Незаконченные дела

Глава девятнадцатая

Ноа

Скарлетт,

Нас снова разделяют мили, которые ночью кажутся слишком длинными, и мы ждем шанса снова быть вместе. Ты пожертвовала многим ради меня, и вот я здесь, прошу тебя о большем, прошу тебя снова последовать за мной. Обещаю, когда эта война закончится, я никогда не позволю тебе пожалеть о том, что ты выбрала меня. Ни на минуту. Я украшу твои дни радостью, а ночи — любовью. Нас ждет столько всего, если мы только сможем продержаться...

— Я принес обед, — крикнул я Джорджии, входя в парадную дверь ее дома. Признаться, было немного странно входить в дом Скарлетт Стэнтон без стука, но Джорджия настояла на своем, поскольку с прошлой недели мы стали проводить вместе половину дня в том месте, которое она называла «Университетом имени Стэнтон».

— Слава Богу, а то я проголодалась, — отозвалась она из кабинета.

Я прошел через открытые французские двери и остановился. Джорджия сидела на полу перед письменным столом своей прабабушки, окруженная фотоальбомами и коробками. Она даже отодвинула большие кресла с мягкими спинками, чтобы освободить место.

— Вот это да!

Она подняла на меня глаза и улыбнулась с энтузиазмом.

Черт.

В этот момент мои мысли были заняты не ее прабабушкой и не книгой, на которую я поставил свою карьеру. Все мои мысли были заняты Джорджией... Все очень просто.

Что-то изменилось между нами, в тот день, когда мы отправились на скалодром. Мы не только почувствовали, что находимся в одной команде, но и стали более осознанными, как будто кто-то запустил обратный отсчет. Я не смог бы лучше описать сексуальное напряжение. С тех пор каждое наше прикосновение было размеренным, осторожным, словно мы были спичками в центре фейерверка и знали, что слишком сильное трение приведет к пожару.

— Хочешь устроить пикник? — спросила она, жестом указывая на свободный участок пола рядом с собой.

— Если хочешь, я не против, — я проложил себе путь через разбросанные воспоминания, чтобы занять место возле нее.

— Прости, — с виноватым видом сказала она, и толстовка с широким вырезом сползла с ее плеча, обнажив сиреневую бретельку бюстгальтера. — Я искала ту фотографию из Миддл-Уоллоп, о которой я тебе рассказывала, и немного запуталась в этом.

— Не извиняйся, — она не только выглядела лучше, чем наш обед, но и открыла настоящую сокровищницу семейной истории и предоставила ее мне на обозрение.

Если это не свидетельствует об откровенности, то я не знал, что еще можно сказать. Мы прошли долгий путь от того, как она сбрасывала мои звонки. Все в женщине рядом со мной было необыкновенно красивым, начиная с ее волос, собранных в узел на голове, и заканчивая ее обнаженными, обтянутыми шортами ногами длиной в километр, скрещенными под ней. В ней не было ничего «ледяного».

— Когда я нашла фотографии, то не смогла удержаться, — она улыбалась, глядя на открытый фотоальбом на своих коленях, пока я доставал из пакета коробки с едой на вынос.

— Без помидоров, — сказал я, протягивая ей коробку. Я не мог вспомнить, какой кофе любила моя последняя девушка — сладкий или черный, и вот я уже запомнил все о Джорджии Стэнтон, даже не пытаясь. Это было плохо.

— Спасибо, — с улыбкой ответила она, взяв коробку и указав на стол позади нас. — Чай со льдом, несладкий.

— Спасибо, — похоже, не я один запомнил все детали.

— Я все еще думаю, что ты странный, раз пьешь чай без сахара, но как хочешь, — она пожала плечами и перевернула страницу в альбоме.

— Это ты? — я отмахнулся от ее комментария и слегка наклонился к ней через плечо. Будь то ее шампунь или духи, легкий цитрусовый аромат, который я вдыхал, доносился прямо до моего разума, а также до других частей тела, которые я должен был держать под жестким контролем рядом с Джорджией.

— Как ты узнал? — она бросила на меня вопросительный взгляд.

