Немертвые самураи

ГЛАВА 1. РОНИН

Дзёкодзи, провинция Овари, шестьдесят пять лет спустя (1625)

Сидя на своей скамейке, ронин любовался великолепием гор. За годы, проведенные в дороге, он никогда не проводил много времени в провинции Овари, и, когда ему случалось пересекать эти новые владения Токугавы, он не заходил далеко в глубь страны. Обычно он держался поближе к морю или следовал по главной дороге, соединяющей Киото с Эдо. Сейчас он пожалел об этой привычке. Гора Дзёкодзи, как и все достопримечательности вдоль реки Сёнай после Нагои, была чудом природы. Осень окрасила деревья в желтый, оранжевый и красный цвета, с редкими вкраплениями зелени на упрямых холмах.

Вскоре деревья каэдэ украсят сады городов и храмов ярко-красными пятиконечными листьями, возвещающими о наступлении зимы, самого трудного времени для путешественников. Но до тех пор ронины будут странствовать по Японии. Если, конечно, этот нынешний шаг на его жизненном пути в кои-то веки окажется плодотворным.

— Извините, что заставила вас ждать, — раздался веселый девичий голос, который едва ли можно было назвать женским. Она поклонилась ему, затем вытерла пот со лба и выпрямилась. Несмотря на свежесть утра, ее головной платок промок насквозь. Ее лицо блестело от пота из-за усилий, но она все же выдавила из себя искреннюю улыбку, на которую он ответил с некоторым смущением.

— Вы здесь для того, чтобы принять участие в соревновании? — спросила она, вежливо интересуясь его положением, хотя ее ждали другие посетители. Дорога возле перекрестка, ведущего к горе Дзёкодзи, была уставлена скамейками по обе стороны от небольшого здания, в котором в настоящее время дюжины клиентов угощались едой и напитками. Это место явно не привыкло к такому количеству народа, поскольку находилось так далеко от города, но владелец закончит день гораздо богаче, чем начинал.

— Вы слышали о соревновании? — спросил ронин.

— Конечно, — ответила девушка, опуская левую руку и упирая ее в бок. Ронин понял, что она использует этот разговор, чтобы перевести дух, и был рад услужить. — Я уже три дня не перестаю обслуживать самураев и им подобных. Иду! — Последнее было сказано другой скамье, чуть ближе к небольшому сооружению, на которой ждали трое странствующих воинов. — Хорошо, — продолжила она. — Что же это будет?

— Ну… — начал было он, но стыд сдавил горло.

— Нет монет, да? — спросила она, хотя и не жестко.

Ронин кивнул, даже не удивившись, как она так быстро догадалась об этом. Это было совершенно очевидно.

Десять лет назад он сражался как самурай, носил доспехи из лакированных железных пластин, скрепленных дорогими кожаными шнурами, и служил одному из величайших людей, когда-либо украшавших землю Японии. После смерти его господина годы не были к нему благосклонны. Один за другим он продавал части своих доспехов, а когда все они закончились, продал все ценное, вплоть до золотой нити герба лорда на своем шитаги. Теперь он носил соломенные сандалии, которые слишком часто латал остатками рыболовной сети, найденной им на пляже близ Исэ, повязывал волосы обрывком флага, подобранного на старом поле боя, и при любой возможности демонстрировал свои навыки телохранителя. Но мало кому теперь требовались телохранители или даже воины, если уж на то пошло. Мир многое дал народу, а эффективное управление Токугавы уничтожило бандитизм, но тысячи и тысячи воинов, переживших гражданскую войну, теперь с трудом сводили концы с концами. Поэтому, когда слух о вызове, брошенном молодым даймё из Овари, дошел до ушей ронина, он бросился к Дзёкодзи, едва не порвав свои сандалии.

— У меня есть медная монета, — прошептал он. Его последняя. Старинная монета, выпущенная в Каи во времена Такеда[3], еще до его рождения, с квадратным отверстием, настолько изломанным, что теперь оно казалось круглым, и гладкими, нечитаемыми буквами, отчеканенными с четырех сторон отверстия. — Но я надеялся помолиться ею в храме на вершине горы.

— У вас хороший меч, — беспечно ответила девушка.

Его рука рефлекторно потянулась к рукояти меча, лежащего справа от него. Он скорее пожертвует своей жизнью, чем бросит эту катану. Однажды пневмония чуть не довела его до смерти, и он продал обмотку рукояти катаны за лекарства, но, когда выздоровел, чувство вины чуть не подтолкнуло его нарушить последний приказ своего лорда и совершить сэппуку. Ему потребовался год тяжелого труда и лишений, прежде чем он смог выкупить обмотку обратно, и ничто не позволило бы ему снова совершить подобное богохульство.

— Он не продается, — ответил он, защищаясь.

— Хорошо, — сказала девушка. — Мечи больше не так ценны, поэтому я подумала, что мы могли бы купить его у вас. Но это ваш меч.

Ронин отпустил катану, затем выудил из кармана медную монету. Раскрыв ладонь и посмотрев на нее, он еще раз осознал, как низко пал. Ни в Киото, ни в Эдо, ни даже в Нагое никто не принял бы такую монету. Возможно, боги посмеялись бы над его подарком. С таким же успехом он мог бы набить брюхо, прежде чем начнется испытание. Это было бы, сказал он себе, инвестицией.

— Вот что я вам скажу, — сказала девушка, присаживаясь на корточки так, чтобы их глаза оказались на одном уровне. — У нас осталось немного супа мисо от завтрака. Сейчас немного холодно, но, если вы помолитесь о теплой зиме для нас с помощью этой монеты, в дополнение к своему собственному желанию, я, конечно, принесу вам миску. Что скажете?

— Я был бы бесконечно благодарен, — ответил ронин, склонив голову, чтобы скрыть свой стыд.

— Просто подождите здесь минутку, — сказала она ему, и, поскольку он не поднимал головы, он видел только ее босые ноги, оставившие его одного.

Краем глаза он заметил, как девушка приняла заказ у других посетителей, в том числе у трех воинов, которых он видел раньше, а затем поспешила на кухню. Храбрая девушка, подумал он, как и большинство людей в этой стране, трудолюбивая и щедрая во времена изобилия. Воистину, худший вид людей в Японии — его собственный, сказал он себе.

Он спросил себя, встретит ли он кого-нибудь из своих знакомых в Дзёкодзи. Может быть, кого-нибудь из ветеранов гражданской войны или таких людей, как он, которые пережили только ее окончание. Он знал больше мертвых воинов, чем живых, и к последней категории относились в основном его бывшие враги, хотя с годами такое представление постепенно исчезло. Теперь это были в основном нищие и воины без хозяина, хотя некоторым удавалось поддерживать выгодные отношения с тем или иным лордом.

Пока он ждал свой суп, его мысли, естественно, обратились к соревнованию. Слухи были смутными. Он знал только, что это произойдет сегодня и что Ёсинао Токугава, девятый сын Иэясу Токугавы и младший брат нынешнего сёгуна, будет присутствовать на церемонии в качестве правителя провинции Овари. Говорили о большом призе для победителя, хотя некоторые утверждали, что в этом соревновании победит не один человек. Это мог быть турнир или, может быть, гонка. У высокородных иногда были причудливые представления о развлечениях, а бродячие воины были только рады получить несколько монет или даже горячую еду. Если этого Ёсинао Токугаву позабавит его подхалимство, возможно, он не проведет эту зиму голодным.

— Держите, — сказала девушка, ставя миску с дымящимся супом рядом с ним на скамейку.

— Спасибо, — ответил ронин с еще одним поклоном.

— И, если вы приглянетесь господину Токугаве, возвращайтесь сюда с деньгами. — Она ушла, дружески подмигнув ему, что было совершенно непонятно ронину. Даже когда ему было чуть за тридцать, его все еще называли красивым, хотя в большинстве случаев женщины думали, что смогут выудить из него немного денег, но, конечно, эта девушка думала о нем иначе. В его нынешнем состоянии было не так уж много хорошего. И все же она была щедра, и даже больше, чем он предполагал — он понял это, когда поднес миску к губам и заметил на дне рис. Целый черпак, спрятанный под толстым слоем водорослей. Он мысленно поблагодарил девушку и позволил солоноватому супу согреть рот и пройти по пищеводу. Отдых был недолгим.

— Доброе утро, брат, — раздался скрипучий голос.

Ронин опустил свою миску. Перед ним стояли те же трое воинов, что и раньше, а тот, что был в центре, стоял на шаг впереди своих товарищей. Предводитель был того же возраста, что и ронин, но выше ростом и, очевидно, лучше упитан. Он и двое других, которые могли бы быть друзьями или младшими братьями предводителя, носили двойные мечи самураев — катану и вакидзаси, хотя их качество было сомнительным.

Они не получили ответа от ронина, который просто проглотил содержимое миски одним большим глотком. По своему опыту он знал, что три драчуна никогда не приставали к одинокому воину для дружеской беседы, и он предпочел бы закончить редкую еду прежде, чем они перейдут к своему делу.

— Как я погляжу, вы не любите болтать, — продолжил предводитель троицы, в то время как второй сел на скамью ронина справа от него, рядом с его катаной. — Если, конечно, это не означает, что нужно поболтать с нашей официанткой. Симпатичная малышка, не так ли?

— Как скажете, — ответил ронин, держа пустую миску на коленях, как монах, надеющийся на подаяние.

— Пришли участвовать в соревновании? — спросил тот, что сидел на скамейке.

— Да. Вы тоже?

— Да, — ответил предводитель, скрестив руки на груди таким образом, чтобы ему было легко достать катану. — Слышали что-нибудь интересное об этом?

— Вероятно, не больше, чем вы, — ответил ронин. — Я был в Комаки, когда впервые услышал об этом. Затем появились новые слухи в Нагое. Что вы слышали?

