Не будь избалованным ребенком, — сказала она. — Она не такая крутая, и мы даже не так быстро идем.

Он уже собирался вытащить катану из ножен и использовать ее как трость, но образ отца, укоризненно качающего головой, помешал ему это сделать. Старый ублюдок никогда бы не позволил ему опозорить такой священный клинок.

— Избалованным ребенком, клянусь моей задницей, — сказал Тадатомо, кряхтя от усилий, чтобы перешагнуть через торчащий корень. — Тебе бы тоже пришлось нелегко, если бы… — Он хотел было списать все на свои доспехи, но доспехи онна-муши выглядели еще тяжелее.

— Если бы я тоже была старой? — ответила она, ухмыляясь, как дьявол, скрестив руки на внушительной груди. Мушкетер, стоявшая рядом с ней, рассмеялась в ответ на колкость, хотя ее хихиканье прозвучало не очень убедительно.

— Я не настолько стар, — сказал Тадатомо.

— Нет, ты старый, — ответил Микиносукэ, пробегая мимо него легкими прыжками, как горный козленок.

— Значит, как и твой учитель, — сказал самурай. Мусаси в этот момент шел рядом с ним, взбираясь на гору в своих высоких сандалиях-гэта с такой легкостью, словно прогуливался вокруг озера. — Подожди, сколько тебе лет, Мусаси?

— Я родился в одиннадцатом году эпохи Тэнсё[12], — ответил воин.

— Ты на два года моложе меня? — Тадатомо усмехнулся с искренним удивлением. На его взгляд, Мусаси Миямото выглядел намного старше, но такова была награда за жизнь странствующего фехтовальщика. Великий мастер был худощав, крепок и загорел, как старая кожа, хотя всю свою жизнь ездил верхом, ел и пил больше, чем нужно. Тадатомо внезапно почувствовал слабость. И смущали его не только физические различия. Мусаси был близок с ним по возрасту, но их репутация не могла быть более разной. Один взлетел снизу, другой упал с высочайшей вершины.

— Ронин, — крикнул Тадатомо, — а как насчет тебя?

— Мне уже тридцать четыре, — ответил одинокий воин, прежде чем добавить непринужденно: — Старик.

Даже угрюмый Ронин смеется над ним, понял Тадатомо, когда остальные засмеялись.

— Не могу поверить, что я самый старший в этой группе, — сказал он, качая головой.

Киба спрыгнул с дерева, на которое Тадатомо собирался опереться, приземлившись как кошка и сразу выпрямившись. Тадатомо не мог видеть сквозь маску демона, но то, как синоби наклонил голову, заставило его поверить, что тот тоже осуждает его.

— Давай, — сказал Тадатомо, — скажи мне, что тебе чуть за двадцать, а я просто старая иссохшая черепаха.

— Мне шестьдесят пять, — ответил синоби.

— Ха-ха, — фальшиво рассмеялся Тадатомо. — Подожди, ты серьезно?

Демон-синоби не ответил. Вместо этого он сделал ненужное сальто назад и, подтянувшись на ближайшей ветке, исчез среди деревьев.

Самурай с трудом продолжил свой путь, глядя в спину своим товарищам, которые, казалось, не понимали, насколько круто поднимается гора. Он увидел лунообразный наконечник копья Дзэнбо, промелькнувший справа от него, и услышал, как под ногами монаха хрустят сухие листья. Монах тоже дышал легко и, казалось, был доволен собой.

— Что? — нервно рявкнул Тадатомо. — Ты собираешься сказать мне, что возраст — это иллюзия, а я всего лишь отражение своей испорченной души или что-то в этом роде?

Улыбка Дзэнбо от его слов стала только шире.

— Ты не старый, Хонда-сан, — ответил слепой монах. — Ты такой, каким видишь себя сам.

— Дай мне передохнуть. Я просто устал. Плохо спал в этой ужасной деревне.

— Ты никогда не был виноват, не так ли? — спросил монах, когда его добродушная улыбка исчезла.

Тадатомо внутренне вскипел. Кто он такой, чтобы отчитывать его, как ребенка?

— Я собираюсь надрать твою слепую задницу, ты знаешь об этом? — спросил самурай между двумя громкими вдохами.

