Незаконченные дела

Глава тринадцатая

Джорджия

Дорогой Джеймсон,

Я скучаю по тебе. Ты мне нужен. Без тебя здесь все не так, как прежде. Констанс считает, что нам стоит пересадить куст розы, но я не уверена, что нам стоит это делать. Зачем вырывать с корнем то, что счастливо там, где оно есть? В отличие от меня. Без тебя я здесь увядаю. Конечно, я занимаюсь своими делами, но ты не выходишь у меня из головы. Пожалуйста, оставайся в безопасности, любовь моя. Я не могу дышать в этом мире без тебя. Будь осторожен. Не успеешь оглянуться, как мы снова будем вместе.

Я люблю тебя всем сердцем,

Скарлетт

— Что значит, он только что появился? — брови Хейзел взлетели вверх, зеленые глаза широко вспыхнули.

— Из всего, рассказанного мной, что произошло вчера, тебя удивляет именно это? — я пристально посмотрела на нее поверх своего кофе.

— Как бы я тебя ни любила, но Ава сбегает сразу же, как только наступает время аванса — это ее почерк. Надеялась ли я, что она сдержит свое обещание и останется? Конечно. Я надеялась, что она начнет жить по-новому, но в данный момент приходится довольствоваться тем, что есть. Я просто думала, что ты позвонишь мне, когда... Колин, милый, не трогай это, — она поспешила в уголок для завтрака, где играли ее дети, и закрыла дверцу первого шкафа.

— Все в порядке, — заверила я ее. — Бабушка всегда держала эти шкафы полными игрушек именно для таких случаев, — большинство из этих игрушек были старше меня.

— Я знаю, но я не хочу, чтобы они... — она поймала мой взгляд, направленный на нее. — Точно. Этот шкаф ничего, но давай оставим в покое остальные шкафы тети Джорджии, хорошо? — она распахнула дверь и вернулась к столу, заняв место рядом с моим. — Клянусь, я просто хотела зайти и проведать тебя, а не разграбить твой дом.

— Пожалуйста, — я закатила глаза. — Я рада, что ты это сделала. Не то чтобы у меня было много дел, — улыбка заиграла на моих губах, когда я слегка откинулась назад и наблюдала за их игрой.

— Так он... здесь? — спросила Хейзел, поднимая чашку кофе.

— Он снял коттедж Грэнтэм.

— Он что? — чашка ударилась о гранит, когда она поставила ее, забыв отпить.

— Ты меня слышала, — я сделала еще один глоток для бодрости. Весь кофеин мира не помог бы мне сегодня, но я хотела попробовать.

— Это как... — она наклонилась, словно кто-то мог нас услышать. — В соседнем доме.

— Да, — я кивнула. — Я даже позвонила вчера вечером поверенному, который подтвердил, что управляющий недвижимостью сдал дом в аренду, как я и распорядилась, — я наморщила нос. — Потом я, возможно, спросила, могу ли я отозвать договор аренды, и он сказал мне, что нелюбовь к Ноа не является законной причиной.

Хейзел уставилась на меня.

— Может, ты скажешь что-нибудь? — спросила я, когда молчание стало мучительно неловким.

— Да. Извини, — она покачала головой и посмотрела на детей.

— Расслабься, они никуда не уйдут.

— Ты даже не представляешь, как быстро они бегают. Клянусь, вчера я засекла, что Дани пробежала милю за три минуты, — она скрестила ноги и изучала меня. — Значит, красавчик в соседнем доме.

— Писатель... и да, это так, — коттедж был практически на участке — так близко он находился, и это была одна из причин, по которой бабушка никогда его не продавала.

Она говорила, что лучше выбирать соседей, чем попасть в лапы к «Находчивой Нелли».

Глаза Хейзел сузились.

— На самом деле он должен быть здесь с минуты на минуту, и мы сможем приступить к самому интересному делу — спору. Он буквально переехал сюда, чтобы спорить со мной. Кто так делает? — я сделала еще один глоток кофе.

— Тот, кто распознает в тебе упрямицу.

— Эй, — предупредила я.

— Ты же знаешь, что это правда. Если что, он получит очки за то, что сел на самолет вместо того, чтобы нажать на повторный вызов, — она пожала плечами. — К тому же это облегчает мое первоначальное предложение выместить на нем свое недовольство.