— Ничего особенного, — ответил стоящий мужчина, скорчив гримасу и покачав головой.

— Помимо призов, — сказал младший, впервые заговорив и получив за это суровый взгляд от своего предводителя.

— Призов? — спросил ронин. — В смысле, во множественном числе?

Предводитель троицы прищелкнул языком и одними губами попросил младшего заткнуться.

— Да, похоже, что победителей будет несколько, — все же признал он. — И, согласно слухам, даймё готов быть очень щедрым по отношению к ним. — Последнюю фразу он произнес, сложив большой и безымянный пальцы в круг — известный во всей стране знак, обозначающий деньги.

— Тогда дайте я угадаю, — сказал ронин. — Вы пришли сюда, чтобы завербовать меня в свою веселую компанию, предложив разделить приз. Предложение, от которого вы, конечно же, откажетесь, как только получите приз в свои руки.

— Эй! — выплюнул сидящий, вскакивая на ноги и тут же опуская руку на рукоять меча.

— Если только, — продолжил ронин, — вы не думали ослабить конкуренцию, убрав одинокого претендента еще до ее начала. Какое из них?

Ухмылка предводителя стала еще шире, но ронин угадал в ней злобу.

— По чуть-чуть от обоих, — ответил он, пожимая плечами.

— К несчастью для вас, — сказал ронин, и его глаза стали стальными, — я работаю в одиночку.

Невысказанный сигнал, который предшествует любой битве, мгновенно прозвучал в их сердцах, и трое мужчин двинулись вперед. Они одновременно встали в стойки, и двое ближайших головорезов схватились за рукояти своих катан. Но ронин двигался быстрее. Он опустил пустую чашку на рукоять меча главаря и одновременно ударил по запястью второго мужчины, затем, освободившими руками, вытащил их вакидзаси и скрестил их перед собой, пока они не соприкоснулись с кожей на шее обоих мужчин. Они выпрямились, как один, и предводитель с трудом сглотнул. Все произошло быстрее, чем могли уследить его глаза или осознать его разум.

— Обнажи свой клинок, и они оба умрут, — сказал ронин молодому головорезу, который не успел даже пошевелиться и, казалось, застыл в положении перед обнажением меча.

— Хорошо, давайте все успокоимся, — предложил предводитель, подняв руки в знак подчинения.

— Что все это значит? — раздался голос в зловещей тишине места для отдыха.

Ронин осмелился посмотреть направо, где к нарушителям спокойствия тяжелыми шагами приближался самурай, одетый в черное. Ронин достаточно повидал таких людей в этой провинции и знал, что они поддерживают мир во имя даймё. У них была грозная репутация, и не все они были недобрыми. Этот человек даже демонстрировал спокойную уверенность в себе, присущее ветеранам многих сражений. Поэтому, когда он подошел к четырем воинам, ронин отступил на шаг и установил некоторое расстояние между мечами вакидзаси и шеями их владельцев.

— Это просто недоразумение, — сказал предводитель троицы, массируя тонкую красную линию на шее.

— Прошу прощения за шум, — сказал ронин, опуская два коротких клинка и направляя их рукоятями вниз в сторону двух мужчин.

— А у вас крепкие нервы, — сказал самурай в черном, прищурившись, глядя на них троих, — сражаться вот так, когда даймё находится так близко. Если вы пришли на мероприятие Токугавы Ёсинао, я советую вам поторопиться. Оно вот-вот начнется, и вы же не хотите, чтобы вас дисквалифицировали, так?

Хотя слова мужчины были произнесены нейтральным тоном, это никого из них не обмануло. Трое головорезов молча переглянулись, словно взвешивая варианты, но их было немного. Это был настоящий самурай, работающий под началом правителя этих земель. Они ничего не выиграли бы от его смерти и могли все потерять, включая свое место в предстоящем состязании. Однако они не заметили крайней опасности, угрожавшей их жизням. Ронин мог почувствовать боевой дух самурая. Ветераны несли боль своих жертв даже в своей походке, а этот человек унес много жизней, ронин чувствовал это кончиками пальцев. Еще один неверный оборот речи, и он прикончил бы этих трех дилетантов.

— Прошу прощения за причиненные неудобства, — сказал предводитель, поправляя два клинка из своего набора дайсё, и, что касается извинений, это было все, что получил самурай в черном или ронин. Троица направилась к красному мосту, пересекающему реку Сенан, и горе Дзёкодзи, возвышающейся чуть дальше по дороге.

— Я видел, что здесь произошло, — сказал самурай. — Это не ваша вина, ронин, но не смейте нарушать покой Овари. — Ронин кивнул, но больше ничего не сказал. — То, что вы сделали с миской, было очень неплохо. Я это запомню. — С сомкнутых губ самурая сорвался смешок, и напряжение исчезло.

— Но это не всегда заканчивается так хорошо, не так ли?

— Да, — ответил самурай.

Разум ронина отключился, как это всегда бывало, когда спадало напряжение боя, каким бы коротким он ни был. По крайней мере, на этот раз ему не нужно было смывать кровь со своей катаны.

— Сэкигахара или Осака? — спросил самурай. — Вы немного молоды для Сэкигахары, поэтому я предполагаю, что этот шрам достался вам из-за Осаки.

— Осака, — ответил ронин, проводя пальцем по неровной линии на подбородке. Удар был не таким уж страшным, не самая тяжелая рана, нанесенная дальним выстрелом, но каким-то образом отметина оказалась стойкой.

— Я сам сражался при Сэкигахаре, — ответил самурай, — и немного при Осаке.

Ронин немного напрягся и медленно поправил катану на поясе, положив руку на рукоять, чтобы прикрыть гребень. Токугава был по другую сторону крепостных стен Осаки, и дурную кровь смыть тяжелее, чем сажу.

— В этом нет необходимости, — сказал самурай, кивая на покрытую чехлом рукоять катаны. — Я узнал шесть монет клана Санада на ваших ножнах. Осака была в далеком прошлом, да и храбрость воинов Санады вошла в легенды, так что нет причин стыдиться этого.

— Позволит ли ваш лорд принять мне участие в этом соревновании, зная, что я был на стороне врагов его отца? — спросил ронин.

— Ёсинао, может, и молод, и не обагрен кровью на войне, но с ним все в порядке, — ответил самурай. Ронин подумал, что в его устах это была большая похвала. Мужчины, закаленные на войне, редко хвалили тех, кто на ней оставался девственником.

— Кроме того, — продолжил самурай, — старым врагам, возможно, скоро не останется места в этой стране. — Говоря это, самурай устремил рассеянный взгляд в сторону горы или, как предположил ронин, в мрачное будущее. Он видел такое выражение на лицах солдат, когда распространялись слухи о войне. — Не обращайте на меня внимания, — сказал он, похлопав ронина по плечу, — но двигайтесь дальше. Сейчас начнется.

Если раньше ронину казалось, что дорога переполнена путешественниками, то последний отрезок пути до Дзёкодзи лопался от движения. Более сотни вооруженных мужчин и женщин ждали у подножия горы, многих из них сопровождали не сражающиеся: жены, дети, слуги, ученики, пожилые и другие. Кроме того, шли люди самых разных ремесел, привлеченные присутствием такого количества воинов и их покровительством. Куртизанки, разумеется, но также странствующие кузнецы, врачи, монахи, плетельщики и дюжины мошенников, продающих амулеты на удачу или победу в предстоящем состязании. Все лица глядели на гору, и ронин, которому никогда не нравилось находиться в толпе, кружил вокруг Дзёкодзи, пока у него оставалось время.

Толпа поредела, когда он отошел от главной дороги. Он оставался достаточно близко, чтобы слышать смятение среди собравшихся. Казалось, никто не знал, что именно должно было произойти, но все сходились во мнении, что это будет редкое событие.

Пик Дзёкодзи был не самой высокой вершиной ни в центральной Японии, ни даже в Овари, но восхождение на него само по себе было непростой задачей. На всем протяжении горы рос густой лес, и, насколько мог видеть ронин, только центральный прямой лестничный пролет пересекал южный склон горы до самой вершины, где находился храм школы дзэн-буддизма Риндзай, благословлявший паломников. Даже на этих ступенях у путника перехватывало дыхание, но, судя по тому, что он слышал, монахи там, наверху, могли своим благословением избавить человека от любого несчастья. Говорили также, что Ёсинао Токугава использовал это место в качестве своего охотничьего домика, и ронин легко мог поверить, что эти леса полны дичью.

Через каждые сто шагов, лицом к толпе, у маленького столика стоял солдат Токугавы. На них не было доспехов, только такие же черные хакама и шитаги, как на первом самурае. Еще более удивительно, что некоторые из них носили не мечи, а изогнутые посохи, называемые дзитте, — инструмент, с каждым днем приобретающий все большую популярность в рядах Токугава. Ронин наблюдал за таким солдатом, когда в храме зазвонил колокол. Все солдаты, которых он мог заметить, как один, сделали шаг вперед и сложили руки рупором, чтобы повысить громкость своих голосов.

— От имени Токугавы Ёсинао, даймё владения Токугава Овари, добро пожаловать в Дзёкодзи, — закричали они все вместе. Ронин остановился лицом к ближайшему солдату, который смотрел прямо перед собой, ни на кого в отдельности не глядя. Он был слишком молод, чтобы принимать участие в осаде Осаки, и поэтому ронин немного расслабился.

— Воины и искатели приключений, — продолжали солдаты, — вы пришли издалека, слухи о великом соревновании и награде привели вас к этой горе. Мы благодарны вам за то, что вы пришли, и сейчас расскажем об этом соревновании и о вознаграждении, которое за него полагается. Во-первых, о призе.

Даже если ронин и нашел место с меньшей конкуренцией, чем у входа в гору, он все равно находился в небольшой группе, включая, как он с сожалением заметил, тех троих мужчин, что были раньше.

