Незаконченные дела

Глава седьмая

Ноа

Дорогая Скарлетт,

Я скучаю по тебе, любовь моя. Звук твоего голоса по телефону не сравнится с тем, когда я держу тебя в объятиях. Прошло всего несколько недель, но мне кажется, что прошла целая вечность с момента моего переезда. Хорошие новости: кажется, мне удалось найти для нас дом поблизости. Я знаю, что переезд был для тебя сущим адом, и если ты решишь, что хочешь остаться рядом с Констанс, то мы сможем внести изменения в наши планы. Ты уже так многим пожертвовала ради меня, и вот я здесь, прошу тебя сделать это снова. Я обещаю, что, когда эта война закончится, я заглажу свою вину перед тобой. Я клянусь, что никогда больше не поставлю тебя в положение, когда тебе придется жертвовать собой ради меня.

Боже, как я скучаю по утреннему прикосновению твоей кожи к моей и по прекрасной улыбке, когда я вхожу в дверь вечером. Теперь же только Говард приветствует меня, хотя он нечасто бывает здесь после знакомства с местной девушкой. Прежде чем ты спросишь, нет, для меня не существует никаких местных девушек. Есть только голубоглазая красавица, которая хранит мое сердце и мое будущее, и я бы вряд ли назвал ее местной, ведь она в нескольких часах езды от меня.

Не могу дождаться, когда снова заключу тебя в свои объятия.

С любовью,

Джеймсон

Ритм, раздававшийся в наушниках, совпадал с ударами моих ног по дорожкам Центрального парка, когда я пробирался между бродячими туристами. В пятницу на День труда они вышли на улицу в полном составе, с рюкзаками наперевес. Сегодня было влажно, воздух липкий и густой, но, по крайней мере, в нем было много кислорода на уровне моря.

За всю неделю пребывания в Колорадо я не смог пройти и мили. Во время исследований в Перу я в основном держался на высоте около семи тысяч футов, за исключением тех случаев, когда приходилось совершать восхождения, но в Поплар-Гроув высота была на двадцать пять сотен футов выше. Приходилось признать, что, несмотря на жестокую нехватку кислорода, воздух в Роки-Маунтин казался более легким, в нем было легче двигаться. Не то чтобы Колорадо выигрывал у Нью-Йорка по каким-то другим параметрам. Конечно, горы были прекрасны, но и горизонт Манхэттена тоже, и, кроме того, ничто не могло сравниться с жизнью в самом сердце мира. Это был дом.

Единственная проблема заключалась в том, что я не был дома с тех пор, как прилетел сюда две с лишним недели назад. Моя голова разрывалась между Британией времен Второй мировой войны и современным Поплар-Гроувом, штат Колорадо. Рукопись заканчивалась на решающем повороте сюжета, когда история могла либо обернуться катастрофической душевной болью, либо подняться из глубин сомнений и достичь кульминации — любви, побеждающей все, которая превратит даже самого угрюмого ублюдка в романтика.

И хотя обычно я довольствовался ролью угрюмого, Джорджия вмешалась и украла мою роль, выставив меня нехарактерным романтиком. И, черт возьми, эта история требовала этого. Письма между Скарлетт и Джеймсоном тоже требовали этого. В разгар войны они нашли настоящее счастье. Они даже не могли смириться с разлукой дольше, чем на несколько недель. Я не был уверен, что когда-либо был с женщиной дольше нескольких недель. Мне нравилось мое пространство.

Я преодолел шестую милю и не приблизился к пониманию бессмысленного требования Джорджии, как и к пониманию самой женщины, когда я покинул ее дом две недели назад. Обычно я бежал до тех пор, пока мысли не укладывались в голове или пока не появлялся сюжет, но сейчас, как и каждый день в течение последних двух недель, я замедлил шаг и вырвал наушники из ушей в полном разочаровании.