Предательница.

— На чьей ты стороне?

— На твоей. Всегда на твоей. Я даже не добавила этого человека в свой список избранных.

— Хорошо. Тогда он не получит баллов. Никаких баллов не будет, — я допила кофе и отнесла чашку в раковину. Когда я развернулась, голова Хейзел была наклонена, и она изучала меня. — Что?

— Он тебе нравится, — она отпила кофе.

— Прости? — пролепетала я, сжимая живот.

— Я сказала то, что сказала.

— Возьми свои слова обратно! — огрызнулась я, как будто нам снова было по семь лет.

— На тебе нормальная одежда. Джинсы, футболка, которую пришлось гладить, и волосы уложены. Он тебе нравится, — улыбка расплылась по ее лицу.

— Я начинаю жалеть, что позволила тебе войти в дверь, — мой телефон завибрировал, и я схватила его со стола, прежде чем Хейзел успела увидеть экран.

Ноа: Иду. Что-нибудь нужно?

Было бы ребячеством ответить, что мне нужно, чтобы он забрал свою великолепную, настойчивую задницу обратно в Нью-Йорк. Но я все равно подумала об этом.

— Он мне не нравится, — я отмахнулась от Хейзел, а затем отправила сообщение.

Джорджия: Заходи. Дверь не заперта.

— И он уже в пути, — добавила я, опираясь бедром о стойку. То, что я проснулась и почувствовала себя... человеком, не означало, что он мне нравится. Это означало, что я готовилась к деловой встрече. Мой телефон снова зажужжал.

— Дети, нам нужно собираться. К тете Джорджии идет друг, — обратилась Хейзел к Оливеру и Дани.

Ноа: Нельзя оставлять двери незапертыми. Это небезопасно.

Я насмешливо хмыкнула. Небезопасно, черт возьми.

Джорджия: Это говорит человек, который лазает по горам.

Я положила телефон на стойку и со вздохом посмотрела на свою лучшую подругу.

— Он мне не нравится, — повторила я.

— Хорошо, — мягко кивнула она, отнеся свою чашку с кофе в раковину. — Но ты должна знать, что это нормально, если он тебе нравится.

Я вздрогнула. Но это было не так.

— Отдай! — завопил Оливер.

— Он мой! — закричала Даниэль.

Мы с Хейзел обернулись, но Даниэль промчалась мимо нас, Оливер следовал за ней по пятам.

— Твою мать, — пробормотала Хейзел, обращаясь к небесам.

— Нельзя выходить за дверь... — раздался голос Ноа из коридора.

Не успели мы выйти из кухни, как Ноа уже завернул за угол с хихикающими детьми под мышками. Я не обратила внимания на огромный размер бицепсов. Нет. Не обратила. Я также не обратила внимания на изгиб его губ или откровенную сексуальность его улыбки. Это было бесчеловечно — выглядеть так хорошо в такое раннее утро.

— Видишь, что бывает, если оставить дверь незапертой? — спросил он, слегка подпрыгивая. — Всякие дикие зверушки забираются внутрь.

Дани зарычала, что только заставило Ноа улыбнуться еще шире.

Нет. Нет. Нет. Нет. Не вздыхаем, не теряем голову, ничего. Ничего.

— Эй, ты не должна быть милой с незнакомцами, — простонала я.

— Разве он не твой друг, тетя Джорджия? — возразил Оливер.

Упаси меня Господь от маленьких городков. Дети никогда не встречали незнакомцев.

— Да, тетя Джорджия, ты хочешь сказать, что мы не друзья? — возразил Ноа с насмешливо прищуренными глазами.

Я закатила свои, пока он ставил детей на ноги и протягивал руку Хейзел.

— Привет. Ноа Морелли. Полагаю, эти милые дети — твои, — он слегка улыбнулся.

Он назвал ей свое настоящее имя.

— Привет, Ноа. Я Хейзел, лучшая подруга Джорджии, — она пожала ему руку и отпустила.

— Ты хорошо ладишь с детьми, — она подняла брови.

— Только благодаря моей сестре. Лучшая подруга, да? — он хитро улыбнулся. — Та, которая читает статьи?

Убейте меня прямо сейчас.

— Виновата, — ее ухмылка только расширилась.