— Самое большее десять из вас будут объявлены победителями, без ранжирования среди них. Таким образом, призов будет десять.

— Выкладывайте уже! — крикнул бродячий воин.

— Если вы окажетесь в числе десяти, даймё исполнит одно ваше желание. Можно попросить у него все, что в его силах.

— А что, если я захочу все его деньги? — спросил предводитель троицы, чем вызвал смех у нескольких других.

— Они будут вашими, — ответил солдат со всей серьезностью, что превратило смех в восхищенный свист. Если у ронина и были сомнения относительно характера этого события, то теперь он поверил, что происходит нечто уникальное. Огромный приз, вероятно, означал более опасное испытание, чем он ожидал. Только те, кто не смеялся, это понимали.

— А теперь перейдем к самому соревнованию, — продолжил солдат, расправляя плечи. — Вы побежите к храму, где вас ждет Токугава Ёсинао. Первые десять участников будут объявлены победителями.

— И это все? — спросил старый воин, стоявший рядом с ронином. — Просто гонка?

— Гора Дзёкодзи является домом для бандитов, ёкаев и даже четырех тэнгу, — ответил солдат, хотя это больше походило на следующий шаг в его объяснении. — Вряд ли вам удастся подняться на гору, не встретив никого из них, и каждый из них попытается вас убить.

Рассмеялись только несколько человек, но даже они быстро замолчали. Если это было какое-то развлечение, подумал ронин, то оно было действительно извращенным.

— Если вы не готовы умереть или убивать, пожалуйста, прекратите прямо сейчас, — сказал солдат, протягивая руку в направлении, противоположном горе. Никто из этой группы не принял предложение, но ронин увидел, как несколько человек из других групп возвращаются к дороге.

Готовность умереть или убить не была для ронина проблемой, но смерть в таком случайном месте, при таком случайном событии не соответствовала его цели.

— Если вы хотите продолжить, — сказал солдат, повышая голос, — вы получите тысячу мон, либо медными монетами, либо серебряными слитками, в зависимости от ваших предпочтений. — Даже ронин напрягся при этих словах. Тысяча мон — это сумма, к которой он не приближался уже десять лет, и которая гарантировала бы ему год безбедной жизни.

— Даже если мы проиграем? — спросил кто-то.

— Если вы проиграете, — ответил старый воин, — это будет означать, что вы мертвы.

И снова некоторые из участников рассмеялись, но не старый воин и не солдат.

— На столе вы найдете стопку эма, — сказал солдат. Ронин раньше не обращал внимания на деревянные дощечки, но на самом деле их было трудно не заметить. На маленьком столике аккуратной стопкой лежало около пятидесяти дощечек с пожеланиями, а рядом с ними — несколько кисточек и чернила. — Каждый участник возьмет по одному эма. На лицевой стороне, в центре, вы напишете свое имя. Под ним вы либо напишете имя человека, который сопровождал вас сюда, но не участвовал в соревновании, либо адрес вашего родного города.

— Это для наших трупов, — сказал старый воин, прошептав эти слова ронину, который тоже догадался об этом.

— Если на табличке не будет написано ни имени, ни адреса, храм позаботится о вас, если вы падете, — сказал солдат, подтверждая догадку старого воина. — На обратной стороне вы напишете свое желание. К каждой эму прикреплен шнурок. Вы можете носить его на груди, на спине или на поясе. Вы можете отказаться от участия на любом этапе восхождения, и в этом случае вы сдадите свою табличку и получите приз за участие. Никто, идущий по лесу, не пострадает, так что не стесняйтесь сдаваться, если вам станет слишком тяжело.

Что за добрые бандиты и ёкаи, подумал ронин.

— Есть какие-нибудь вопросы?

— Если мои товарищи погибнут, должен ли я нести их таблички? — спросил предводитель троицы шутливым тоном. Его помощник рассмеялся и толкнул его локтем в бок, но ронин догадался, что вопрос был серьезным.

— Нет, — просто ответил солдат.

— Разрешено ли нам убивать тех, кто нападает на нас? — спросил ронин. Он не уточнил, имел ли он в виду жителей горы или участников. В конце концов, это было одно и то же.

— Да, — ответил солдат.

Он собирался сказать что-то еще, но колокол храма зазвонил еще раз, и солдат в черном сделал шаг от стола.

— Теперь, пожалуйста, встаньте в линию и заполните эма в нужном порядке.

Вряд ли можно назвать линией то, что образовали воины, но один за другим они писали имена на табличке и свои пожелания на обороте, пока не настала очередь ронина. Он все еще не мог прийти в себя от объяснения этого соревнования. Что-то было не так, но он пока не мог понять, что именно.

Он выбрал последний эма из стопки. Обычная пятиугольная табличка, напоминающая домик, каким его нарисовал бы ребенок. Кисть была совсем сухой, и большая часть чернил исчезла, но ему все равно много не понадобилось. На лицевой стороне он изобразил два иероглифа, образующих титул Ронин. Его личность давно перестала иметь значение. После окончания осады Осаки он был самураем без хозяина, странником. Он не оставил никаких указаний на свое тело; с таким же успехом его могли просто сжечь. На самом деле, он считал, что ему повезло, что храм позаботился о нем. Годами он думал, что, когда настанет день, он просто сгниет в поле или будет кормить угрей в какой-нибудь реке.

— Вы уверены? — спросил солдат, краем глаза поглядывая на табличку.

— Уверен, — ответил Ронин.

Он написал на обратной стороне таблички — более тщательно и никому не показывая, — затем повесил ее себе на грудь, передней стороной вперед. Старый воин из группы стоял за ним и был последним. Все это произошло как раз перед третьим ударом колокола.

— А теперь приготовьтесь. Через несколько секунд снова прозвенит колокол, и начнется соревнование, — крикнул солдат. Несколько воинов отделились от группы и отошли немного в сторону. Ронин почувствовал, как его сердце забилось быстрее в ожидании звона колокола, а ладони стали влажными, как перед битвой.

— Не торопитесь, — сказал старый воин. Он стоял слева от Ронина, и на секунду ему показалось, что старик разговаривает сам с собой.

— Вы ведь знали, что это гонка, верно? — спросил Ронин.

— Это не гонка, — ответил старик. — Это битва. В битве вы действительно хотите быть на передовой?

— Битва?

Колокол на вершине горы зазвонил в последний раз, и со всех сторон Дзёкодзи воины устремились к опушке леса. Ронин не спешил, но и не шел так, как это делал старый воин. Он позволил самым энергичным броситься вперед, зная, что ни у кого не хватит сил добраться до храма с такой скоростью. Ронин перешел на что-то вроде пробежки и вскоре скрылся в тени первых деревьев. Впереди несколько воинов уже исчезали меж стволами, не оставив ничего, кроме раздавленных ногами листьев.

Миска супа и половник риса не позволят ему долго бежать в гору, поэтому Ронин выбрал умеренную скорость, хватаясь за ветки, когда гора становилась круче, но никогда не выпуская из рук свою катану в ножнах дольше, чем на вдох.

Через минуту крик донесся выше и слева. В ответ на него с другой стороны горы прогремел выстрел. Визг и крики усилились, сначала медленно, затем почти без перерыва. Ронин очистил свой разум, напомнив себе, что он все равно почти мертв. Крики, выстрелы, страх — какое-то время это было все, что осталось в этом мире. Теперь он больше шел, чем бежал, и не только потому, что на склоне у него перехватывало дыхание, но и потому, что он пытался определить местонахождение ближайших криков и соответствующим образом скорректировать свой курс. Клинки столкнулись где-то слева от него, всего один раз, и ему показалось, что он услышал булькающий звук, но ему было не до того.

— Берегись! — сказал кто-то у него за спиной.

Из-за дерева, на которое Ронин опирался, выскочил человек с мечом в руке. Ронин увидел только то, что он был с обнаженной грудью, босой и бородатый. Бандит, подумал он, и его правая рука потянулась к рукояти катаны, но бандит уже нанес мощный удар лезвием по шее Ронина.

Все мысли вылетели у Ронина из головы, и он дал волю инстинкту. Инстинкту, выкованному в школе мастера Табии, а затем под руководством лорда Санады. Его руки задвигались быстрее, чем думал мозг. Левой рукой он схватил сая, а правой потянул клинок вперед. Ронин сделал полшага, затем полностью обнажил клинок, но нанес удар не лезвием, а рукоятью. С силой стрелы, выпущенной из лука, Ронин ударил касирой с гребнем прямо в центр лба бандита, и меч бандита, не причинив вреда, выпал у того из руки. Все это произошло в тот момент, когда меч опускался, и, конечно же, этот человек думал, что нанес удар в самый подходящий момент. Бандит без сознания упал на колени, и Ронин убрал меч в ножны прежде, чем остальная часть бандита упала на землю. Затем Ронин выдохнул.

— Почему вы не убили его? — спросил старый воин.

— Он был слишком близко для этого, — солгал Ронин. — Спасибо за предупреждение.

— Если бы вы не позаботились о нем, — сказал старый воин, слегка наклоняясь, чтобы перевести дыхание, — потом он набросился бы на меня. Теперь вы верите мне, что это битва?

— Да, это настоящая битва, — ответил Ронин, приседая, чтобы перевернуть противника на спину. Он дышал, и на том месте, куда нанес удар Ронин, уже образовалась шишка. Если на первый взгляд мужчина и походил на бандита, то при ближайшем рассмотрении оказалось, что он таковым не являлся. Его тело было телом упитанного и хорошо тренированного воина, который до недавнего времени правильно стригся. Притворство, вот и все. — Как вы поняли?

— Они сказали, что нет мест, — ответил старый солдат, когда Ронин оттащил бесчувственное тело к дереву, из-за которого появился бандит.