— Я узнал Скарлетт, и очень сомневаюсь, что была еще какая-нибудь маленькая девочка, одетая как принцесса Дарта Вейдера, — улыбка Скарлетт была гордой, как и на всех фотографиях, где я видел ее и Джорджию вместе.

— Верно подмечено, — признала Джорджия. — Видимо, в тот год я была на «темной стороне».

— Сколько тебе было лет?

— Семь, — она нахмурила брови. — Если я правильно помню, мама приезжала к нам в гости перед тем, как выйти замуж за мужа номер два.

— Сколько у нее было мужей? — я не то, чтобы осуждал, просто выражение лица Джорджии вызвало у меня нешуточное любопытство.

— Пять браков, четыре мужа, — она перевернула страницу. — Она дважды выходила замуж за третьего, но, думаю, они развелись, поскольку сейчас она снова с четвертым. Честно говоря, я уже и не слежу за этим.

Потребовалась секунда, чтобы соединить эти детали.

— В любом случае, тебе нужны фотографии сороковых годов, а здесь в основном только я... — она подвинулась, чтобы закрыть альбом.

— Я бы с удовольствием их посмотрел, — что угодно, лишь бы лучше узнать ее.

Она посмотрела на меня так, словно я сошел с ума.

— Я имею в виду, Скарлетт ведь тоже на них есть, верно? — слабо.

— Правда. Ладно. Мы можем перейти к более старым фотографиям. Не дай ему остыть, — она указала на бургер, который лежал передо мной.

Мы поели и стали листать альбом. Каждая страница была заполнена фотографиями из детства Джорджии, и хотя на некоторых из них были изображены Хейзел или Скарлетт, прошли годы и весь мой обед, прежде чем снова появилась Ава. В основном Джорджия выглядела как счастливый ребенок — улыбалась в саду, на лугу, у ручья. На презентациях книг в Париже и Риме...

— Никакого Лондона? — спросил я, перелистывая страницу назад, чтобы убедиться, что ничего не пропустил. Нет, только Скарлетт и Джорджия — у которой не хватало двух передних зубов — в Колизее.

— Больше ее нога не ступала в Англию, — тихо сказала Джорджия. — Это был последний книжный тур. Но она писала еще десять лет. Она клялась, что это уберегло ее от старческого маразма. А что насчет тебя?

— Меня? Мне грозит старческий маразм? — мои брови взлетели вверх. — Сколько, по-твоему, мне лет?

Она рассмеялась.

— Я знаю, что тебе тридцать один. Я имела в виду, думаешь ли ты, что будешь писать до девяноста лет? — перефразировала она, легонько толкнув меня локтем.

— Ну... — я потер затылок, пытаясь представить себе время, когда я не буду писать.

— Наверное, я буду писать, пока не умру. Опубликую я это или нет — это уже другой вопрос, — написать книгу и пройти через издательский процесс — это два совершенно разных понятия.

— Я это понимаю.

Как человек, выросший в этой индустрии, она, несомненно, понимала.

Еще одна страница, еще одна фотография, еще один год. Улыбка Джорджии была ослепительно яркой, когда она стояла перед праздничным тортом — двенадцатым, судя по украшениям, рядом с Авой.

На следующей фотографии, сделанной несколько недель спустя, свет исчез из глаз Джорджии.

— Ты же не будешь спрашивать, почему моя мать не воспитывала меня? — она посмотрела на меня косо.

— Ты не должна мне ничего объяснять.

— Ты ведь действительно так думаешь? — мягко спросила она.

— Да, — я знал достаточно, чтобы собрать все воедино. Ава стала матерью в старших классах, но она не была создана для материнства. — Вопреки твоему опыту общения со мной, благодаря нашему проекту, я не имею привычки выпытывать информацию у женщин, которые не хотят ее давать, — я изучал черты ее лица, пока она смотрела куда угодно, только не на меня.

— Даже если это поможет тебе понять бабушку? — она небрежно перевернула страницу альбома, как будто ответ был несущественным, но я знал лучше.

— Я обещаю, что никогда не возьму ничего, что ты не захочешь дать мне от всего сердца, Джорджия, — мой голос упал.