— Можешь дать мне совет, как перекинуться с ней парой слов? — он указал на меня.

— Конечно! Ты просто должен позволить ей... — она поймала мой взгляд и выпрямилась.

— Извини, Ноа никаких баллов, я из команды Джорджии. Дети, мы должны идти прямо сейчас. Простите, — пробормотала она, спеша к детям.

— Не беспокойся о беспорядке, — сказала я через плечо. У нее и так много забот, чтобы еще и в моем доме наводить порядок. Мне нечем было заняться сегодня, а ей нужен был перерыв.

— Кроме того, разве тебе не нужно открывать центр?

— О, Боже, я сильно опаздываю! — она взяла по ребенку в каждую руку, а потом пронеслась мимо, остановившись, чтобы поцеловать меня в щеку. — Спасибо за кофе.

— Хорошего рабочего дня, дорогая, — пропела я, опуская банан в ее безразмерную сумочку.

— Приятно было познакомиться, Ноа! — крикнула она в ответ, выбегая за дверь.

— Мне тоже!

Дверь захлопнулась с громким стуком.

— Банан? — спросил он, подняв брови.

— Она всегда помнит, что нужно накормить детей завтраком, но слишком занята, чтобы поесть самой, — ответила я, пожав плечами, когда зажужжал мой телефон.

Хейзел: За такой маневр с детьми он получает дюжину баллов.

— Предательница, — пробормотала я и, ничего не ответив, сунула телефон в задний карман.

— Итак, — сказал Ноа, засовывая руки в передние карманы.

— Итак, — ответила я. — Я никогда прежде не планировала драку, — воздух между нами мог бы вспыхнуть от электричества.

— Так вот как ты это называешь? — ухмыльнулся он.

— Как бы ты это назвал? — я поставила кофейные чашки в посудомоечную машину.

Он на мгновение задумался.

— Преднамеренная прогулка с целью найти взаимовыгодный путь, чтобы мы могли преодолеть наши личные и профессиональные разногласия для достижения единой цели, — размышлял он. — Если бы мне пришлось давать этому название.

— Писатели, — пробормотала я. — Тогда давай прогуляемся в кабинет.

Его глаза вспыхнули от восторга.

— У меня есть идея получше. Давай прогуляемся вдоль ручья.

Я подняла бровь и посмотрела на него.

Он поднял руки вверх.

— Никакого скалолазания. Я говорю о ручье на твоем заднем дворе — том, что в письмах, верно? Я лучше думаю, когда стою на ногах. К тому же это исключает возможность сломать что-нибудь, если ты захочешь бросить в меня какую-нибудь вещь.

Я закатила глаза.

— Отлично. Я возьму обувь.

К тому времени, когда я вернулась на кухню, надев кроссовки и футболку куда более подходящего фасона, он уже привел в порядок беспорядок, оставленный детьми Хейзел, и даже мне пришлось неохотно признать, что он набирает баллы.

Задумчивый писатель? Есть.

Чертовски горяч? Есть.

Хорошо ладит с детьми? Вдвойне хорошо.

В груди у меня все сжалось. Это было так некстати.

— Ты не должен был, но спасибо, — сказала я ему, когда мы вышли из кухни на патио.

— Я не против... — он остановился, глядя на просторы сада, который так любила бабушка.

— Это сад в английском стиле, естественно, — объяснила я, когда мы начали спускаться по дорожке между подстриженными живыми изгородями. Наступила осень, и повсюду, кроме оранжереи, появились оранжевые и золотые цвета.

— Естественно, — сказал он, вглядываясь во все это, переключая внимание то на одно растение, то на другое.

— Ты запоминаешь? — спросила я.

— Что ты имеешь в виду?

— Бабушка говорила мне, что она запоминает место. Как оно выглядит и пахнет, какие звуки она слышит, какие мелкие детали она может вставить в рассказ, чтобы читатель почувствовал, что он там был. Ты так делаешь?

— Я никогда не думал об этом в таком ключе, но да, — он кивнул. — Это потрясающе.

— Спасибо. Ей это нравилось, даже когда она жаловалась, что не может заставить некоторые из своих любимых растений жить на высоте, — мы подошли к задним воротам, где вечнозеленая живая изгородь отделяла нас от пустыни Колорадо. Я повернула кованую железную ручку и провела нас через них. — Она сказала, что так она чувствует себя ближе к сестре.