— Мест? — спросил он, кряхтя от последнего усилия.

— Если бы это была гонка, призы были бы разными в зависимости от того, в каком порядке мы бы достигли вершины, так?

— В этом есть смысл, — ответил Ронин, и они, естественно, продолжили восхождение вместе.

— На самом деле, — продолжил старый солдат, — то, как говорил этот солдат, наводит меня на мысль, что они не ожидают, что до храма доберутся даже десять человек.

— У меня сложилось такое же впечатление, — согласился Ронин.

Старый воин начал тяжело дышать через нос. Если бы это была гонка, у него не было бы шансов, но, возможно, два меча на его бедре были не для показухи, и он, в конце концов, заметил «бандита» раньше Ронина. Его присутствие также немного успокоило одинокого воина.

— Кстати, я Таро Дайсуке, — сказал старый солдат. — Приятно познакомиться с вами… Ронин. — Последнее слово он произнес, прищурившись, чтобы разобрать каллиграфический почерк Ронина. — У ваших родителей странное воображение.

Ронин улыбнулся в ответ; старик знал, что это не может быть его настоящим именем.

— Рад познакомиться с вами, Таро-сан, — ответил он.

— Эта техника, которую вы использовали раньше…

— Баттодзюцу, — ответил Ронин, — хотя некоторые называют ее иайдзюцу.

— Никогда о такой не слышал, но это было впечатляюще. Не думаю, что за все свои годы я когда-либо видел, чтобы кто-то реагировал быстрее, чем вы… — Он все еще растягивал слова, когда они оба увидели, как воин несся вниз с горы справа от них, и бежал так быстро, что мог пораниться. Они пожали плечами, когда он исчез, и продолжили.

— А как насчет вас, Таро-сан, где вы учились?

— О! — рявкнул старый воин. — Я учился сражаться на поле боя. Додзё и настоящие мастера — это для сыновей аристократов, без обид. — Ронин не обиделся. На самом деле он был сыном ничтожества, но это была история, в которую он предпочел бы не углубляться. — Я родился сыном очень мелкого самурая, служившего немногим более важному самураю, у мелкого правителя клана Мори. Они посылали меня в битву за битвой, с того времени как я мог назвать себя мужчиной, и, заключая союзы, предавая, терпя поражения и так далее, я служил разным лордам. Затем в один прекрасный день все это прекратилось, и я тоже мог бы написать это на своем эма, — сказал он, указывая на дощечку Ронина. — Я участвовал более чем в тридцати битвах и ни разу не был убит, хотя, можно сказать, я так и не добился ничего стоящего упоминания, кроме того, что выжил. Все, на что я сейчас надеюсь, — это не умереть без хозяина. Вы поможете мне, Ронин?

— Вы спасли меня раньше, — ответил Ронин, — это я должен просить вас о помощи.

— Я сомневаюсь, что он бы…

Мужчина, бегущий прямо в их сторону, остановил Таро Дайсуке на полуслове. Оба воина опустили головы и потянулись к рукоятям мечей, но быстро поняли, что в этом нет необходимости. Это был еще один беглец, и Ронин узнал его; самый молодой из трех головорезов.

— Помоги мне, помоги мне, — умолял он, хватая Ронина за край поношенной рубашки, задыхаясь и с расширенными от страха глазами. — Не дай им добраться до меня, пожалуйста. — Его лицо было забрызгано каплями крови, судя по всему, не его.

— Где твои друзья? — спросил Ронин.

— Они… ради всего святого. — Молодой головорез внезапно побледнел. Ронину показалось, что его вот-вот вырвет, но он сумел сдержаться. — Они мертвы. Все произошло так быстро. Секунду назад они стояли там. Мы даже поймали одного из тех бандитов, и здорово его отделали. Мы смеялись, а потом они появились, и, и…

— Еще бандиты? — спросил Дайсуке.

— Нет, не люди, это были не люди. Они, они… — Молодой человек с трудом сглотнул, его взгляд вернулся к смертям его друзей. — Я бежал. Я просто бежал.

— Ты молодец, — сказал старый воин, опуская руку на плечо молодого человека. — Солдат сказал, что мы должны покинуть гору, если хотим быть в безопасности.

— Где это произошло? — спросил Ронин, думая избежать встречи с тем, кто убил друзей молодого головореза.

— Вон там, — сказал он, поворачиваясь и указывая по прямой линии на вершину горы. Ронин услышал, как щелкнула тетива лука, сбрасывая напряжение, затем звук выпущенной стрелы, вонзившейся в глаз молодого человека. У того даже не было времени закричать.

— Дерьмо! — рявкнул Дайсуке, когда в тело молодого бандита вонзилось еще несколько стрел. Он и Ронин разделились, чтобы найти укрытие за двумя деревьями. Последний лук выпустил стрелу, которая попала в мертвого молодого человека, заставив его упасть навзничь на ковер из коричневых листьев.

— Ронин, как ты? — спросил Таро Дайсуке.

— Лучше, чем он, — ответил Ронин. — Вот тебе и возможность благополучно спуститься вниз.

— Он обернулся, — крикнул старый воин. Казалось, он осознал внезапную тишину, потому что его следующие слова прозвучали тише. — Они подождали, пока он поднимет глаза, как будто снова собирается подняться.

Ронин выглянул из-за своего дерева, чтобы взглянуть на тех ёкаев, которые следовали правилам людей и с выдающимся мастерством стреляли из лука. Они двигались медленно, бесшумно, в тени деревьев. Ронин увидел существ, передвигающихся скорее на корточках, чем стоя, с накидками из перьев и бараньими рогами, растущими из косматых голов. Они разговаривали, используя дребезжащие звуки и хрюканье, координируя свои движения при приближении к двум прячущимся воинам. Но, несмотря на все свое звериное поведение, они держали в руках длинные луки самураев или копья.

— Хотите вернуться? — спросил Ронин у Дайсуке.

Старый воин, надув губы, покачал головой:

— Я слишком стар. Спускаться с горы было бы тяжело для моих коленей.

Ронин улыбнулся в ответ. Дайсуке вытащил свою катану во время боя и теперь держал ее опущенной, в то время как он сам, конечно, не вынимал ее из ножен, пока не придет время нанести удар.

— Я насчитал троих, — сказал Дайсуке.

— То же самое.

Стрела отскочила от дерева, которое Ронин использовал для защиты, заставив его полностью спрятаться за ним. Они подходили все ближе. Теперь он мог слышать их дыхание, почти такое же прерывистое, как и его собственное. То тут, то там все еще раздавались звуки сражений, изредка стреляли тэппо. Ронин сделал Дайсуке знак, что он возьмет теми двумя, что слева, и обойдет дерево первым. Старый воин кивнул и повернулся, чтобы осмотреть другую сторону. Чтобы обмануть их, Ронин высунулся наружу там же, как и раньше, и чуть не получил стрелу в челюсть. Он немедленно зашел с другой стороны, выскочив прежде, чем лучник успел подготовить следующий выстрел. На мгновение он подумал, что, возможно, старый воин просто использовал его в качестве приманки, но услышал топот ног Дайсуке, который тоже выскочил из своего укрытия.

— Эй! — крикнуло одно из существ, указывая своим длинным копьем на Ронина, в то время как его товарищ готовил еще одну стрелу.

Ронин скорректировал курс, чтобы атаковать лучника, и чуть не поскользнулся на опавших листьях. Лучник уже менял стойку, медленно, методично опуская лук, как сделал бы любой мастер кюдо. Стоявшее рядом с ним существо с копьем выставило вперед свое грозное оружие, готовое пронзить приближающегося воина. Ронин свернул влево, в сторону копейщика, понимая, что никогда не доберется до лучника вовремя и что любой шаг сделает его более легкой мишенью. Казалось, он кружит вокруг них, но в то же время приближается, не сводя глаз с копейщика, давая понять существу, что идет за ним. Оба противника были сосредоточены на нем. Они хотели его жизнь, и один из них уже убил молодого головореза, так что на этот раз Ронин не колебался. Он услышал, как тетива натянулась до предела, и почувствовал, что стрела направлена в него. За долю секунды до того, как лучник выстрелил, лук наткнулся на копье его товарища, и два оружия столкнулись из-за разницы в досягаемости. Это был момент, к которому стремился Ронин, и его время действовать. Он переступил с ноги на ногу и бросился прямо к ним.

— Дерьмо, — сказал лучник, непроизвольно выпуская стрелу в пустоту леса поверх плеча Ронина.

Катана вылетела из ножен с быстротой молнии, пронзив копье и запястье существа в направленном вверх ударе, а затем рассекла лицо лучника на пути вниз. Второй не мог закричать, первый не мог остановиться. Копейщик упал на колени, держась за наполовину отрубленную кисть, по левой руке Ронина потекла кровь. Странствующий воин повернулся на правой ноге и вонзил острие своего меча в рот мужчины, потому что теперь он знал, что эти двое были не ёкаи, а люди. Они могли носить маски, шлемы и накидки. Они могли притворяться, что разговаривают хрюканьем, и передвигаться по лесу, как духи. Но умирали они как люди, проливая много крови.

— Ронин, — позвал Дайсуке, когда одинокий воин стряхнул кровь с клинка.

Ронин вспомнил о старике и переключил свое внимание на последнего из трех существ, которое спокойно накладывало новую стрелу на тетиву своего лука, а предыдущая глубоко вонзилась в грудь Таро Дайсуке. Старый самурай изо всех сил старался удержаться на ногах, держа клинок поднятым вверх у своего морщащегося лица.