— О, слава Богу. Я думал, ты... — Адам вздохнул. — Ты собирался. На седьмой, а я... собирался. Придется отказаться от участия, — ему удалось сказать между тяжелыми вздохами, когда он догнал меня.

— Она не хочет, чтобы у этой истории был счастливый конец, — прорычал я, заглушая музыку, льющуюся из моего телефона.

— Как ты и говорил, — заметил Адам, поднимая руки к макушке. — На самом деле, мне кажется, ты говорил об этом почти каждый день с тех пор, как приехал.

— Я буду повторять это до тех пор, пока не смогу осознать это.

Мы дошли до скамейки у развилки тропинок и остановились, чтобы немного размяться, как это у нас было заведено.

— Отлично. Я с нетерпением жду, когда ты ее прочтешь, — он уперся руками в колени и наклонился, втягивая воздух.

— Я говорил тебе, что нам нужно чаще бегать, — он присоединяется ко мне только раз в неделю.

— И я говорил тебе, что ты не единственный мой писатель. Когда ты отправишь Стэнтон часть рукописи? Это дело не терпит отлагательств.

— Как только закончу, — уголок моего рта приподнялся. — Не волнуйся, ты получишь ее к сроку.

— Правда? Ты собираешься заставить меня ждать три месяца? Жестоко. Я ранен, — он прижал руку к сердцу.

— Я знаю, что говорю как ребенок, но я хочу посмотреть, сможешь ли ты определить, где заканчивается творчество Скарлетт и начинается мое, — за последние три года я не испытывал такого восторга от книги, а за это время я написал шесть.

Но эта... Она вызывала у меня такие чувства... Но Джорджия держала одну руку у меня за спиной. — Она ошибается, понимаешь.

— Джорджия?

— Она не понимает, в чем заключалось клеймо ее прабабушки. Скарлетт Стэнтон — это гарантированный хэппи-энд. Ее читатели этого ждут. Джорджия не писательница. Она не понимает этого и ошибается, — за последние двенадцать лет я научился одной вещи — не обманывать ожидания читателей.

— А ты так уверен в своей правоте, потому что что? Ты непогрешим? — в этих словах было больше, чем намек на сарказм.

— Когда речь идет о сюжете? Да. Я могу с уверенностью сказать, что я чертовски непогрешим, и не надо задевать мое самолюбие. Я могу это обосновать, так что это скорее уверенность, — я потянулся и улыбнулся.

— Не хочу подвергать сомнению твою уверенность, но если бы это было так, тебе бы не понадобился твой редактор, не так ли? Но я тебе нужен, так что...

Я проигнорировал очевидную истину в его аргументах.

— По крайней мере, ты читал мои книги, прежде чем предлагать изменения. Она даже не позволяет мне рассказать о своей идее.

— А у нее она есть?

Я моргнул.

— Ты ее спрашивал? — он поднял брови. — Я имею в виду, я был бы счастлив предложить несколько вариантов, но поскольку ты еще даже не показал мне существующую часть...

— Зачем мне ее спрашивать? Я никогда не спрашиваю мнения до того, как что-то будет готово, — это портит процесс, а моя интуиция меня еще не подводила. — Не могу поверить, что подписал контракт, предоставив окончательное одобрение кому-то, кто даже не работает в этой отрасли, — и все же я сделал бы это снова, просто ради вызова.

— За то время, что ты встречался с таким количеством девушек, ты действительно не научился разбираться в них, не так ли? — он покачал головой.

— Я прекрасно понимаю женщин, поверь мне. И кроме того, сколько у тебя было отношений? За последние десять лет у тебя была одна девушка?

— Потому что я женился на ней, придурок, — он сверкнул обручальным кольцом. — Трахаться в Нью-Йорке — это не то, о чем я говорю. Молоко в моем холодильнике старше, чем продолжительность твоих среднестатистических отношений, и оно даже не приблизилось к сроку годности. По-настоящему узнать и понять одну женщину сложнее, чем очаровать тысячу разных. И пользы больше, — он посмотрел на часы. — Мне нужно вернуться в офис.