— Констанс научила ее, верно?

— Да, — это было странно, но успокаивало, что кто-то еще читал бабушкину рукопись, знал эту часть ее жизни так же близко, как и я.

— Что ж, черт возьми. Здесь тоже красиво, — сказал он, указывая на осины впереди нас.

— Это дом, — я глубоко вздохнула, чувствуя, как моя душа успокаивается, как всегда при виде этого места. Перед нами были долины, которые уже припорошил первый снег. Луг за бабушкиным домом был окрашен в оттенки золотистого цвета, как за счет травы по колено, сдавшейся циклу осени, так и за счет листьев осиновых деревьев, растущих по обеим сторонам. — Это мое любимое время года. Не то чтобы я не скучала по осени в Нью-Йорке, потому что я скучала. Но здесь нет буйства красок. Нет войны между деревьями за то, чьи листья будут самыми яркими. Здесь горы становятся золотыми, как будто они все договорились. Здесь спокойно, — я провела нас по тропинке, которая была проложена через луг задолго до моего рождения.

— Я понимаю, почему ты хочешь вернуться, — признался Ноа. — Но я не люблю осень в Нью-Йорке.

— И вот ты здесь, живешь совсем рядом, — мы дошли до ручья, протекавшего через бабушкины владения — теперь уже мои. По меркам Восточного побережья он был совсем небольшим. Может быть, десять футов в ширину и максимум два фута в глубину, но в Скалистых горах вода была другой. Она не текла постоянно, не была гладкой и предсказуемой. Здесь она может замедлиться до струйки, а когда вы меньше всего этого ожидаете, обрушиться стеной воды в виде внезапного наводнения, которое уничтожит все на своем пути. Как и все остальное в горах, это было опасно красиво.

— Я сделал то, что должен был, — он пожал плечами, и мы повернулись, чтобы пойти вдоль ручья. — Ты скучаешь по Нью-Йорку?

— Нет.

— Быстрый ответ.

— Легкий вопрос, — я засунула большие пальцы в задние карманы. — Полагаю, сейчас мы начнем книжную битву?

— Я не говорю, что это должна быть битва. Давай начнем с простого. Задай мне личный вопрос. Любой, какой захочешь.

Когда мы шли, он закатал рукава, обнажив чернильную линию на предплечье, похожую на кончик меча.

— Я готов ответить на один, если ты это сделаешь.

Это казалось достаточно простым.

— На любой?

— Любой.

— Что за история скрывается за этой татуировкой? — я указала на его предплечье.

Он проследил за моим взглядом.

— Эта татуировка была моей первой, — он поднял рукав настолько, насколько позволял материал, обнажив лезвие меча, служащего иглой компаса. Я видела достаточно фотографий, чтобы понять, что она закрывает его плечо, хотя сейчас я могла видеть только ее нижнюю часть. — Я сделал ее за неделю до публикации книги «Увядание Авалона». Я переплел притчу о короле Артуре с поисками этого парня...

— Его утраченной любви. Я читала ее, — я чуть не споткнулась, когда он медленно улыбнулся мне, и я перевела взгляд обратно на тропинку. — У тебя есть татуировки по мотивам всех твоих книг?

— Во-первых, это два вопроса, и да, но другие меньше. Когда «Авалон» вышел в свет, я думал, что это будет моя единственная книга. Моя очередь.

— Это справедливо.

А вот и вопрос о моем разводе...

— Почему ты бросила заниматься скульптурой?

Что?

Мой темп замедлился, но он не отставал.

— Демиан попросил меня поставить все на паузу и помочь ему запустить «Эллсворт Продакшн», что было вполне логично. Мы были молодоженами, и я думала, что помогаю строить наше будущее. Это ведь все равно искусство, только другое, верно? — я пожала плечами от наивных мыслей двадцатидвухлетней девушки. — А потом пауза превратилась скорее в остановку, и та часть меня просто... — правильные слова всегда подводили меня при обсуждении этой темы. — Померкла. Она погасла, как огонь, который я забыла разжечь. Пламя угасало так медленно, что я не замечала, пока от него не остались одни угли, а к тому времени в огне уже горела вся моя жизнь. Не так уж много места для творчества, когда ты сосредотачиваешься на том, чтобы дышать, — я чувствовала его взгляд, но не могла встретить его. Вместо этого я затаила дыхание и заставила себя улыбнуться. — Думаю, он возвращается. Понемногу, — я подумала о магазине мистера Наварро, а потом о том, сколько придется заплатить за то, чтобы добиться желаемого. — В любом случае, это один вопрос, а я должна тебе еще один, так что спрашивай.