Одинокий воин не стал тратить время на то, чтобы позвать Дайсуке. Вместо этого он вдохнул поглубже и бросился на лучника. В баттодзюцу не было техники бега как таковой, но Ронин давно исправил этот недостаток и делал последний шаг в рывке так, как если бы он шел, чуть сильнее топая ногой. Маска монстра мешала лучнику видеть Ронина, приближающегося к нему, и он продолжал натягивать тетиву лука, хотя на таком расстоянии хватило бы даже самого слабого выстрела. Ронин, чувствуя, что будет слишком поздно для идеального удара, нанес удар раньше, чем обычно, целясь в лодыжку лучника. Он едва почувствовал прикосновение металла к кости, а меч уже прошел сквозь ногу. Лучник закричал, как человек, и упал на задницу, его кровь брызнула прямо на старого воина. Крик оборвался, когда Ронин изменил направление атаки и перерезал горло твари. Затем все снова стихло, по крайней мере, вокруг него.

— Таро-сан! — позвал Ронин после того, как стряхнул кровь со своей катаны и убрал ее в ножны. Но старый воин не ответил. Стрела застряла в левом легком, и Дайсуке Таро, ветеран более чем тридцати сражений, умер в угрожающей позе хассо-гамаэ, упрямый до последнего вздоха, стоя. Ронин, снова ставший одиноким воином, закрыл глаза и сложил руки в молитве, но не за душу старика, а за его храбрость, и оставил его в лесу на горе Дзёкодзи, стоящим у ног своего поверженного убийцы.

На секунду он задумался, не стоит ли ему спуститься обратно, но стыд от этой мысли заставил его тут же вернуться на тропу, ведущую к храму.

Он уже убил трех воинов — теперь он знал, что они не были ни бандитами, ни демонами-ёкаями, — и видел, как умерли еще двое, не считая того, которого он вырубил и который, возможно, никогда не придет в себя. Тысяча мон были достойной суммой, и он делал большее за меньшие деньги, но в это мирное время он недоумевал, почему даймё пошел на такой риск. Если это не было развлечением, то за этим должно было скрываться что-то более глубокое. Бродячие воины, лишенные хозяев, стали настоящей чумой для Японии теперь, когда в империи воцарился мир, и, возможно, это был извращенный способ сократить их численность. Ёсинао Токугава мог нанять одну группировку для борьбы с другой. Это был бы жестокий способ решения проблемы, но он, безусловно, был эффективным и, вероятно, экономически оправданным в долгосрочной перспективе. И, если это было просто развлечение, подумал Ронин, это многое говорило о молодом даймё из Овари.

Ронин побежал быстрее после короткой схватки с лучниками. Он сделал это не нарочно и на самом деле не осознавал этого. Его кровь застучала быстрее, дыхание выровнялось. Это была его стихия, как бы часто он ни притворялся, что это не так. Его путь был усеян телами, некоторые принадлежали участникам соревнований, другие — людям в масках и фальшивым бандитам. Когда он добрался до места, откуда мог видеть вершину, в лесу было почти тихо, хотя время от времени лес нарушали странные крики.

На гребне склона, там, где сходились земля и небо, из земли выросла странная фигура. Ронин замедлил бег, перейдя на шаг. Его лоб был покрыт потом, во рту пересохло, но разум был ясен. Дух, стоявший перед ним, был почти таким же большим, как медведь, в плаще из перьев, как у прежних лучников, но белого цвета. Его лицо было темно-красным, с хмурым выражением, длинными белыми усами и прямым выступающим носом. Ронин понял, что это тэнгу, дух-хранитель горы и, вероятно, один из лучших воинов, которых даймё нанял для этого соревнования. Под маской скрывался человек, но даже это знание не успокоило его, когда он остановился в дюжине шагов от духа. На тэнгу были только наплечные доспехи, а в руках он держал массивный меч одачи, самый длинный из всех, что Ронин когда-либо видел. Тэнгу поднял руки и принял стойку дзёдан, держа меч обеими руками над головой, отчего дух-хранитель казался еще больше. Будь то тэнгу или самурай, этот противник был силен и искусен, Ронин почувствовал это нутром.

— Уже прибыло десять человек? — спросил Ронин духа, когда тот подошел немного ближе. Тэнгу медленно покачал головой в маске. — Тогда я сожалею о том, что сейчас произойдет.

Ронин продолжил медленно продвигаться вперед, но вместо того, чтобы идти прямо на духа, обошел его по кругу. Сражаться на склоне было невыгодно, особенно с таким длинным мечом в руках противника, поэтому он встал на один уровень с ним. Казалось, тэнгу был доволен тем, что позволил ему это. Они стояли лицом друг к другу: тэнгу, хмуро смотревший на Ронина с поднятым над головой мечом, и Ронин с катаной, нетерпеливо ожидавший в ножнах, пока воин замедлит дыхание. Их разделяли четыре шага, но никто из них не двинулся с места.

Одинокий воин выдохнул, почти полностью закрыл глаза и позволил голосу своего учителя проникнуть в его сознание, требуя следующего хода.

Джонто Соно Ни[4].

Высокий занавес, образующий квадрат на вершине горы, очерчивал границы храма Дзёкодзи, чем-то напоминая занавес, разделяющий актеров и зрителей в спектакле кабуки. Ронин прошел через него и увидел прекраснейшую площадку перед храмом. Главное здание было типичным деревянным сооружением с массивной двойной крышей медного цвета, доходившей почти до земли. Огромные клены защищали это священное место своей тенью, а солнечный свет проникал сквозь него красными и оранжевыми оттенками, отчего казалось, что наступают сумерки, хотя был еще только полдень. Пересекая внутренний двор, Ронин заметил, что в небольшом пруду с левой стороны храма плавают белые и оранжевые рыбки. Он мог видеть только одного монаха, того, который стоял у колокола, в два раза большего, чем он сам, и который, вероятно, призвал к началу всей этой битвы. Одинокий воин ожидал, что дайме будет ждать его перед зданием храма или в центре квадрата, но, к удивлению Ронина, все мужчины, которых он мог видеть, собрались под кленом, возле небольшого святилища, размером чуть больше сарая, расположенного на самой высокой точке внутри квадрата.

Перед святилищем на простом табурете сидел молодой человек. Ронин подумал, что это, должно быть, даймё. Из того, что он собрал по пути к горе, Ронин знал, что Ёсинао Токугаве должно быть около двадцати пяти лет. Он не видел войны, ему было всего четырнадцать, когда гражданская война закончилась навсегда, но его считали непревзойденным мастером боевых искусств, кэндзюцу. Поговаривали даже о том, что он получит титул четвертого главы школы Синкагэ-рю. Ронин мог видеть по его осанке, прямой, как стрела, спине и проницательному взгляду, что в юноше действительно была душа настоящего воина, человека с честью в сердце. Таким образом, он понял, что это соревнование было не для развлечения. Ронин повернулся к молодому лорду Овари и низко поклонился.

Девять стражников стояли слева и справа от даймё, и, когда Ронин узнал того, кого видел утром, он поклонился и ему, затем в третий раз в сторону святилища позади, хотя и не знал, какому божеству или личности было посвящено это небольшое здание.

Затем он опустился на колени и положил две половинки маски тэнгу перед Ёсинао Токугавой. По залу прокатилась небольшая волна ропота, но даймё никак не отреагировал.

— Добро пожаловать, — сказал Ёсинао, прежде чем попытаться прочитать имя на деревянной табличке. — Ронин. Вы молодец, что победили тэнгу.

— Он сражался достойно, — ответил Ронин.

— Как и вы, — сказал даймё. — Пожалуйста, присядьте, пока мы ждем других претендентов. — У Ёсинао Токугавы был мягкий голос, он привык к тому, что ему подчиняются, но в то же время простой. Он протянул руку к круглым соломенным циновкам, разложенным по обеим сторонам тропы, ведущей к нему, — шесть слева, четыре справа. Две уже были заняты.

Слева, в дальнем углу, сидел монах. Монах-воин сохэй, одетый в два слоя рясы, белую снизу и шафрановую сверху. Монах сидел в медитативной позе, зажав четки между большим и указательным пальцами. Его глаза были закрыты, но Ронин знал, что, даже если он откроет их, они ничего не увидят, потому что их прорезала широкая прямая линия. Несмотря на свою слепоту, монах добрался до вершины раньше одинокого воина, отчасти благодаря крестообразному копью, лежащему рядом с ним. Ронин знал о монахах-воинах, специализировавшихся на использовании таких копий в прошлом, но с тех пор, как предыдущий сёгун практически уничтожил религиозные школы боевых искусств, их разновидности в основном исчезли. Ронин предпочел бы перейти на другую сторону тропы, чтобы не мешать этому человеку в его медитации, если бы не другой участник соревнования.

Справа, тоже в дальнем углу, стоял на коленях демон. Ронин вздрогнул при виде него, затем вспомнил, что несколько минут назад он сражался с тэнгу и тремя ёкаями. Однако маска была идеальной. Нижняя часть изображала оскаленный рот, из которого торчали морщинистый нос и четыре длинных зуба, напоминающих клыки; верхняя часть — два темных глаза, ставших еще темнее из-за макияжа мужчины, и два рога, каждый длиной с большой палец, растущие изо лба. Голову демона прикрывал капюшон, и только металлическая бляшка на краю подтверждала то, о чем подумал Ронин: этот человек был синоби, искусным убийцей из теней, с детства обученным искусству смерти. На деревянной табличке, висевшей у него на поясе, был только один символ — Киба, клык. Одинокий воин не мог разглядеть никакого оружия, но запах свежей крови был безошибочным. Таким образом, он выбрал левую сторону и сел на передний мат в углу, самом дальнем от синоби.