От этой мысли я невольно съежился.

— Это неправда. Насчет отношений, — хорошо, самые продолжительные отношения, которые у меня были, длились шесть месяцев. Они требовали много свободного времени и распались так же, как и начались — со взаимной привязанностью и пониманием того, что мы не собираемся заходить слишком далеко. Я не видел причин эмоционально связываться с кем-то, с кем я не видел будущего.

— Хорошо, давай уточним. Я не думаю, что ты понимаешь Джорджию Стэнтон, — Адам ухмыльнулся, разминая затекшие икры. — Должен признать, забавно наблюдать, как ты борешься за женщину, которая не падает к твоим ногам автоматически.

— Женщины не падают к моим ногам, — мне просто повезло, что те, кто меня интересовал, обычно чувствовали то же самое. — И чего же я не понимаю? С моей точки зрения, это случай, когда королевская особа из мира литературы становится женой голливудской элиты, а потом ее бросают на произвол судьбы, — была ли она великолепна?

Безусловно. Но мне казалось, что она создавала сложности только ради удовольствия. Я начал понимать, что общение с Джорджией может оказаться более сложным, чем написание книги.

— Вау. Ты так далеко зашел от истины, что это почти смешно, — он закончил потягиваться и встал, ожидая, пока я сделаю то же самое. — Ты много знаешь о ее бывшем? — спросил он, наклонив голову, пристально глядя на меня.

— Конечно. Демиан Эллсворт — знаменитый режиссер и житель Сохо, если не ошибаюсь, — я остановился у киоска с едой и купил нам две бутылки воды. — От него всегда исходило мерзкое, жуткое ощущение, — я был уверен в себе, но этот парень был напыщенным мудаком.

— А чем он больше всего знаменит? — спросил Адам, поблагодарив меня, открутил крышку.

— Смею предположить, что это «Крылья осени», — ответил я, когда мы продолжили наш путь, и замер, когда эта мысль дошла до меня.

Адам оглянулся через плечо, затем остановился.

— Вот оно. Пойдем, — он указал рукой вперед.

— Скарлетт никогда не продавала права на экранизацию, — медленно произнес я. — Не продавала до шести последних лет.

— Бинго. И тогда она продала права на десять книг почти за бесценок совершенно новой, безымянной продюсерской компании, принадлежащей...

— Демиану Эллсворту. Черт меня побери.

— Да. Теперь ты понял?

Мы дошли до края парка и выбросили свои пустые бутылки в урну, прежде чем выйти на людный тротуар. Эллсворт был старше Джорджии более чем на десять лет, но успел только ступить на порог Голливуда...

Черт.

Это было как раз в то время, когда они поженились.

— Он использовал свой брак с Джорджией, чтобы добраться до Скарлетт, — засранец.

— Похоже на то, — Адам кивнул. — Эти права выстелили для него красную ковровую дорожку, и у него осталось еще пять таких фильмов. Он попал в точку. И как только стало ясно, что походы в клинику по лечению бесплодия не помогают, он нашел кого-то другого.

Моя голова метнулась в сторону Адама, а желудок сжался.

— Они изо всех сил пытались завести детей, а он обрюхатил другую?

— По данным «Celebrity Weekly». Не смотри на меня так. Кармен любит его читать, а мне скучно, когда я отмачиваю ноги в ванне. Ноги, которые ты постоянно подвергаешь нагрузкам, я бы добавил.

Проклятье. Это был совсем другой уровень дерьма. Она начала карьеру этого человека, а он не просто изменил, он эмоционально, публично уничтожил ее.

— Становится понятно, почему ей сейчас не до хэппи-эндов.

— И самое ужасное, что она была совладелицей продюсерской компании, но при разводе все подписала, — продолжал Адам, когда мы переходили улицу. — Она отдала ему все.

Я нахмурил брови. Это была чертова куча денег.