— Почему ты не доверяешь мне эту историю?

Мой позвоночник выпрямился.

— Я никому не могу доверить ее, и бабушка тоже. Нелегко осознавать, что кто-то собирается выдумать то, что произошло с твоей семьей. Для меня это не просто история.

— Тогда зачем вообще продавать ее? Только для того, чтобы сделать маму счастливой? — его темные брови опустились. — Неужели это единственная причина, по которой ты согласилась?

Разве? Я смотрела на проносящийся мимо ручей, обдумывая его вопрос. Он заработал еще один балл, не требуя ответа.

— Пятьдесят на пятьдесят, — наконец сказала я. — Я хотела сделать маму счастливой. Я хотела подарить ей то, что она хотела, ведь... такое случается нечасто.

Он бросил в мою сторону удивленный взгляд.

— У нас сложные отношения. Скажем так: если ты ужинаешь со своей семьей раз в месяц, то мы с мамой — раз в год, — это еще мягко сказано, но это был не сеанс психотерапии. — Другая часть меня смотрела, как бабушка упорно работала над этой книгой, до самой зимы, пока я не вышла замуж.

— А потом она перестала?

— Не знаю точно, поскольку я переехала в Нью-Йорк, но я приезжала домой каждые пару месяцев и больше не видела, чтобы она над ней работала, — я покачала головой. — Уильям — мой дедушка — был единственным человеком, которому она давала ее читать, и это было еще в шестидесятых, до того как она написала последние несколько глав. После его смерти — автокатастрофы, — быстро объяснила я, — она не прикасалась к книге десять лет. Но это было важно для нее, и в конце концов она снова взялась за книгу. Она хотела все сделать правильно.

— Позволь мне все исправить, — его голос понизился, когда мы приблизились к изгибу ручья.

— Я надеялась, что ты так и сделаешь, но потом ты начал рассказывать про все эти счастливые времена...

— Потому что это ее бренд! — его поза рядом со мной напряглась. — Авторы заключают контракт с читателями, когда доходят до той точки, на которой была твоя бабушка. Она написала семьдесят три романа, которые подарили читателям радость счастливого конца. Неужели ты думаешь, что в этом случае она собиралась перевернуть сценарий?

— Да, — я решительно кивнула. — Думаю, правда о том, что произошло, была слишком болезненной для нее, чтобы писать, а фантазия, которую ты хочешь создать — еще более мучительной, потому что она лишь напоминала ей о том, чего у нее не могло быть. Даже годы, проведенные в браке с дедушкой Брайаном, не были... ну, ты же читал, что у нее было с дедушкой Джеймсоном. Это было редким явлением. Насколько редким, что случается, может быть, раз в жизни? Раз в поколение?

— Может быть, — тихо признал он. — О такой любви пишут истории, Джорджия. О такой, которая заставляет людей поверить, что она должна быть и в их жизни.

— Тогда спроси дедушку Джеймсона, чем все закончилось. Она говорила, что только он знает, а до него трудно дозвониться, — я оглянулась на тропинку. Ручей начинал свой изгиб, повторяя географию моего заднего двора. — Ты не думал о том, как разместить ее на полке? — спросила я, пытаясь с другой стороны подвести его к своей точке зрения.

Он поднял брови.

— Что ты имеешь в виду?

— Она выйдет под твоим именем или под ее? — я остановилась, и он повернулся ко мне лицом. Солнечный свет заиграл на его волосах, заставив их местами блестеть.

— Как ты и говорила, под обоими именами. Хочешь узнать бюджет на маркетинг? — поддразнил он.

Я бросила на него взгляд.

— Ты действительно готов отказаться от художественной литературы и поставить ее на полку в отделе романов? Потому что парень, которого я встретила в книжном магазине в прошлом месяце, определенно был не готов.

Он моргнул, слегка отстраняясь.

