Незаконченные дела

Глава тридцать пятая

Джорджия

— О, Боже, — прошептала я, и последняя страница упала возле моих ног на пол. Мое дыхание сбилось, когда на бумагу упали слезы.

Бабушка не была Скарлетт... она была Констанс.

В ушах стоял гул, как будто шестеренки в моем мозгу вращались в четырехкратном размере, пытаясь обработать все это, понять смысл написанного ею.

Столько лет, а она не произнесла ни слова. Ни одного. Она унесла свой секрет в могилу, унесла в одиночестве. Или дедушка Брайан знал?

Я подняла выпавшую страницу, подложила ее в конец, а затем сунула обратно в конверт. Почему она не сказала мне? Почему сейчас, когда я не могу спросить?

На третьем конверте печать легко сломалась, и я чуть не порвала бумаги, торопясь их прочесть.

Моя дорогая Джорджия,

Ты ненавидишь меня? Я бы не стала тебя винить. Конечно, бывали дни, когда я ненавидела себя. Подписываясь ее именем, я чувствовала себя мошенницей. Но это письмо не для меня, а для тебя. Поэтому позволь мне ответить на очевидные вопросы.

Когда мы летели над Северной Атлантикой, Уильям заснул, укутавшись и пригревшись рядом с Верноном. Тогда-то и пришло осознание того, что я натворила. Существовало так много вариантов, при которых все могло пойти не так, и все же я не смогла признаться, зная, что жизнь Уильяма была под угрозой. Это был лишь вопрос времени, когда правда раскроется и я буду вынуждена вернуться в Англию. Все, что мне было нужно — это достаточно времени, чтобы познакомиться с семьей Джеймсона и убедиться, что Уильям будет в надежных руках. Я должна была сыграть эту роль.

Я достала из сумочки бумагу и ручку и попрощалась с Констанс, зная, что отправив это письмо, я смогу убедить свою семью в том, что они не доберутся до Уильяма.

Через два дня после нашего прибытия в Штаты я отправила это письмо и наткнулась на британскую газету в холле нашего отеля. В ней перечислялись последние жертвы июньских воздушных налетов. Мое сердце замерло, когда я прочитала, что среди погибших числится Констанс Уодсворт. Тогда я вспомнила, что именно мою сумочку забрал водитель скорой помощи вместе с сестрой.

Господи, помоги мне, именно тогда я поняла, что могу остаться с Уильямом не только до тех пор, пока он не освоится, но и навсегда. Для моей матери, отца и Генри — Констанс была мертва. Никто не оспаривал этого. Я была свободна, но только как Скарлетт. Моя временная ложь стала моей жизнью.

Вернон отвел меня в иммиграционную службу, где мне выдали новое удостоверение личности — на этот раз с моей фотографией. Мое лицо все еще было опухшим после бомбежки, нос был забинтован до момента, когда фотограф щелкнул своей камерой. Другие отличительные черты — шрам и родинки — совпадали идеально.

Семья Джеймсона была такой доброй и гостеприимной, даже несмотря на невыносимое горе. Я наблюдала, как медленно гаснет свет в глазах его матери, как проходят месяцы, потом годы, а с фронта нет никаких известий об исчезновении Джеймсона. Мне не нужно было притворяться, что я скорблю — мое горе было слишком реальным из-за потери Джеймсона и Эдварда, но в первую очередь — моей сестры.

С момента моего рождения она была рядом со мной. Мы вместе учились, вместе поклялись пройти войну до конца, и все же я воспитывала ее сына в чужой стране, которая теперь стала моей собственной, снова и снова ставя ее подпись, а затем сжигая страницы, чтобы ни у кого не возникло подозрений.