— Все? Но он виноват, — разве это справедливо?

Адам пожал плечами.

— Они поженились в Колорадо. Это штат без обязательств, и она отказалась от всего добровольно, так я читал.

— Кто так поступает?

— Тот, кто хочет поскорее уйти, — заметил он.

Мы пересекли последнюю улицу, дойдя до квартала, в котором находилось здание моего издательства, но Адам остановился перед соседним.

— И поскольку все состояние Скарлетт, за исключением небольшой части, переходит в литературный траст, предназначенный для благотворительности, те миллионы, о которых ты упомянул, точно не принадлежат Джорджии. Я знаю, ты любишь свои исследовательские поездки, но тебе следует почаще пользоваться Гуглом.

— Черт возьми, — у меня желудок свело от того, насколько ошибочным было мое предположение.

Он похлопал меня по спине.

— Теперь ты чувствуешь себя ослом, не так ли? — просил он с ухмылкой.

— Может быть, — признал я.

— Подожди, пока ты осознаешь, что книга, которую ты заканчиваешь, не внесена в литературный фонд.

Я перевел взгляд на него.

— Но она все равно попросила бухгалтерию перевести весь аванс на счет своей матери, — закончил он с ухмылкой.

— Ну вот, теперь я чувствую себя придурком, — я провел руками по лицу. Ей даже не заплатили за эту сделку.

— Отлично. Как насчет еще кое-чего? Иди за мной, — он провел нас внутрь офисного здания. Вестибюль был сводчатым, по крайней мере до второго этажа, по краям располагались эскалаторы, а в центре виднелась массивная вертикальная стеклянная скульптура.

Снизу она начиналась глубоким синим цветом, от которого расходились волны, бурлящие по краям, словно разбивающиеся о невидимый пляж. Поднимаясь выше, голубой цвет переходил в цвет морской волны, пока края не теряли свою грубую, похожую на пену текстуру. Затем цвет превратился в десятки оттенков зеленого, а стекло потянулось к ней в виде вихрей-ветвей, сужающихся по мере того, как скульптура становилась все выше, пока не достигла пика в два моих роста. — Что скажешь? — спросил Адам с ехидной ухмылкой на лице.

— Это впечатляет. Освещение тоже гениальное. Подчеркивает цвет и мастерство, — я посмотрел на него сбоку, понимая, что этот маленький обходной маневр должен что-то значить.

— Посмотри на табличку, — ухмылка не сходила с лица.

Я подался вперед и прочитал надпись, расширив глаза.

— Джорджия Стэн... — что за черт? — Это сделала Джорджия? — я посмотрел на нее свежим взглядом, и даже я мог признать, что моя челюсть немного отпала.

— То, что она не писательница, не означает, что она не творческая личность. Смущен? Хоть немного? — Адам придвинулся ко мне.

— Немного, — медленно произнес я. — А может, и много, — мое внимание снова переключилось на табличку, отметив дату.

Шесть лет назад. Совпадение или закономерность?

— Хорошо. Моя работа здесь закончена.

Она не просто ходила в художественную школу. Она была художницей.

— Она не хочет меня слушать, Адам. Она бросала трубку оба раза, когда я звонил. Я пытаюсь набросать план, чтобы можно было в нем разобраться, но как только я начинаю говорить о концовке, на другом конце провода все замирает. Она не хочет сотрудничать, она просто хочет, чтобы все было по ее.

— Похоже на кое-кого из моих знакомых. Как много ты слушаешь? — спросил он. — На этот раз это не только твоя книга, приятель, но и ее, и для человека, который любит первоисточники, ты игнорируешь тот, что прямо у тебя перед носом. Она — твой постоянный эксперт по всем вопросам Скарлетт Стэнтон.

— Хорошее замечание.