— Ммм. Ты ведь не мог пройти мимо раздела новинок?

— Разве это имеет значение? — возразил он, потирая руками щетину с явным разочарованием.

— Да. То, что я прошу тебя сделать, удерживает тебя в разделе, который не для... — я склонила голову набок. — Что ты говорил? Секс и нереалистичные ожидания?

С его губ сорвалось проклятие.

— Я никогда не избавлюсь от этого, не так ли? — он отвернулся, вглядываясь в деревья, а затем пробормотал что-то, похожее на разочарование.

— Нет. Хочешь и дальше рассказывать мне о романтической концовке? Потому что, если ты напишешь это, тебя уберут на полку. Ее имя преобладает над твоим. Может, ты и красавчик, но ты не Скарлетт Стэнтон.

— Мне плевать, куда поставят книгу, — наши глаза на мгновение застыли в напряжении.

— Я тебе не верю.

Он опустил голову.

— Ты меня не знаешь.

Мои щеки разгорелись, сердцебиение участилось, и больше всего на свете я хотела, чтобы этот спор произошел по телефону, чтобы я могла закончить его и вытеснить из моей души те неистовые вспышки эмоций, которые Ноа всегда разжигал во мне. Мне нравилось оцепенение.

Оцепенение было безопасным. Ноа много кем был, но безопасность не входила в их число.

Я оторвала взгляд от его глаз.

— Что это? — он слегка наклонился, его глаза сузились.

Я проследила за его взглядом.

— Беседка, — чувствовался легкий ветерок, и я заправила волосы за уши, проходя мимо Ноа, направляясь в осиновую рощу. Пространство. Мне нужно было пространство.

Судя по шагам позади меня, он шел следом, и я продолжила идти. Примерно в пятидесяти футах, в самом центре рощи, стояла беседка, полностью сделанная из стволов осиновых деревьев. Я поднялась по ступенькам, с любовью проводя пальцами по перилам, которые с годами были отшлифованы и заменены, как полы и крыша. Но опоры были оригинальными.

Ноа подошел ко мне и медленно повернулся, чтобы осмотреть все пространство. Оно было примерно такого же размера, как наша столовая, но имело форму круга. Я внимательно наблюдала за ним, готовясь к тому, что он, несомненно, будет осуждать деревенское маленькое пространство, которое я любила в детстве.

— Это феноменально, — его голос понизился, когда он подошел к одному из перил и заглянул через край. — Как давно она здесь?

— Бабушка построила ее в сороковых годах вместе с отцом и дядей дедушки Джеймсона. Они закончили строительство до Дня Победы, — я облокотилась на перила. — Каждое лето для бабушки ставили стол, чтобы она могла здесь писать, а я играла, пока она работала, — я улыбнулась при воспоминании об этом.

Когда он повернулся ко мне, выражение его лица смягчилось, а глаза наполнились грустью.

— Здесь она ждала его.

Я обхватила себя руками и кивнула.

— Раньше я думала, что их любовь была связана с этим местом. Вот почему она всегда ремонтировала его, а не перестраивала.

— А теперь нет? — он придвинулся ко мне достаточно близко, чтобы я почувствовала его тепло своим плечом.

— Нет. Я думаю, она вложила в него свою печаль, свою тоску. Теперь, когда я стала старше, это имеет смысл. Любовь не длится вечно, в отличие от этого места, — мой взгляд скользил от ствола к стволу, когда в голове проносились миллионы воспоминаний. — Это что-то слишком нежное, слишком хрупкое.

— Тогда это увлечение, а не любовь, — его голос понизился, и еще одна вспышка эмоций — на этот раз тоски — донеслась до меня.

— Чем бы это ни было, оно никогда не соответствует идеалу, не так ли? Мы просто притворяемся, что так и есть, и глотаем песок, когда натыкаемся на мираж. Но это место? Оно прочное. Надежное. Печаль, тоска, боль, которая гложет тебя после упущенного шанса... это отличная опора. Это те эмоции, которые выдерживают испытание временем.

Я снова почувствовала на себе его взгляд, но все еще не могла встретить его, не то что выплеснуть на него всю ту словесную блевотину, которую я только что извергла.

— Мне жаль, что он не любил тебя так, как ты того заслуживаешь.

Я вздрогнула.