Она повернулась в мою сторону, и наши взгляды встретились, наши лица разделяло лишь дыхание. Если бы она была любой другой женщиной, я бы поцеловал ее. Я бы действовал в соответствии с очевидным влечением, которое переросло все возможные границы. Это уже не было простой вспышкой электрического тока, и оно вышло далеко за рамки влечения или всплеска непреодолимого желания. Сантиметры между нами были пронизаны потребностью, чистой и первобытной. Теперь это был вопрос не «если», а «когда». Я видел, как в ее глазах бушует борьба, которая казалась мне слишком знакомой, потому что я вел такую же войну с неизбежностью.

Ее взгляд переместился к моим губам.

— А что, если я от всей души хочу отдать это тебе? — прошептала она.

— Правда? — каждый мускул в моем теле напрягся, блокируя почти неконтролируемый импульс узнать, какова она на вкус.

Ее щеки раскраснелись, а дыхание сбилось, когда она отвернулась к фотоальбому.

— Я расскажу тебе все, что ты хочешь знать, — она пролистала часть альбома и остановилась на свадебных фотографиях, не официальных, а личных.

— Ты выглядишь прекрасно, — это было преуменьшением. Джорджия в день свадьбы смотрела на меня таким открытым, искренним влюбленным взглядом, что меня захлестнула иррациональная ревность. Этот придурок не стоил ее сердца, ее доверия.

— Спасибо, — она переключила внимание на то, что, очевидно, было приемом. — Забавно, но сейчас, когда я думаю о том дне, я в основном вспоминаю, как Демиан обхаживал всех, кого мог, в бабушкином кругу, — она произнесла это легко, как будто это была финальная фраза шутки.

Я наморщил лоб. Сколько времени понадобилось Эллсворту, чтобы погасить ее искру?

— Что? — спросила она, бросив взгляд в мою сторону.

— Ты совсем не похожа на «Ледяную королеву» на этих фотографиях, — мягко сказал я. — Не понимаю, как кто-то мог принять тебя за «холодную».

— Ну, в те времена, когда я была такой наивной и полной надежды... — она наклонила голову, снова перевернув страницу, на этот раз с изображением пузырьков, которые пускали жених и невеста, направляясь к машине, на которой они уезжали в медовый месяц.

— Это прозвище появилось позже, но в тот первый раз, когда я узнала, что он мне изменяет, что-то... — она вздохнула и снова перелистнула страницу. — Что-то изменилось.

— Пейдж Паркер? — догадался я.

Она насмешливо хмыкнула.

— Боже, нет.

Мое внимание переключилось на ее лицо, когда она перевернула несколько страниц.

— Тогда он не был так беспечен. Были актрисы, но не восемнадцатилетние ассистентки, — она пожала плечами.

— Сколько... — вопрос сорвался с губ прежде, чем я успел остановить себя. Меня не касалось то, что Эллсворт был невероятным козлом. Если бы я был женат на Джорджии, я был бы слишком занят тем, что делал бы ее счастливой в своей постели, чтобы даже думать о ком-то другом.

— Слишком много, — тихо ответила она. — Но я не хотела говорить бабушке, что не получала такой же эпической любви, как она, не тогда, когда все, чего она хотела — это видеть меня счастливой, а у нее только что случился первый сердечный приступ. И, наверное, признать, что я совершила ту же ошибку, что и моя мама, было... сложно.

— Поэтому ты осталась, — мой голос понизился, когда еще один кусочек головоломки Джорджии встал на место.

Несгибаемая воля.

— Я приспособилась. Не то чтобы я не привыкла к тому, что меня бросают, — она провела большим пальцем по фотографии, и я посмотрел вниз, чтобы увидеть осеннее дерево в хорошо знакомом мне месте — Центральном парке. Джорджия стояла между Демианом и Авой, обнимая их обоих, и ее улыбка была тусклой тенью той, что была всего несколько лет назад. — Существует предупреждение, которое издает твое сердце, когда оно впервые понимает, что больше не может быть в безопасности с человеком, которому ты доверял.

Моя челюсть сжалась.

Она перевернула еще одну страницу, посвященную очередному вечернему приему.