— Да ладно, Ноа. Я никогда не видел, чтобы ты уклонялся от вызова. Черт, да ты сам их ищешь. Возьми трубку и используй свое легендарное обаяние, чтобы попасть в пресловутую дверь. А потом приступай к делу, приятель. Мне нужно принять душ перед встречей, — он направился к вращающейся двери.

— Я уже пробовал очаровывать ее! И это ни к чему не привело, — что раздражало меня с профессиональной точки зрения и расстраивало с личной... ну, особенно учитывая то, что меня все еще тянуло к ней, находясь более чем в тысяче миль от нее.

— Если ты звонил всего два раза, это не считается.

— Как ты вообще узнал, что она здесь? — я крикнул через холл.

— Гугл! — он отсалютовал мне двумя пальцами и исчез из здания, оставив меня с доказательством того, что я был не единственным творческим гением в кабинете Скарлетт в тот день.

Затем я начал свое исследование — не о Битве за Британию, а о Джорджии Стэнтон...

Я бросил взгляд на свой телефон, который безобидно лежал посреди стола, и на номер телефона, который я нацарапал на блокноте рядом с ним. До дедлайна оставалась неделя, и, хотя я наметил правильный, по моему мнению, путь для героев, я не начал писать. Не было смысла, если Джорджия будет требовать, чтобы я все изменил.

Используй свое легендарное обаяние...

Я набрал номер, затем повернулся к массивным окнам моего домашнего офиса и посмотрел вниз на Манхэттен, когда раздался сигнал телефона. Собирается ли она отвечать? Я впервые забеспокоился, когда звонил женщине, но не потому, что ответ был само собой разумеющимся, а потому, что меня это никогда не волновало.

Спроси о ее бабушке. Спроси о ней. Перестань кричать в ее сторону и начни относиться к ней как к партнеру. Просто притворись, что она одна из твоих подруг по колледжу, а не кто-то с работы или кто-то, кто тебе интересен.

Это был совет Адрианны, за которым последовала язвительная реплика о том, что у меня никогда в жизни не было спутницы жизни, потому что я был помешан на контроле.

Ненавижу, когда она была права.

— Ноа, чем я обязана такой чести? — ответила Джорджия.

— Я видел твою скульптуру, — неплохо придумано.

— Прости?

— Ту, что изображает дерево, поднимающееся из океана. Я видел ее. Это потрясающе, — я крепче сжал телефон. Если верить интернету, это была последняя ее работа.

— О, — наступила пауза.

— Спасибо.

— Я не знал, что ты занимаешься скульптурой.

— Ну... да. Так и было. Давным-давно.

Это было главным словом.

Она принужденно рассмеялась.

— Теперь я провожу дни в бабушкином кабинете, перебирая горы бумаг.

Тема закрыта.

Принято к сведению.

Я сопротивлялся желанию копнуть глубже — пока что.

— А, бумажная работа. Мой любимый способ провести вечер, — пошутил я.

— Ну, ты попал в рай, потому что здесь такой беспорядок. Здесь. Так. Много. Бумажной работы, черт возьми, — простонала она.

— О, я люблю, когда ты говоришь грязные слова, — блядь. Я поморщился и мысленно подсчитал, сколько мне придется заплатить по иску о сексуальных домогательствах.

Что, черт возьми, со мной было не так? — Черт. Прости, я не знаю, откуда это взялось, — вот тебе и отношение к ней как к подруге из колледжа.

— Все в порядке, — она рассмеялась, и звук ударил меня, как грузовой поезд в грудь. Ее смех был прекрасен, и я впервые за несколько дней улыбнулся. — Ну, теперь я знаю, что тебя заводит, — поддразнила она, и я услышал на заднем плане скрип, который узнал. Она откинулась в кресле. — Честное слово, все в порядке, обещаю, — пролепетала она, когда ее смех утих. — Но правда, тебе что-то нужно? Потому что как только ты произнесешь слова «счастливый конец», я вернусь к своей бумажной работе.

Я скривился, затем стащил очки с лица и начал крутить их за дужку.