Ронин сидел, скрестив ноги, ему не нравилась форма киза — стоять на коленях, поджав ступни под задницу; поза, которая, казалось, в последнее время набирала популярность, — и молча ждал. Он едва успел расслабить плечи, как из ниоткуда появился юный паж и, опустившись на колени рядом с Ронином, подал ему чашку горячей воды. Он выпил ее с удовольствием и, вероятно, с меньшим соблюдением приличий, чем ожидалось от гостя даймё. Ёсинао, казалось, не возражал, и вскоре его внимание привлек ближайший к ним занавес, откуда как один появились еще три воина. Хотя никто не отреагировал на появление Ронина, появление этих троих заставило даймё неодобрительно посмотреть на своих охранников, которые почти единодушно ахнули и заворчали. Ронин тоже старался держать свои мысли при себе, поскольку эти трое воинов не были типичными самураями.

Та, что шла впереди, была высокой и мускулистой, с мощной челюстью и руками, достойными даже кузнеца. Тяжелая нагината, заканчивающаяся толстым изогнутым лезвием, покачивалась при каждом ее шаге, а грохот черно-красных доспехов заглушал низкий голос воительницы.

— Тебе не нужно делать это сейчас, — сказала она своей спутнице, которая скусила бумажную гильзу с порохом, пока они шли по тропе, ведущей к даймё.

Мушкетер засунула патрон обратно в одну из кожаных сумок на поясе и повесила за спину свое длинную аркебузу с фитильным замком, прежде чем сделать несколько жестов, которые Ронин не смог истолковать. Вероятно, она была самой старшей из троих, хотя и ненамного. Кожу ее руки покрывали шрамы с ожогами — дань, которую платили многие стрелки, а ремень, где стволы поменьше позвякивали о мешочки с пулями, свидетельствовал о ее страсти к этому оружию. Ронин воочию убедился в эффективности этих бойцов, находившихся на большом расстоянии, и слышал рассказы о женских подразделениях, которые могли уничтожить ряды солдат еще до того, как те добирались до передней линии сражения.

— Быть готовым — это одно, — ответила первая на жесты рукой, — но что подумают эти парни, если ты зарядишь свою тэппо как раз в тот момент, когда мы собираемся встретиться с их лордом, а?

Молчаливая мушкетер вздохнула и кивнула, когда они остановились перед Ёсинао Токугавой. Затем Ронин обратил внимание на последнюю и самую юную из троицы. На вид ей было не больше шестнадцати. Ее лук был намного выше ее, но колчан был наполовину пуст. Она была худенькой девушкой, застенчивой и сдержанной, и, если бы не ее оружие, воин никогда бы не догадался, что она тоже воительница.

— Добро пожаловать в Дзёкодзи, — сказал Ёсинао, когда три женщины поклонились. — Вы молодец, Икеда Юкихимэ[5], — продолжил он, прочитав имя онна-муши.

— При всем моем уважении, — ответила она с ноткой гнева в голосе, — единственная госпожа Икеда здесь — моя сестра. Я самурай, и ко мне будут относиться как к самураю. — Стражники даймё переминались с ноги на ногу и хмурились, то ли недовольные ее тоном, то ли потому, что она считала себя равной им.

— Прошу прощения, Икеда-доно[6], — ответил Ёсинао с извиняющимся поклоном. — Я не хотел вас оскорбить.

— Я не обиделась, — ответила Юки.

— Если вы не возражаете против моего вопроса, — спросил даймё, — вы дочь Икеды Сен?

— Да, — с гордостью ответила женщина. Ронин понял по реакции охранников, что вопрос был задан для их же блага. Он тоже знал о грозной репутации Икеды Сен, величайшей онна-муша гражданской войны.

— Амэ — капитан отряда мушкетеров моей матери, — продолжила Икеда Юки. — А это моя сестра, Цукихимэ.

— Клан Икеда был моим другом на протяжении десятилетий, — ответил Ёсинао Токугава, когда две другие женщины поклонились еще раз. — Я чувствую себя намного лучше в вашем присутствии. Пожалуйста, присаживайтесь. Это не займет много времени.

Юки, Цуки и Амэ, сказал себе Ронин, когда три женщины повернулись, чтобы сесть. Цуки и Юки совсем не походили друг на друга, если не считать вздернутого носа. Одинокий воин склонил голову, когда младшая поймала его взгляд и сдержанно улыбнулась в ответ. Они заняли три мата с правой стороны, оставив лучницу сидеть рядом с синоби, что та и сделала, даже не вздрогнув.

Тот же слуга налил им по чашке и по пути воспользовался случаем, чтобы наполнить чашки остальных.

Ронин хотел спросить, что все это значит, но поскольку больше никто не произнес ни слова, он тоже промолчал. Несмотря на высказанные ранее возражения, мушкетер использовала это время, чтобы почистить дуло своей тэппо, умело высыпав кусочки бумаги и порох в специально предназначенный для этой цели кусочек ткани. Треск от ее быстрых, но осторожных манипуляций вскоре сменился звуком шагов, доносившихся из центра храма.

Занавеси снова раздвинулись прямо перед главным зданием, как раз там, куда вела центральная лестница, и в проем вошли еще два воина. Или, точнее, как заметил Ронин, самурай и его ученик.

Мальчик, которому было около четырнадцати лет, задыхался, был весь в крови и поту, его волосы торчали во все стороны, несмотря на повязку, которая изначально удерживала их на месте. Он держал и свою катану, и вакидзаси наготове, хотя они уже многое повидали, судя по красным пятнам на них.

Его учитель спокойно шел позади, скрестив руки на груди, одетый в безупречную белую рубашку-ситаги поверх красной хакама. Самурай шел в сандалиях-гэта, каждая из которых была приподнята на два зубца. Ронин слышал его громкие шаги по площадке, но не голос. Они обменялись несколькими словами, после чего мальчик почтительно поклонился своему учителю.

— Мы сейчас придем! — крикнул самурай, помахав рукой.

Они направились к павильону темидзуя[7], где из горного источника непрерывно текла очищающая вода. Ученик собирался ополоснуть свои клинки в проточной воде, но учитель ударил его сзади по голове. Затем он протянул ему полотенце, которым мальчик вытер клинки, прежде чем вложить их в ножны. Затем учитель и ученик синхронно выполнили процедуру очищения. Ронин спросил себя, не отец ли это и сын, но внешне все отличало их друг от друга. Кожа учителя, похоже, стала дубленой за долгие годы странствий по дорогам, в то время как у мальчика она все еще была гладкой. Глаза мальчика были проницательными и полными энергии, глаза пожилого человека — усталыми и полными юмора. Его борода была растрепанной, с проседью, а волосы напоминали Ронину мокрого енота, без малейшего представления об эстетике или этикете. Мальчик, со своей стороны, поправил чонмаге, пучок волос, на своей небритой макушке, как только вымыл руки.

Когда они подошли к даймё, Ронин заметил, что ближайший к Ёсинао Токугаве самурай что-то шепчет на ухо своему господину. Глаза Ёсинао расширились от удивления. Ронин впервые увидел спонтанные эмоции на лице даймё.

— Мне сказали, что вы мастер Мусаси Миямото, — сказал даймё, что вызвало изумление у всех остальных охранников, в том числе и у Ронина.

— Ягю-доно прав, и у него хорошее зрение, — ответил Мусаси с веселой улыбкой на губах. — Как вы меня узнали?

— Так же, как вы узнали меня, — ответил тот, кого звали Ягю. — Хотя мы никогда не встречались, в моей голове мы много раз сражались.

— Надеюсь, вы не обошлись со мной слишком сурово, — сказал Мусаси, постукивая себя по виску.

— Мне еще предстоит вас победить, — ответил самурай Ягю, прежде чем оба покатились со смеху.

Все это было просто поразительно для ушей Ронина. Самураем рядом с даймё, как теперь понял одинокий воин, был Ягю Хегоносукэ, нынешний глава школы Синкагэ-рю и один из самых уважаемых фехтовальщиков в империи. На самом деле, можно было сказать, что перед ним стоял единственный ныне живущий фехтовальщик с большей репутацией, чем у самурая, стоявшего напротив него. Мусаси Миямото, создатель кэндзюцу Нитэн Ити-рю, использующего оба клинка одновременно, и легендарный странствующий воин, почтил Дзёкодзи своим присутствием. Некоторые люди сомневались в его существовании до такой степени, что называли его выдумкой, и действительно было удивительно, что один человек сумел победить стольких мастеров в своей юности. Он стал более сдержанным после своей знаменитой дуэли на острове Ганрю, но одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что он непревзойденный мастер и к тому же бесстрашный, судя по его расслабленному поведению.

— Приношу свои извинения за столь позднее прибытие, — с поклоном обратился Мусаси к даймё. — Это моя вина, что я проснулся слишком поздно.

— Вы оказываете нам честь своим присутствием, Миямото-доно, — ответил Ёсинао. — А ты кто такой?

— Я Микиносукэ, — ответил мальчик, ткнув себя в грудь большим пальцем правой руки. Шлепок пришелся ему по затылку с громким звуком.

— Следи за своими манерами, — беззлобно сказал учитель.

— Меня зовут Микиносукэ, господин Токугава, — сказал мальчик более вежливо, отвешивая глубокий поклон, почти касаясь головой колен. — Первый ученик Мусаси-сэнсэя.

— Единственный ученик, — поправил Мусаси, опуская руку на плечо своего ученика.

— Приветствую вас обоих, — сказал даймё и протянул руку в сторону пустых матов. — Пожалуйста, присаживайтесь.

Они сели позади Ронина, который собрал всю свою силу воли, чтобы не глазеть на самого знаменитого ронина из когда-либо живших, и вместо этого сосредоточился на том, чтобы в третий раз наполнить свою чашку.

На этот раз ничего не происходило в течение долгих минут, может быть, десяти, и Ронин услышал, как мальчик неловко меняет положение позади него. Самурай в черном, которого он встретил утром, шагнул к своему господину и что-то прошептал, на что Ёсинао ответил коротким кивком. Казалось, что число восемь будет последним, и Ронин вздохнул при мысли о том, что так много воинов либо погибло, либо отступило. Он подумал о Таро Дайсуке, гадая, по-прежнему ли старик вызывающе стоит под ржавым пологом леса. Но затем, как раз в тот момент, когда Ёсинао Токугава, казалось, был согласен с результатом, с другой стороны площади раздался громкий крик.