— Это не так эффектно, как разбить какую-то вещь на мелкие кусочки. К тому же ее легко починить, если найти все осколки. По-настоящему сокрушить душу — вот что требует определенного уровня... личного насилия. Твои уши наполняются этим отчаянным... хриплым... криком. Как будто ты борешься за воздух, задыхаясь у всех на виду. Тебя «душит» жизнь и чьи-то дерьмовые, эгоистичные решения.

— Джорджия, — прошептал я, когда мой желудок перевернулся, а грудь сжалась от муки и гнева в ее словах, остановившись на фотографии с красной дорожки премьеры «Крылья осени». Ее улыбка была яркой, но глаза — пустыми, когда она позировала рядом с Демианом, словно трофей, а справа от нее — оба поколения женщин Стэнтон. Она словно замерзала прямо у меня на глазах, и каждая фотография была «холоднее» предыдущей.

— И дело в том, — продолжала она, слегка покачивая головой и еще раз насмешливо улыбаясь, — что ты не всегда распознаешь этот глухой звук как убийство. Ты не замечаешь, что происходит на самом деле, когда воздух исчезает. Ты слышишь это сиплое дыхание, и оно каким-то образом убеждает тебя в том, что следующий шаг будет сделан — ты не сломлен. Все можно исправить, верно? И поэтому ты борешься, держась за остатки воздуха, — ее глаза наполнились непролитыми слезами, но она подняла подбородок и сдержала их, пока страницы пролетали мимо с каждым предложением. — Ты борешься и сражаешься, потому что это роковое, глубоко укоренившееся существо, которое ты называешь любовью, отказывается пасть от одного выстрела. Это было бы слишком милосердно. Настоящую любовь нужно задушить, держать под водой, пока она не перестанет сопротивляться. Только так ее можно убить.

Она снова и снова перелистывала альбом — цветной калейдоскоп фотографий, которые она, очевидно, тщательно отбирала, чтобы послать Скарлетт, создавая ложь о счастливом браке.

— И когда ты наконец понимаешь это, наконец перестаешь бороться, ты уже слишком далеко, чтобы выбраться на поверхность и спастись. Зрители говорят тебе, что нужно продолжать плыть, что это всего лишь разбитое сердце, но тот маленький огонек, который остался от твоей души, не может даже плыть, не говоря уже о том, чтобы держаться на воде. Так что ты оказываешься перед выбором. Либо ты позволяешь себе умереть, пока тебя обвиняют в слабости, либо учишься дышать под этой чертовой водой, и тогда тебя называют чудовищем за то, что ты им стал. Действительно, «Ледяная королева».

Она остановилась на последней фотографии — зеркальном отражении первой премьеры, сделанной всего за пару месяцев до смерти Скарлетт. Остальные страницы альбома были ужасающе пусты.

Мои руки сжались в кулаки. Никогда еще мне не хотелось выбить из кого-то все дерьмо так, как из Демиана Эллсворта.

— Клянусь, я никогда не причиню тебе такой боли, как он, — я выжимал каждое слово, надеясь, что она уловила мою уверенность.

— Я никогда не говорила, что он это сделал, — прошептала она, и между ее бровями образовались две линии, когда она посмотрела на меня в замешательстве.

В дверь позвонили, напугав нас обоих.

— Я открою, — предложил я, поднимаясь на ноги.

— Я сама, — она вскочила, фотоальбом соскользнул с ее коленей, когда она опередила меня, и, едва приостановившись, помчалась к двери, ловко уворачиваясь от кучи фотографий.

Я наблюдал из дверного проема, как она расписывается за посылку. Если бы я не сидел рядом с ней, то ни за что бы не догадался, что она только что погрузилась в муки прошлого. Ее отполированная улыбка была наготове, пока она вела вежливую светскую беседу с водителем. Она взяла большую коробку и попрощалась, закрыв дверь бедром, а затем поставила ее на стол в холле. — Это от адвоката, — сказала она с ухмылкой, и я на секунду подумал, не сошла ли она с ума. Никто никогда не был так счастлив, получив коробку от своего адвоката. — Подожди секунду, мне нужны ножницы.

— Вот, — я шагнул вперед, достал из кармана свой «Gerber» и снял чехол с ножа, чтобы предложить его ей. — Я думал, ты откроешь новую студию только через две недели, — мне не терпелось увидеть, что она создала.