Первое настоящее испытание пришло в тот день, когда Беатрис спросила, когда я планирую снова начать писать. О, я выглядела как сестра и даже говорила как она. Я знала самые сокровенные подробности ее жизни, но писать... это никогда не было моим талантом. Возможно, мне стоило рассказать им об этом, но страх разлуки с Уильямом был сильнее, чем я могла вынести. Поэтому я притворялась, что пишу, когда никто не видит. Я перепечатывала «Дочь дипломата» страницу за страницей, исправляя грамматические ошибки и подправляя несколько отрывков, чтобы можно было честно сказать, что я что-то написала. Я поняла, что врать легче, когда в основе лежит правда, поэтому я вставляла правду на каждом шагу.

Я не стала подавать «Дочь дипломата» в печать. Это сделала Беатрис в год окончания войны. В тот год, когда мы достроили беседку у изгиба ручья, где Джеймсон просил Скарлетт дождаться его. В тот год Беатрис приняла то, что я уже знала. Джеймсон не вернется домой. Я помогала строить беседку для будущего, которое существовало только в моем воображении, будущего, где любовь и трагедия не шли рука об руку.

Проблема с подписанием контракта на первую книгу заключалась в просьбах о второй, третьей, четвертой и так далее. Я перебирала коробку из-под шляпы и использовала отрывки и сюжетные заметки из ее глав, а когда мое собственное сердце не выдержало, я просто представила, что она рядом со мной, скрывается в доме наших родителей, ходит по длинным дорогам, сидит за кухонным столом и рассказывает, что было дальше. Таким образом, она жила в каждой книге, которую я печатала, а затем в тех, которые я писала по мере опустошения коробки.

Я построила дом, достаточно большой для семьи Джеймсона, и мы переехали.

Потом появился Брайан. О, Джорджия, я влюбилась в его добрые глаза и мягкую улыбку в тот самый первый год, когда он снял коттедж. Это была не та любовь, которую я испытывала к Эдварду — такое бывает раз в жизни, но она была крепкой, теплой и нежной, как весенняя оттепель. После Генри... мне нужна была нежность.

Беатрис видела. Она знала.

Уильям тоже это видел. Он никогда не высказывал своего неодобрения. Никогда не заставлял меня чувствовать себя виноватой. Но в год, когда ему исполнилось шестнадцать, он застал нас с Брайаном танцующими в беседке. Патефон исчез на следующий день. У него была улыбка и страсть к жизни его отца, глаза и стальная воля его матери. Он — лучшее, что я когда-либо сделала в своей жизни, и в тот день, когда он женился на Ханне — любви всей его жизни, он сказал, что пришло время и мне выйти замуж.

Я говорила ему, что любовь всей моей жизни забрала война — это была правда.

Он сказал, что Джеймсон хотел бы, чтобы я была счастлива — это тоже была правда.

Каждый год Брайан делал предложение. Каждый год я говорила «нет».

Джорджия, во мне живет серое, окутанное тьмой место, где я одновременно и та девушка, которой я была... и та женщина, которой стала — и Констанс, и Скарлетт. И в этом сером месте я все еще была замужем за Генри Уодсвортом — хотя он снова женился и перевез свою новую семью на землю, ради защиты которой я погубила себя. На землю, где он похоронил мою сестру в своем единственном романтическом жесте. И, возможно, девушка, с которой он так жестоко обращался, получала какое-то извращенное удовольствие от того, что могла разрушить его жизнь, просто признав, что она жива.

Женщина, которой я стала, не позволила этой тени затмить свет Брайана, не позволила ему заключить брак, который в конечном итоге окажется таким же фальшивым, как и я. Но я не могла сказать ему правду — это сделало бы его соучастником моих преступлений. Он перестал просить выйти за него в 1968 году.

В тот день, когда я прочла, что Генри Уодсворт умер от обширного инсульта, я помчалась в ветеринарную клинику, где работал Брайан, и умоляла его сделать мне предложение еще раз. Только после того, как Уильям дал свое благословение, я сказала адвокатам, чтобы они начали оформлять документы Джеймсона.