— Сначала тебе придется меня поймать, — ответил монах, и не успел самурай опомниться, как Дзэнбо перехватил копье и использовал его тупой конец, чтобы проверить путь впереди. Его шаг увеличился как в длину, так и в скорости, и слепой монах, казалось, почти поплыл через лес, в то время как Тадатомо едва мог идти.

Он провел рукой по выбритой части головы и стряхнул с нее пот. Слова Дзэнбо почему-то не выходили у него из головы. Они вернулись и образовали петлю. Ты такой, каким себя видишь. Ты никогда не был виноват, не так ли? Что монах знал о жизни? Он рос в монастыре, каждый день следовал одним и тем же ритуалам, никогда не думал самостоятельно, и слепому монаху было легко по сравнению с ним. Тадатомо, с другой стороны, был сыном Тадакацу Хонды, самурая из самураев, и каждая прожитая минута была борьбой с тенью отца. Давление, которое оказывает на него фамилия, постоянные рассказы о славе его предков; он с детства жил с ними, висящими над головой. Он заслужил немного сочувствия, и он устал, черт возьми! К черту этого монаха, сказал себе Тадатомо, и к черту их всех!

Он поднял голову, чтобы выругать своих попутчиков, но поблизости никого не было. Они ушли вперед, и, хотя Тадатомо молча сосредоточился, он не услышал ни единого звука шагов. Он посмотрел вверх, пытаясь разглядеть синоби, но не увидел ничего. Нахмурившись, он немного прибавил шагу, выбирая путь, чтобы избежать корней и поваленных деревьев.

Его икры были словно из мрамора, а огонь в легких вызывал во рту привкус меди, но он продолжал двигаться. Тишина леса заставляла его нервничать, и, когда он замедлял шаг, чтобы найти своих товарищей, то слышал только вой ветра и стук собственного сердца в висках. От земли поднялся туман — признак того, что он приблизился к низко висящему облаку, кружащему над горой. Внезапно почувствовав холод, он натянул шлем на голову, чтобы хоть немного согреться. Вскоре от добавочного веса у него заболела шея, а струйка пота, стекавшая по спине, остыла, и он почувствовал себя еще более неуютно. И к черту эту гору тоже, подумал Тадатомо. Дурацкая гора, дурацкий Ёсинао и дурацкий меч. И все это из-за того, что старик испачкал свое смертное ложе выдуманными воспоминаниями…

Его размышления прервал резкий звук, похожий на столкновение двух мечей, но более мягкий. Звук эхом разнесся между деревьями, так что Тадатомо не смог определить его источник. Он несколько раз оборачивался, щурясь, чтобы разглядеть что-нибудь сквозь туман и растительность, но лес оставался таким же пустым, как и раньше, а он — таким же одиноким.

Всего за несколько шагов туман поднялся ему до колен, и самурай споткнулся о пень сломанного дерева. Он выругался, сплюнул, затем пнул мертвый кусок дерева, причинив себе еще большую боль. Затем по лесу разнесся тот же звук, что и раньше, и на этот раз он узнал его — барабан.

Его грудь, казалось, сжалась сама по себе, сердце забилось быстрее. Тадатомо все еще потел, но теперь это был холодный пот. Коцудзуми; он только что услышал коцудзуми. Как и утверждал Ёсинао. Сначала на них напали какие-то синоби фума, теперь барабан. Руки затряслись, и он оглядел окрестности более внимательно.

— Успокойся, — сказал себе Тадатомо, медленно дыша через губы. — Успокойся. Они просто разыгрывают тебя. Очень смешно! — закричал он. Они дразнили его за то, что он так громко говорил о проклятии. Он был зол на них, но знал, что, если бы они поменялись ролями, он бы тоже по-детски посмеялся над ними.

— Ну же, друзья, вы высказали свою точку зрения, — продолжил он.

В ответ он услышал нечто среднее между вздохом и ворчанием, и его кровь застыла в жилах. Стон эхом разнесся вокруг него, затем затих вдали. Тадатомо сглотнул горькую слюну, застрявшую у него во рту, и медленно двинулся сквозь туман.