— Не верь всему, что читаешь в таблоидах.

— Я не читаю таблоиды. Я знаю, что означают свадебные клятвы, и я достаточно узнал о тебе, чтобы понять, что ты относишься к ним серьезно.

— Это не имеет значения, — я снова заправила волосы, прежде чем успела остановить руки, его взгляд согрел меня, словно физическое прикосновение.

— Знаешь ли ты, что наш мозг биологически запрограммирован на то, чтобы лучше запоминать болезненные воспоминания?

Я покачала головой, чувствуя, как меня охватывает холодная дрожь, когда мы оказались в тени. Ноа сократил расстояние между нами, отдавая мне свое тепло. Когда он прикоснулся, меня обдало жаром.

— Это правда, — продолжил он. — Это наш способ защитить себя, запомнить что-то болезненное, чтобы не повторить ту же ошибку.

— Защитный механизм, — предположила я.

— Именно, — он повернул голову и посмотрел на меня. — Но это не значит, что мы не должны повторять то, что было. Просто это значит, что мы должны преодолеть боль, которую наш мозг не хочет отпускать.

— Что говорят об определении безумия? — спросила я, наклонив лицо, чтобы встретиться с ним взглядом. — Делать одно и то же снова и снова, ожидая другого результата?

— Это не так. У любой ситуации есть миллион вариантов. Нет двух одинаковых людей. Малейшее изменение в любой встрече может привести к совершенно разным результатам. Мне нравится думать о возможностях как о дереве. Может быть, ты начинаешь с одного пути... — он дотронулся до ближайшего ствола. — Но судьба разбрасывает все ветви, и то, что кажется крошечным выбором, пойти налево или направо, становится еще одним и еще, пока возможности того, что могло бы быть, не становятся бесконечными.

— Как будто если бы я не узнала, что Демиан изменяет, я бы все еще была с ним? Ну, может быть, если бы не было ребенка, — мой голос упал, и я пресекла эту мысль.

— Может быть. Но сейчас ты на другой ветке, потому что ты это сделала. И может быть, эта другая ветвь существует в вымышленном царстве возможностей, но в этом царстве ты здесь, со мной, — его взгляд опустился к моим губам и обратно. — Мне жаль, что он облажался, но не жаль, что ты об этом знаешь. Ты заслуживаешь лучшего.

— Бабушка никогда не хотела, чтобы я выходила за него замуж, — я сдвинулась с места, — она хотела для меня того же, что было у нее с дедушкой Джеймсоном. Не то чтобы она не любила дедушку Брайана, ведь она его любила.

— Ей потребовалось сорок лет, чтобы жить дальше. Она наконец-то была счастлива?

Я кивнула.

— Она действительно была счастлива, судя по ее словам. Но я никогда не заставляла ее говорить об этом. Это всегда казалось слишком болезненным. Демиан говорил раз или два, но он всегда был любопытным кретином. Тем не менее, даже будучи замужем за дедушкой Брайаном, она писала здесь, словно все еще ждала Джеймсона все эти годы спустя.

— Она была абсолютным романтиком. Посмотри на это место... — он изучал беседку. — Разве ты не чувствуешь их здесь? Разве ты не видишь, как они счастливы в каком-то другом вымышленном царстве? В каком-то другом месте, где война не разрывает их на куски?

Я сглотнула, подумав о бабушке — не такой, какой я ее помнила, а такой, какой она выглядела на фотографиях, дико, безрассудно влюбленной.

— Я вижу, — продолжал Ноа. — Я вижу, как они сделали небольшую посадочную полосу на лугу, чтобы он мог летать, и я вижу их с полудюжиной детей. Я вижу, как он смотрит на нее, как будто из-за нее меняются времена года и восходит солнце, пока им не исполнится сто один год.

Это было на год больше, чем прожила бабушка, и, хотя я знала, что это жадность, я хотела этого. Из всех прожитых мною лет именно этот был мне нужен больше всего.

Ноа повернулся, заняв все пространство передо мной, и посмотрел на меня с такой силой, что мне пришлось бороться за то, чтобы не отвести взгляд. Он видел слишком много, заставлял меня чувствовать себя слишком открытой. Но мое тело, разумеется, не возражало против его близости. Сердце заколотилось, дыхание сбилось, кровь потеплела.