— Эй! Вернись! — раздался в высшей степени сердитый голос.

Взрыв каркающего смеха был единственным ответом, и даже издалека Ронин услышал, как две пары ног бегут к храму. Самурай вылетел из-за занавеса, как пушечное ядро, с мечом в руке и широко открытым от восторга ртом. Створка даже не успела закрыться, как другой тэнгу прыгнул вслед за самураем.

— Ты… ты жульничаешь! — закричал тэнгу, указывая клинком на смеющегося самурая, который теперь согнулся, чтобы отдышаться.

— Что? Я? Жульничаю? — спросил он между вдохами. — Кто сказал, что я должен был драться с тобой? Я просто должен был пройти мимо тебя, так?

— Ты ублюдок! — сказал тэнгу, прежде чем потянулся к своей маске, сорвал ее с лица и бросил в ярости. Затем он поднял меч и принял боевую стойку, заставив самурая сделать то же самое.

— Танзаэмон! — Ягю Хегоносукэ закричал изо всех сил, заставив бывшего тэнгу застыть на месте. — Убирайся отсюда!

Самурай по имени Танзаэмон, казалось, обдумал приказ своего начальника и поморщился от досады, но в конце концов сунул клинок обратно в сая и ушел, даже не взглянув на самурая, который разогнулся и испустил долгий вздох изнеможения. Затем, казалось, он вспомнил о причине своего присутствия и подбежал к группе. На полпути он поднял руку и помахал даймё.

— Ёсинао! — позвал он с подчеркнутой фамильярностью. — Ты так вырос, мальчик.

— Дядя Тадатомо, — ответил даймё несколько напряженным тоном. — Я не ожидал увидеть вас здесь.

— Здесь, в Дзёкодзи, или здесь, на вершине горы? — спросил самурай, подходя и останавливаясь перед своим племянником.

— И то, и другое, — честно ответил молодой человек.

— Да, я не был занят. Итак, я здесь! — ответил самурай, широко раскинув руки.

— Пожалуйста, присаживайтесь, — сказал даймё.

Тадатомо опустился на циновку рядом с Ронином, все еще дыша как бык и обливаясь потом, как свинья. Первым его рефлекторным движением было отвязать от пояса тыкву-горлянку и поднести его к губам. Когда он пил большими глотками то, что Ронин принял за саке, самурай заметил пристальный взгляд.

— Извините, — сказал самурай, — мне особо нечем поделиться.

— Все в порядке, — ответил Ронин, — нам подали горячую воду.

Самурай издал гортанный звук, показывая, что он думает про угощение даймё, и Ронин согласился про себя, что этот человек был довольно забавным, хотя не слишком вежливым. И, в конце концов, он был единственным достойно выглядевшим самураем среди девяти участников. На нем была темно-синяя рубашка-шитаги благородного качества и черная хакама. Его макушка была недавно выбрита, а остальные волосы были собраны в такой же пучок, как у мальчика, густые черные усы прикрывали верхнюю губу. На его табличке было написано имя Хонда Тадатомо. Ронин застыл, прочитав это. Однажды они встретились на одном поле боя, но по разные стороны.

Этот смеющийся самурай был вторым сыном Тадакацу Хонды, первого генерала клана Токугава и величайшего самурая своего времени. Тадатомо должен был пойти по стопам своего отца, но его пристрастие к саке привело к большим потерям во время войны в Осаке и к легкой победе Ронина и его господина. Некоторые люди утверждали, что Тадатомо совершил сэппуку на следующий день после этой битвы, поскольку с тех пор о нем почти ничего не было слышно. Но вот он, ухмыляющийся и пьющий, последний участник, добравшийся до храма Дзёкодзи, хотя, похоже, отчасти случайно.

Тадатомо Хонда заткнул свою тыкву, когда юный паж пришел убрать последнюю циновку, ту, что лежала рядом со слепым монахом, потому что, похоже, девять было последним счетом.

Токугава Ёсинао встал, но опустил руку, давая понять девяти воинам, что они могут спокойно оставаться на своих циновках. Затем он повернулся лицом к маленькому святилищу. Ронин, возможно, ожидал поздравлений или веселого комментария, поэтому, когда молодой лорд заговорил с печалью в голосе, он почувствовал себя ошеломленным.

— Это храм Бисямонтэна, — сказал он, — бога войны, карателя злодеев и защитника нации. — Последняя часть была произнесена с большим чувством усталости. — Но сегодня Бисямонтэна будет недостаточно, чтобы спасти Японию.

Молодой дайме оглянулся через плечо, глаза его были полны слез — и вины, подумал Ронин.

— Я приношу извинения за то, что вызвал вас сюда под ложным предлогом, — сказал он девятерым, кланяясь так, как обычно кланяются аристократам самых высоких рангов.

— Значит, приза не будет, а? — спросил Хонда Тадатомо, и по небольшой группе прокатилась волна ропота. Ронин почувствовал тошноту при мысли о молодом головорезе и старом Таро Дайсуке, которые погибли из-за лжи аристократа.

— За это будет награда, — ответил даймё. — Как и обещал, я дам вам все, что в моих силах. Но не сегодня.

— Это просто замечательно, — выплюнула Юки Икеда.

— Вы все храбро сражались сегодня и показали мне всю глубину своего мастерства. Если вы не захотите прислушаться к моей просьбе и предпочтете уйти, я пойму и приготовил сумму в десять тысяч мон на каждого человека золотыми слитками. С моей стороны не будет никакого недовольства, даю вам слово.

Десять тысяч мон, сказал себе Ронин. С таким состоянием он мог бы выкупить все, что потерял за эти годы, а потом и еще больше. Он мог бы даже научиться какому-нибудь ремеслу и оставить позади обреченный путь воина.

— Но, если вы останетесь, — продолжал даймё, — вам придется поклясться, что вы никогда никому не расскажете о том, что я собираюсь вам сказать. Это крайне важно. Я не играю с вами, когда говорю, что на карту поставлена судьба Японии, а может быть, и нечто большее.

— Интригующе, — сказал Мусаси без особой теплоты.

— Учитель, это фантастика, — с энтузиазмом сказал мальчик по имени Микиносукэ. — Если вы спасете Японию, то, конечно…

— Тише, Микиносукэ, — ответил Мусаси, мягко прерывая мальчика.

— Мне нужны ваши ответы, — попросил Ёсинао Токугава. — Вы будете слушать или уйдете?

Ронин опустил взгляд, размышляя, что же ему делать. Желание, которое он написал на обратной стороне своей таблички, не осуществилось бы за деньги, но денег было много. Они могли изменить все.

Некоторым из девяти золото было не нужно. Многие лорды продали бы свои земли, чтобы получить услуги Мусаси, даже на один вечер, и казна клана Икеда была полна. Другим из них, например, слепому монаху, возможно, даже не разрешили бы их получить. Ронин был готов поспорить, что ни у кого из остальных восьми не было на уме ничего, что можно было бы купить.

Хонда Тадатомо посмотрел на дно своей тыквы, и Ронин предположил что, если верить слухам, самурай прикидывает, сколько бочонков саке он мог бы купить на такую сумму. Они обменялись смущенными взглядами, затем Тадатомо пожал плечами, как бы говоря, что они и так проделали весь этот путь.

— Похоже, мы все в деле, — сказал он.

Ёсинао улыбнулся, но Ронин снова почувствовал некоторую печаль.

— Кто-нибудь из вас слышал о проклятии Идзанаги? — спросил Ёсинао.

— Идзанаги? — спросил Микиносукэ. — Бога?

— Да, — сказал Ёсинао. — Бога, который сотворил жизнь и Японию. Он и его сестра-жена Идзанами, как вы все знаете, придали форму миру и сотворили нашу нацию. Они произвели на свет множество богов, среди которых Аматэрасу, богиня солнца, Цукуёми, бог луны, и Сусаноо, повелитель бурь. Приношу свои извинения за то, что говорю о синтоистских верованиях в таких определенных выражениях, Дзэнбо, — сказал затем даймё, глядя на слепого воина-монаха, который, конечно же, был буддистом, как и храм, в котором они находились.

— Не беспокойтесь обо мне, — ответил монах по имени Дзэнбо голосом, полным сострадания.

— Идзанами умерла, рожая Кагуцути, бога огня, что привело Идзанаги в ярость, — продолжил даймё. — В своем безумии он отправился в Йоми, страну мертвых, чтобы воскресить свою жену. Но она уже стала частью этой проклятой земли, и ее тело превратилось в разлагающийся труп. Идзанаги попытался сбежать, забыв о своей любви к ней, и, когда он достиг границы между двумя мирами, Идзанами, разъяренная тем, что ее бросил муж, пообещала, что будет убивать по тысяче человек каждый день. Идзанаги ответил, что тогда он будет давать жизнь тысяче пятистам человек каждый день. — На этом месте голос Ёсинао затих, и он погрузился в свои мысли. Несколько секунд никто не осмеливался прервать его.

Мушкетер сделала несколько знаков своему лидеру, которая в конце хмыкнула.

— Амэ хотела бы знать, почему вы рассказываете нам сказку, которую знает каждый ребенок в Японии, — сказала Юки.

— Потому что это не сказка, — мрачно ответил даймё.

— Почему вы называли это «проклятием Идзанаги»? — спросил Мусаси. — Мне кажется, что проклятие в этой сказке исходило от Идзанами. Без Идзанаги люди давно исчезли бы с этой прекрасной земли.

— Потому, что люди неправильно понимают слова Идзанаги, — ответил Ёсинао. Затем он заколебался. Ронин догадался, что слова возникли у него в голове, но не сорвались с губ.