— Э-э. Мы можем поговорить об этом позже, — предложил я. — Я просто хотел добавить несколько личных деталей и спросить, есть ли у твоей бабушки любимый цветок? — мои глаза плотно закрылись. Ты самый тупой из тупых, Морелли.

— О, — ее голос смягчился. — Да, она любила розы. У нее огромный сад за домом, полный английских чайных роз. Ну, я думаю, у нее был сад. Прости, все еще привыкаю к этому.

— Это занимает некоторое время, — я перестал крутить очки и положил их на стол. — У меня ушел примерно год, когда умер мой отец, и, честно говоря, время от времени я забываю, что его больше нет. Кроме того, сад все еще там, просто теперь он твой, — я взглянул на нашу с отцом фотографию, стоящую рядом с «Ягуаром» 1965 года выпуска, который мы целый год восстанавливали: он всегда будет принадлежать отцу, даже если теперь он будет записан на мое имя.

— Правда. Я не знала, что твой отец умер, мне очень жаль.

— Спасибо, — я прочистил горло и перевел взгляд на линию горизонта. — Это было несколько лет назад, и я сделал все возможное, чтобы это не стало достоянием прессы. Все постоянно копаются в моей биографии, чтобы понять, почему во всех моих историях есть... — не говори этого. — Пикантные концовки.

— А есть ли причина? — тихо спросила она.

За все эти годы мне задавали этот вопрос не меньше сотни раз, и я обычно отвечал что-то вроде «я считаю, что книги должны отражать реальную жизнь», но в этот раз я взял паузу.

— Никакой трагедии, если ты об этом спрашиваешь, — улыбка дрогнула на моих губах.

— Типичная семья среднего класса. Отец был механиком. Мама до сих пор учительница. Вырос с барбекю, играми «Метс» и надоедливой сестрой, которую я стал ценить. Разочарована? Большинство людей были разочарованы. Они считали, что я должен был осиротеть или пережить что-то еще столь же ужасное.

— Вовсе нет. На самом деле все звучит просто замечательно, — ее голос понизился.

— Когда я пишу, я вхожу в историю и первое, что я вижу в персонаже, — это его недостаток. Второе, что я вижу — как этот недостаток приведет к искуплению... или разрушению. Я ничего не могу с этим поделать. История разыгрывается в моей голове, и именно она попадает на страницу, — я отодвинулся и прислонился к краю стола. — Трагическая, душещипательная, пронзительная... она просто такая, какая есть.

— Хм.

Я почти видел, как она обдумывает мое заявление, слегка наклонив голову. Ее глаза слегка сужаются, а затем она кивает, соглашаясь с моей мыслью.

— Бабушка говорила, что видит в героях полноценных людей со сложным прошлым, которые идут по пути столкновения. Она видела в их недостатках то, что нужно преодолеть.

Я кивнул, словно она могла меня видеть.

— Верно. Обычно она использовала любой их недостаток, чтобы унизить и доказать их преданность самым неожиданным образом. Боже, она была лучшей в этом, — мне еще только предстояло овладеть этим умением — успешным унижением. Великий жест. В моих историях я всегда оказывался на волосок от этого, прежде чем шанс отнимала та стерва, которую мы называли судьбой.

— Она была такой. Она любила... любила.

Мои брови поднялись.

— Верно, поэтому эта история должна сохранить это, — пробурчал я, а затем скорчил гримасу. Прошел вздох, потом второй. — Джорджия? Ты еще здесь? — щелчок должен был раздаться в любую секунду.

— Да, — сказала она. В ее тоне не было злости, но и мягкости тоже. — В основе этой истории находится любовь, но это не роман. Именно поэтому я и отдала ее тебе, Ноа. Ты не пишешь романы, помнишь?

Я моргнул, наконец-то осознав, насколько велика пропасть между нами.

— Но я сказал тебе, что напишу это как роман.