— Эй! — крикнул он, с громким стуком вытаскивая свою катану. — Мне это серьезно не нравится. Покажитесь, или я уйду. Я Хонда, и мне не нужны деньги. Я могу просто вернуться к своему народу и жить в комфорте.

В ответ о услышал то же ворчание. На этот раз с близкого расстояния. Его внутренности медленно скрутились, угрожая самураю грядущим приступом поноса.

— Вы, ребята, тупые, вы знаете это? Мне это не нужно! Пошли вы все, и пошел Ёсинао со своими сказками! — закричал Тадатомо во всю мощь своих легких, прежде чем развернуться, готовый спуститься с Горы Кинка и направиться обратно в любой замок, который примет его с распростертыми объятиями. Но в нескольких шагах от него кто-то стоял. Силуэт был окутан туманом, лицо скрывала тень густого лесного покрова.

— Черт, ты меня напугал, — со вздохом произнес Тадатомо, прижимая правую руку к своему колотящемуся сердцу. — Ладно, я признаю это, — продолжил он, крутанув бедрами, чтобы вложить меч обратно в ножны. — Ты здорово меня напугал, но теперь должен мне чистое фундоси. — Самураю удалось вложить кончик меча в ножны, несмотря на трясущиеся руки, но что-то помешало ему продолжить.

Силуэт двинулся к нему, но его движения были неверными. Это был человек, передвигавшийся на двух ногах, хотя они, казалось, едва держали его, и человек выглядел так, что вот-вот упадет. Поначалу он едва мог передвигать ноги и с шумом волочил их по опавшей листве. В руке у него висел меч. Тадатомо не был уверен, но ему показалось, что катана короткая, возможно, сломанная. Насколько он помнил, ни у кого из его товарищей не было сломанного клинка. И если клинок был слишком коротким, то рука, на которой он висел, была слишком длинной, так что его ладонь почти доставала до колен. Тадатомо невольно отступил на шаг, отбросив мысль о том, чтобы убрать катану в ножны.

Мужчина, приближавшийся к нему, зашагал увереннее и что-то проворчал. Его шаги ускорились, хотя, казалось, он шел боком.

— Кто ты? — крикнул Тадатомо, поднимая меч навстречу угрозе. — Отвечай, черт тебя возьми.

Мужчина ускорил шаг, его доспехи, которые теперь более отчетливо проступали сквозь туман, гремели при каждом шаге. Ворчание перешло в стоны. Тадатомо оглянулся, но он был так глубоко в облаке, что даже земли не видел. Человек со сломанным мечом был всего в дюжине шагов от него.

— Уходи, или я выпотрошу тебя, — сказал самурай. Дыхание его стало прерывистым, пот под шлемом стекал по шее крупными каплями, и Тадатомо с каждой секундой все сильнее и сильнее хотелось срать. Пять шагов между ними.

— Последнее предупреждение!

Мужчина проигнорировал его слова и замахнулся на самурая своим клинком с хриплым криком, от которого волосы на руках Тадатомо встали дыбом. Он сделал шаг назад, на этот раз намеренно, и перерубил вытянутую руку мужчины, позволив ей отскочить от тела вместе со сломанным лезвием. Но человек не остановился, не замедлил шага, не закричал и не истек кровью. Обе его руки взметнулись вперед, одна здоровая появилась из тумана всего в нескольких дюймах от глаз Тадатомо, а затем появилось и лицо монстра. Самурай закричал так, как никогда раньше.

Тадатомо прикрылся левой рукой и, по счастливой случайности, сунул ее в пасть чудовища, когда оба они упали. Он приземлился на спину и ударился затылком о пень поваленного ветром дерева. Его ни на секунду не волновала боль, все его паническое внимание было приковано к монстру, и в глубине души Тадатомо понял, что Ёсинао сказал правду.

Если это и был мужчина, то давным-давно. От мертвого солдата остался только гниющий труп, пахнущий разлагающимся сырым мясом, разорванная кожа, похожая на старый лодочный парус, окрашенная в оттенки от коричневого до серого, и дыры, кишащие личинками, извивающимися сквозь полотно из связок, высохших вен и костей.

— Помогите! — закричал самурай Тадатомо Хонда, когда отрубленная рука мертвеца продолжала замахиваться на него.