— Пожалуйста, просветите нас, — попросил Дзэнбо.

— Идзанаги… — начал Ёсинао, прежде чем сглотнуть слюну. — Идзанаги никогда не говорил, что даст жизнь тысяче пятистам новым людям.

— Что? — спросил Тадатомо, сбитый с толку, как и Ронин.

— Позвольте мне пояснить. На Японии лежит проклятие. Оно существует веками. Я не знаю, кто его создал, но оно здесь. Некоторое время я сомневался в этом, но теперь верю всем сердцем, и с вашей помощью мы избавим нашу нацию от этого проклятия.

— Какого проклятия? — прямо спросила Юки. — О чем, черт возьми, вы болтаете?

— Проще говоря, это проклятие, способное оживлять мертвых, — ответил даймё.

Тадатомо и Юки одновременно захихикали при этих словах, и даже Ронин на секунду задумался, не было ли все это шуткой. Немая мушкетер обратилась к своему лидеру за подтверждением.

— Да, — ответила она с ухмылкой, — именно так он и сказал. — Но ухмылка исчезла, когда она поняла, что молодой даймё и его самураи не улыбаются в ответ. На самом деле, они выглядели еще более угрюмыми, чем раньше.

— Пожалуйста, — сказал даймё, — выслушайте меня.

Ронин услышал биение своего сердца в груди, осознавая серьезность ситуации, или, по крайней мере, то, как это видели даймё и его люди.

— Вот что я обнаружил, — продолжил он. — Любой мужчина или женщина, погибшие смертью воина, отмечены проклятием Идзанаги и могут быть воскрешены как кёнси.

— Кёнси? — спросил Тадатомо, кашлянув. — Как оживший труп. Неужели ты это серьезно?

— Я очень серьезен, дядя, — ответил Ёсинао. — Проклятие связано с четырьмя ключами. Первый — это барабан коцудзуми, владелец которого, написав на его коже собственной кровью символ смерти, может вернуть мертвых к жизни, ударив по нему. Когда он это делает, любой труп поблизости, независимо от того, умер ли он столетия назад или всего несколько минут назад, становится его рабом. Они сражаются так же, как и при жизни, руководствуясь своим инстинктом убивать любого, кого пожелает их хозяин.

— Как нам остановить их? — практично спросил синоби, его голос был приглушен маской.

— По одному. Согласно моей теории, любой удар по позвоночнику должен уничтожить их. Конечно, если их сжечь, раздавить или обезглавить, это тоже должно сработать. — Это была слабая попытка пошутить, но, казалось, она напомнила Ёсинао, что еще не все потеряно, и в его голосе зазвучала сила. — Я верю, что именно поэтому мы сжигаем своих мертвецов как можно чаще, поэтому у нас есть лишь несколько секунд по совершении сэппуку до отрезания своей головы, и вот почему мы собираем головы побежденных нами самураев. Все это — способ предотвратить проклятие. Но, как известно большинству из вас, многие воины остаются гнить на поле боя или умирают где-нибудь в одиночестве…

— Я все еще не покупаюсь на это, — выплюнул Тадатомо, махнув рукой вниз. — Без обид, Ёсинао, но это звучит слишком… фантастично. Кто-нибудь когда-нибудь видел это проклятие в действии? Почему ты так уверен?

— Оно использовалось не так давно, — ответил даймё. — Если быть точным, шестьдесят лет назад, в Окэхадзаме.

— Окэхадзаме? — спросила лучница Цуки, прикрыв рот рукой. — Где Нобунага Ода победил могучего Ёсимото Имагаву, несмотря на численное превосходство в десять раз? — К концу вопроса она замолчала, осознав, что на самом деле там произошло.

— Да, — ответил Ёсинао. — Как вы можете догадаться, на самом деле он не был в меньшинстве.

— Черт, — сказала Юки.

— Насколько я знаю, он никогда не использовал проклятие после той битвы, то ли потому, что боялся этого, то ли потому, что ему просто не нужно было, неизвестно, но он был достаточно умен, чтобы избежать этого. Многие из его людей поклялись хранить это в тайне, и, поскольку большинство из них погибло во время убийства Нобунаги, это так и осталось слухами.

— Тогда откуда вы знаете? — спросил Ронин.

— Потому что мой отец был там в тот день, — ответил даймё. — Тогда его звали Мацудайра Такечие, и он был заместителем Ёсимото Имагавы. Он видел, как мертвые восстают и убивают. Он сдался в страхе и с тех пор преданно служил Нобунаге Оде, храня это в тайне до своего смертного одра, где он рассказал мне правду. В течение многих лет он посылал агентов собирать информацию о проклятии и доверял мне свои находки. К сожалению, барабан, который был утерян во время убийства Нобунаги, недавно был найден кем-то другим, и, не в тех руках, это может означать еще одно столетие гражданской войны или просто уничтожение всего живого в Японии. Мой отец никогда бы не стал бы шутить на эту тему, и он умер в здравом уме.

— Да, — согласился Тадатомо, — старый тануки[8] никогда не был шутником, это точно.

— Я никогда раньше не видел своего отца в такой панике, — сказал даймё. — Он знал, что умрет в ближайшие несколько дней, но даже это не заставило его перестать волноваться о том, что он видел целую жизнь назад. Если Токугава Иэясу боялся проклятия, даже стоя на пороге собственной смерти, я прошу вас всех отнестись к этому серьезно.

— Что еще вы узнали о проклятии? — спросил Дзэнбо.

— Мертвые поднимутся настолько далеко, насколько будет слышен бой барабана, не более, и останутся живыми только на этом расстоянии. Затем владелец барабана должен приказать им двигаться, если он хочет куда-то их повести, и он должен продолжать наносить удары по коцудзуми, пока они не достигнут пределов его силы.

— Они будут двигаться медленно, — прокомментировал Мусаси.

— Именно так, — ответил даймё, — и не скрываясь. Но есть кое-что и похуже.

— А что, есть? — насмешливо спросил Тадатомо.

— Никто никогда не использовал их, иначе нас бы здесь не было, но проклятие может быть усилено. Существует ритуал, который может наделить барабан и его владельца силой, недоступной обычным людям, возможно, во всей Японии. Это нужно сделать на алтаре в центре места под названием Онидзима. Этот алтарь является вторым ключом, а талисман, активирующий его, — третьим. Я ничего не нашел о талисмане, поэтому предлагаю предположить, что он уже находится в руках хозяина барабана.

— Онидзима? — спросил синоби, которого звали Киба. — Остров Демонов?

— Вы знаете о нем? — спросила Цуки.

— Да, — медленно ответил синоби. — Это легендарное место, где занимались темной магией еще до первого императора. Никто не знает, где оно находится и существует ли оно вообще.

— Мой отец считал, что Нобунага построил свой последний замок, Адзути, как ворота в Онидзиму, — объяснил Ёсинао. — Я тоже в это верю, но никто из моих агентов не нашел там ничего, что подтвердило бы эту теорию.

— Как мы можем остановить его? — спросила Юки. — Проклятие, я имею в виду.

— Есть два способа, — сказал молодой дайме, подняв два первых пальца правой руки. — Мы можем уничтожить либо коцудзуми, либо алтарь.

— Мы знаем, у кого барабан? — спросил Ронин. — Или где он находится?

— Я… я не знаю, где он, — ответил Ёсинао, хотя Ронину это показалось странным, и, судя по тому, как нахмурился Тадатомо, и ему.

— Итак, мы идем к алтарю, — сказала Юки, одновременно переводя знаками.

— Да, это мое предложение, — сказал даймё. — Собственно, именно поэтому я и вызвал вас на это состязание. Недавно я нашел последнюю информацию и теперь доверяю ее вам, благородные воины. Четвертый и последний ключ к проклятию на самом деле является ключом к Онидзиме. Если быть более точным, это катана. Знаменитый клинок по имени Ёсимото-Самондзи, перешедший в свое время от мастера Самондзи к Ёсимото Имагаве, затем захваченный Нобунагой в Окэхадзаме. Я узнал, что он может открыть доступ на Остров Демонов, где вы уничтожите алтарь.

— Где этот меч Самондзи? — спросил Дзэнбо.

— Я не знаю, — ответил Ёсинао, затем добавил, — и не могу знать. — Когда он произносил последние слова, в его голосе зазвучала сталь, давая им понять больше по его молчанию, чем по словам.

Ёсинао Токугава опасался шпионов в своем окружении. Это объясняло, почему он бросил такой неожиданный вызов и почему попросил десять незнакомцев спасти Японию, а не своего опытного самурая Ягю. Тот, у кого был барабан, мог годами разрабатывать свой темный план и внедрять агентов по всем островам.

— Почему вы не можете… — начал было Микиносукэ, но тут локоть его учителя врезался ему в ребра. Мусаси покачал головой, и мальчик замолчал.

— Сегодня, — сказал Ёсинао, — вы доказали свое мастерство, находчивость и удачу. Вы сражались с моими людьми и не колебались. Вы также показали мне, что желание вашего сердца стоит дороже денег, что делает вас неподкупными. Когда вы успешно вернетесь с этой миссии, я сделаю все, что в моих силах, чтобы подарить их вам, даже если это будет означать мою собственную смерть. Итак, я искренне и трогательно сожалею, что прошу вас об этом, но, пожалуйста, — сказал даймё, прежде чем встать на колени и поклониться девяти воинам, — пожалуйста, спасите Японию!

Ронин молчал, как и все остальные. Он машинально провел большим пальцем по шести-монетному гербу Санады на рукояти своей катаны, думая, что он хочет завершить эту миссию, и он не мог бы желать лучшей цели. У него все еще кружилась голова от всего сказанного, но он был уверен в одном: он заставит своего мертвого лорда гордиться им или умрет, пытаясь это сделать.