Я вышла замуж за Брайана через семнадцать лет после нашего знакомства, и десятилетие нашего брака было самым счастливым в моей жизни. Я нашла свое счастье. Никогда не сомневайся в этом.

Уильям и Ханна так долго пытались завести ребенка, и Ава была для них благословением, как и для меня. Жаль, что ты не знала ее до несчастного случая, Джорджия. Трагедия имеет свойство ломать нежные вещи и склеивать их осколки так, как мы не можем контролировать. Некоторых она превращает в более сильных и выносливых. У других осколки срастаются, не успев зажить, оставляя лишь острые, как бритва, края. Я не могу предложить тебе другого объяснения или оправдания тому, как она «резала» тебя все эти годы.

Ты, моя милая девочка, была светом в моей очень долгой жизни.

Ты была моей причиной остепениться и жить с большими планами и меньшим страхом.

Ты, Джорджия, так сильно напоминаешь мне мою сестру.

В тебе есть ее несгибаемая воля, ее сильное сердце, ее яростный дух и ее глаза — мои глаза.

Я молюсь, чтобы эта посылка нашла тебя счастливой и безумно влюбленной в мужчину, которого ты сочла достойным своего сердца. Я также надеюсь, что к этому моменту ты уже поняла, что этот мужчина — не Демиан, если только он не прозрел в период между шестым годом вашего брака и седьмой годовщиной, когда ты откроешь это письмо. И да, я могу так говорить, потому что я мертва. Когда я была жива, ты была упрямой, и да поможет Бог тому, кто попытается изменить твой упрямый характер. Некоторые уроки мы просто обязаны усвоить сами.

Так зачем говорить тебе об этом сейчас, когда меня уже нет? Зачем класть эту правду, которую я никому не доверяла, к твоим ногам? Затем, что тебе, как никому другому из Стэнтонов, необходимо знать, что именно любовь привела тебя сюда. Я никогда не видела другой такой любви, как у Скарлетт и Джеймсона. Это был один из тех судьбоносных ударов молнии, которые можно было увидеть вблизи, почувствовать энергию между ними, когда те находились в одной комнате. Это любовь, которая живет в твоих венах.

Я никогда не видела другой такой любви, как у нас с Эдвардом — мы были похожи на языки пламени.

Но я также никогда не видела другой такой любви, как у нас с Брайаном — глубокой, спокойной и настоящей.

Или такой любви, как у Уильяма с Ханной — невероятно сладкой.

Но я видела ту самую любовь, которая была у меня к Уильяму в тот день, когда я ступила на борт самолета. Она живет в тебе. Ты — кульминация всех ударов молнии и поворотов судьбы.

Не соглашайся на любовь, которая делает тебя хрупкой и холодной, Джорджия. Не тогда, когда в твоей жизни может быть настоящая любовь. И не жди, как я, потеряв семнадцать лет из-за того, что одной ногой осталась в прошлом.

Мы все имеем право на ошибки. Когда признаешь их — не живи ими. Жизнь слишком коротка, чтобы пропустить удар молнии, и слишком длинна, чтобы прожить ее в одиночестве. На этом моя история заканчивается. Я буду следить за тобой, чтобы узнать, куда приведет тебя судьба.

С любовью,

Бабушка

Слезы текли по моему лицу, когда я дочитывала последнюю страницу, и это были не милые, тихие слезы. О нет, это были рыдания.

Семьдесят восемь лет своей жизни она прожила как Скарлетт, и ее никогда не называли ее собственным именем. Она не позволила кому-то другому нести бремя того, что она совершила. Она пережила смерть Эдварда, Джеймсона, Скарлетт, Брайана... потом Уильяма и Ханны, но не стала жестокой от горя.

Я оставила письмо на ступеньках, затем взяла телефон и, спотыкаясь, направилась в кабинет. Схватив со стола фотографию Скарлетт и Джеймсона в рамке, я опустилась на колени перед книжным шкафом и стала рыться в его содержимом, чтобы найти те самые альбомы, которые я показывала Ноа несколько месяцев назад.