— Нет, ты сказал, что бабушка писала романы лучше тебя, — возразила она. — Ты обещал, что у тебя все получится. Я знала, что этой истории нужен захватывающий финал, и согласилась, что ты подходишь для этой работы. Мне показалось, что ты лучше всех сможешь передать то, что она действительно пережила после войны.

— Святое дерьмо, — это был не Эверест, а Луна, и вся ситуация произошла из-за перепутанных проводов.

Наши цели никогда не совпадали.

— Ноа, тебе не кажется, что если бы я хотела, чтобы эта книга была романтической, я бы сказала Кристоферу найти мне одного из его писателей-романтиков?

— Почему ты не сказала мне об этом в Колорадо? — спросил я сквозь стиснутые зубы.

— Сказала! — огрызнулась она, защищаясь. — В холле я сказала тебе, что единственное, чего ты не можешь сделать — это дать им счастливый конец, а ты не послушал. Ты просто бросил в ответ наглый комментарий «посмотрим» и ушел.

— Потому что я думал, что ты бросаешь мне вызов!

— Но это не так!

— Теперь я это знаю! — я сжал переносицу, ища выход, хотя было похоже, что мы зашли в тупик. — Ты действительно хочешь, чтобы история твоей бабушки была печальной и траурной?

— Она не была печальной. И это не роман!

— А должен быть. Мы можем дать ей конец, которого она заслуживает.

— Какой, Ноа? Ты хочешь закончить ее реальную историю каким-нибудь счастливым вымыслом, где они бегут друг к другу по пустому полю с протянутыми руками?

— Не совсем.

Итак, начнем. Это мой шанс.

— Представить, как она идет по длинной извилистой грунтовой дороге, усаженной соснами, как она вспоминает о том, как они встретились, и как только он ее видит... — я представил себе, как все это происходит в моих мыслях.

— Святая мать всех клише.

— Клише? — я чуть не подавился этим словом. Даже то, что меня считают мудаком, было лучше, чем клише. — Я знаю, что делаю. Просто дай мне это сделать!

— Ты знаешь, почему я постоянно бросаю трубку?

— Просвети меня.

— Потому что все, что я говорю, не имеет для тебя значения, и это помогает нам обоим не тратить время впустую, — гудок.

— Черт побери! — огрызнулся я, аккуратно положив телефон, чтобы не бросить.

Неважно, что она сказала. Я просто плохо справлялся с тем, чтобы первым закончить разговор, что, опять же, было проблемой только с этой конкретной женщиной.

Писать было гораздо проще, чем общаться с реальными людьми. Может, люди и не дочитывали мои книги — вешали трубку в литературном смысле — но я никогда не знал, если кто-то прекращал читать, не уловив сути, потому что у меня уже был шанс ее донести. Даже если они закрывали книгу с отвращением, это происходило не на моих глазах.

Я провел руками по лицу и издал звук чистого раздражения. Наконец-то я встретил человека, у которого проблемы с контролем были еще серьезнее, чем у меня.

— Есть совет, Джеймсон? — спросил я, листая распечатанные страницы рукописи и переписки. — Конечно, ты как-то умудрялся поддерживать связь в зоне боевых действий, но тебе же не пришлось разрушать стены Скарлетт по телефону, верно?

Я дал себе минуту, чтобы погрузиться в историю, чтобы действительно теоретически осмыслить то, что Джорджия хотела от меня получить, но представить, как Скарлетт учится отпускать и жить дальше, вымышлено обрекая ее на то, что должно было быть полужизнью, было слишком тяжело даже для меня.

Три месяца. Это все, что у меня было, чтобы не только убедить Джорджию, что Скарлетт и Джеймсон должны закончить эту историю счастливо вместе, но и написать эту чертову историю в стиле другого автора. Потом я взглянул на календарь, понял, что на самом деле осталось меньше трех месяцев, и выругался. Громко.

Нужно было менять тактику, иначе существовала вполне реальная вероятность того, что я впервые в своей карьере сорву сроки.