При падении Тадатомо просунул левое колено между ними, но давление было таким сильным, что ему показалось, что его бедро вот-вот взорвется. Чудовищу было наплевать, что его жертва лежит на земле, оно продолжало давить всем своим весом, используя последнюю руку, чтобы вцепиться в лицо Тадатомо. Самурай поймал его за запястье правой рукой, катана выпала из его руки, когда он приземлился на спину, в то время как его закованная в броню левая рука застряла в челюстях монстра.

Тадатомо вспомнил слова Ёсинао, все до единого. Он не хотел становиться одним из них. Это было самое уродливое, грязное, извращенное существо, которое он когда-либо видел. Зубы кёнси ломались о бронированный рукав, но оно не сдавалось. Челюсти чудовища вцепились в его руку и работали, как у бешеного пса. Тадатомо услышал, как пластины брони хрустнули между зубами, и почувствовал, как усилилось давление на руку. Еще несколько секунд и чудовище прогрызет броню и оторвет ему руку, кусочек за кусочком.

— Помогите! — снова позвал Тадатомо, не решаясь выпустить чудовище из виду.

Некоторое время назад у кёнси исчез нос, и самураю открылся ужасный вид на его внутренности. Из отверстия полилась густая жидкость и закапала на лицо Тадатомо, а из углубления, где раньше был нос, появился длинноногий паук, потревоженный внезапной активностью своего обитателя. Он вскарабкался на череп мертвого воина и исчез за ним, оставив живых и мертвых самураев наедине с их борьбой.

Отрубленная рука монстра продолжала постукивать по нагрудной броне Тадатомо, как будто в ней все еще был зажат клинок. Самурай взглянул на отрубленную руку, опасаясь, что она каким-то образом может вернуться к телу, но, к счастью, она выглядела такой мертвой, какой и должна была быть. При этом Тадатомо увидел край пня, на который он наткнулся, утыканный щепками длиной с нож. Ближайшая из щепок был так близко от его лица, что он порезался об нее при падении.

— Поступай как знаешь, уродливый ублюдок, — процедил Тадатомо сквозь стиснутые зубы, позволяя мертвецу упасть на него и одновременно поднимая ногу как можно выше. Монстр упал вперед. Его голова, движимая рукой, зажатой между зубами, рухнула на один из осколков, который пронзил один из остекленевших глаз и вонзился глубоко в мозг, если он у него еще был.

Тадатомо выкатился из-под монстра, пиная землю, чтобы хоть как-то увеличить дистанцию, все еще лежа на заднице. Теперь это было похоже на тело какого-то бедолаги, который упал не на то дерево во время битвы. Самурай поднялся на подкашивающиеся ноги и быстро наклонился, чтобы схватить свою катану. Он вспомнил о липкой жидкости на своем лице и поспешно вытер его тыльной стороной ладони. И только тогда его вырвало.

Тадатомо очистил себя от всего, что съел или выпил за последние пару дней, а затем и от всего остального. Это было адски больно, как будто каждая клеточка его тела хотела стереть все следы этой встречи. Когда он опустился на колено, наблюдая, как струйка желчи стекает с его губ на лесную землю, он услышал, как что-то зашуршало.

Медленно повернув голову, самурай стал свидетелем того, как тело, казалось, ожило само по себе. Кёнси подтянул колени поближе к дереву, затем оперся рукой о пень и оторвал голову от щепки.

— Ты, должно быть, издеваешься надо мной, — выплюнул Тадатомо.

Мертвый воин снова поднялся на ноги, затем повернул голову к самураю, открывая взгляду зияющую дыру на его лице. Заметив живого человека, он издал хриплый вопль и неуклюже заковылял к Тадатомо.

Не в этот раз, подумал Тадатомо. Он сплюнул, взмахнул катаной и нанес удар. Голова монстра упала, отскочила на несколько шагов вниз по склону, и тело, наконец, повалилось на землю.

Тадатомо несколько секунд смотрел на обезглавленное тело, не смея на многое надеяться. Но ничего не произошло, и он сумел оторвать взгляд от трупа, когда его дыхание выровнялось и он смог взять себя в руки.

Я должен рассказать остальным, подумал он, пока его ноги сами по себе двигались к замку сквозь облако, нависшее над горой.