Уильям. Уильям. Уильям. Первая фотография бабушки была сделана в 1950 году, спустя достаточно долгое время после бомбардировки в Ипсвиче, чтобы никто не усомнился в физических различиях. Она не просто сторонилась объектива камеры, она старательно избегала его.

Я изучила оба снимка, желая убедиться в этом лично.

Подбородок Скарлетт был чуть острее, нижняя губа Констанс — чуть полнее. Тот же нос. Те же глаза. Та же красота. Но это была не одна и та же женщина.

«Люди видят то, что хотят видеть». Сколько раз она говорила мне это на протяжении многих лет? Все просто верили, что Констанс — это Скарлетт, потому что у них никогда не было причин сомневаться в этом. С чего бы им сомневаться, учитывая, что у нее был Уильям?

Садоводство. Крошечные различия в стиле, которые заметил Ноа. Выпечка... все это имело смысл.

Я листала альбом, пока не нашла ее свадебную фотографию с дедушкой Брайаном. В ее глазах светилась настоящая, неподдельная любовь. Концовка Ноа оказалась правдивее, чем он мог предположить... но это была концовка не Скарлетт, а Констанс.

Скарлетт умерла на разрушенной улице почти восемьдесят лет назад. Джеймсон тоже примерно в это же время. Они недолго были в разлуке. Они были вместе все это время.

Я судорожно вдохнула и вытерла слезы рукавом, нащупывая мобильный телефон.

Если бабушка жила во лжи, чтобы подарить мне эту жизнь — я была обязана прожить ее.

Сообщение, которое я отправила Ноа, все еще не было прочитано, но я все равно позвонила ему. Четыре гудка. Голосовая почта. Я не собиралась изливать душу автоответчику. К тому же, если учесть отзывы, неудивительно, что он не отвечал.

Я вздохнула. Гудки закончились. Спотыкаясь, я опустилась в кресло за своим столом и стала просматривать электронную почту, пока не нашла номер Адама.

— Адам Файнхолд, — ответил он.

— Адам, это Джорджия, — пролепетала я. — Стэнтон, то есть.

— Я так и подумал, — сухо проговорил он. — Чем могу быть полезен, мисс Стэнтон? Сегодня дела идут... немного напряженно.

— Да, я это заслужила, — призналась я, морщась, словно он мог меня видеть. — Послушай, сначала я пыталась связаться с Ноа...

— Я понятия не имею, где он. Он оставил мне сообщение, что уехал в какую-то научно-исследовательскую экспедицию и вернется к тому времени, когда нужно будет выпустить промо-ролик.

Я моргнула.

— Ноа... исчез?

— Не исчез. Занимается исследованиями. Не волнуйся, он делает это для каждой книги, кроме твоей, поскольку, как ты понимаешь, исследование уже было проведено.

— О, — мое сердце сжалось. Вот тебе и удар молнии.

— Ты же знаешь, что парень по тебе сохнет, верно? — мягко сказал Адам. — И я говорю это как его лучший друг, а не как редактор. Он страдает. Или, по крайней мере, страдал. Сегодня утром он был просто взбешен, но это было уже после выхода отзывов. Кристофер разозлился еще больше, хотя, для директора редакции, это вполне естественно, поверь мне.

Я опоздала на двадцать четыре часа, чтобы сказать ему, что ошибалась. Действительно ошибалась. Но, возможно, я смогу показать ему. По крайней мере, я могу попытаться.

— Ноа действительно отредактировал обе версии?

— Да. Правки и все такое. Я же говорил, он без ума от тебя.

— Хорошо, — я улыбнулась, слишком счастливая, чтобы объяснять свой план.

— Хорошо?

— Да. Хорошо. А теперь иди и найди Кристофера.