— Я вижу, как они идут рука об руку на закате, чтобы уединиться на несколько минут — конечно, после того, как уложат детей спать. Я вижу, как она поднимает глаза от пишущей машинки, чтобы посмотреть, как он проходит мимо, зная, что если она закончит свою работу на сегодня, он будет ждать. Я вижу, как они смеются, живут, и ссорятся — всегда страстно, но справедливо. Они осторожны друг с другом, потому что знают, что у них есть, знают, как это редко бывает, как им повезло пережить все это с такой любовью. Они по-прежнему притягивают друг друга, по-прежнему занимаются любовью так, будто им никогда не будет достаточно, по-прежнему открыты, прямолинейны и в то же время нежны, — его рука поднялась и коснулась моей щеки, теплая и твердая. У меня перехватило дыхание, пульс подскочил от прикосновения. — Джорджия, неужели ты не видишь? Это видно в каждой строчке этого места. Это не мавзолей, это обещание, святыня для этой любви.

— Это прекрасная история, — прошептала я, желая, чтобы это была их судьба... или моя.

— Тогда пусть она будет у них.

Я уклонилась от его руки, а затем прошла через беседку, чтобы немного подумать. Он вплетал свои слова в мир, в котором мне хотелось жить, но это был его талант, его работа. Это не было реальностью.

— Это не то, чего она хотела, иначе она бы написала именно так, закончила бы так, как все остальные ее книги, — сказала я. — Ты все еще думаешь, что это история, с персонажами, которые говорят с тобой и выбирают свои ветки. Это не так. Она подошла максимально близко к автобиографии, а прошлое изменить нельзя, — чувство в груди переросло в боль.

— Именно поэтому ты так хорош в своем деле, но это не то, чего она хотела, — я подошла к проему в перилах и спустилась по лестнице, глядя на верхушки деревьев.

— Чего хотела она или чего хочешь ты, Джорджия? — спросил он с верхней ступеньки, разочарование прорезало морщины на его лбу.

Я закрыла глаза и сделала вдох, затем еще один, прежде чем повернуться к нему.

— То, чего я хочу, имело значение только для одного человека, и она мертва. Это все, что я могу дать ей, Ноа. Отдать дань уважения тому, через что она прошла, и тому, что они потеряли.

— Ты выбираешь легкий путь, а это не в твоем стиле!

— С чего ты взял, что знаешь меня? — я огрызнулась.

— Ты изобразила дерево, выходящее прямо из воды!

— И? — я сложила руки на груди.

— Сознательно или бессознательно, но в каждой истории, которую я рассказываю, есть частичка меня, и я готов поспорить, что со скульптурой у тебя то же самое. Это дерево не закреплено землей. Оно не должно расти, и все же оно растет. И не надо думать, что я не заметил свет. Он проходит прямо сквозь него, чтобы подчеркнуть корни. Иначе почему ты назвала его «Неукротимая воля»?

Он вспомнил название произведения?

Я покачала головой.

— Дело не во мне. Дело в ней. В них. Если завязать все это бантиком, будь то слезливое воссоединение на вокзале или демонстрация того, как она спешит к его постели, то это обесценит то, через что она прошла. Книга заканчивается здесь, Ноа. Прямо у этой беседки, где Скарлетт ждет мужчину, который так и не вернулся к ней. Точка.

Он поднял глаза к небу, словно молясь о терпении, и огонь в его глазах угас, когда он вернул свой взгляд к моему.

— Если ты будешь форсировать события, то неизбежно заработаешь дерьмовые отзывы и разочаруешь ее фанатов, которые сожгут меня на костре за то, что я испортил наследие Скарлетт Стэнтон. Именно это люди будут помнить, а не ее историю любви, не сотню других книг, которые я мог бы написать за свою жизнь.

Я вздрогнула.

Его карьера.

Конечно.

— Тогда воспользуйся опцией «отказаться» и уходи, — я так и поступила, не удосужившись оглянуться, пока шла по тропинке.

В моей жизни и так было достаточно разочарованных взглядов, не добавляя к ним его.

— Самое большое расстояние, которое я пройду — это вернусь к себе домой. Я здесь на ближайшие два с половиной месяца, помнишь?

— Удачи в переходе через ручей в этой обуви! — отозвалась я через плечо.