— Спасибо, — она взяла его, а затем с детским ликованием вскрыла упаковку. — Это не для студии. Она присылает мне что-то каждый месяц.

— Твой адвокат?

— Нет, бабушка, — ее улыбка была ярче, чем когда-либо, когда я видел ее, когда она отодвигала край коробки. — Она оставила указания и подарки. Обычно это происходит раз в месяц, но я не знаю, как долго она планировала это делать.

— Это, наверное, самая крутая вещь, которую я когда-либо слышал, — я взял «Gerber» обратно, прикрыл лезвие и сунул его в карман брюк.

— Это действительно так, — согласилась она, открывая открытку. — Дорогая Джорджия, теперь, когда меня нет, ты сама должна быть ведьмой в доме, где бы ты ни находилась. Я люблю тебя всем сердцем, бабушка.

Мои брови взлетели вверх при слове «ведьма», пока Джорджия не рассмеялась и не достала из коробки ведьминскую шляпу.

— Она всегда наряжалась ведьмой, чтобы раздавать детям конфеты на Хэллоуин, — она надела шляпу, прямо на свой пучок, и продолжила копаться в коробке.

Точно. Хэллоуин был через две недели. Время летело, сроки приближались, а я все еще оставался с пустыми руками. Хуже того, у меня оставалось всего шесть недель с Джорджией, если я сдам рукопись в срок, что я и собираюсь сделать.

— Она прислала тебе шляпу ведьмы и упаковку «Snickers» королевского размера? — спросил я, чувствуя странную связь со Скарлетт Стэнтон в тот момент, когда заглянул в коробку.

Джорджия кивнула.

— Хочешь? — она взяла батончик из коробки и помахала им.

— Конечно, — я хотел Джорджию, но согласился бы и на батончик.

— Они были бабушкиными любимыми, — сказала она, когда мы сняли обертки. — Но она говорила, что в Англии их называли батончиками «Marathon». Я даже не могу сказать, на скольких страницах ее рукописей остались маленькие шоколадные отпечатки по краям.

Я откусил кусочек батончика и стал жевать, следуя за Джорджией в кабинет.

— Все это было написано на пишущей машинке.

— Да, — она наклонила голову, внимательно изучая меня.

— У меня на лице шоколад? — спросил я, откусывая еще кусочек.

— Ты должен написать остальную часть книги здесь.

— Я и пишу, помнишь? Я ни за что на свете не вернусь в Нью-Йорк без готовой рукописи. Уверен, что Адам даже не выпустит меня из самолета, — я и без того уклонялся от его звонков направо и налево. Очень скоро он тоже окажется здесь, если я не возьму трубку.

— Я имею в виду... здесь, — сказала она, показывая на стол Скарлетт. — В бабушкином кабинете.

Это место, где она работала.

Я моргнул.

— Ты хочешь, чтобы я закончил книгу здесь? — слова выходили медленно, я спотыкался от собственного замешательства.

Она откусила еще кусочек и кивнула, обводя взглядом комнату.

— Угу.

— Я не всегда пишу по обычному графику... — но я буду с Джорджией каждый день.

— И что? У тебя есть ключ. Я не всегда буду здесь, в любом случае, пока не обустрою студию. А если вдруг будет очень поздно, ты сможешь переночевать в спальне для гостей, — она пожала плечами и, перепрыгнув через две стопки фотографий, направилась к столу. — Чем больше я об этом думаю, тем больше мне это кажется правильным, — она подошла к столу и отодвинула кресло. — Давай, попробуй.

Я доел шоколадку и, поколебавшись, выбросил обертку в мусорное ведро рядом с массивным вишневым столом. Это был стол Скарлетт. Печатная машинка принадлежала Скарлетт.

— Ты защищаешь эту вещь, как будто это «Стол Резолют», подставки и все остальное.

— О, тебе все равно придется использовать подставки. Это не обсуждается, — она постучала по высокой спинке кресла и рассмеялась. — Да ладно, он не кусается.

— Точно, — я обогнул угол и опустился в офисное кресло, а затем подался вперед, чтобы сесть за стол. Справа от меня лежал закрытый ноутбук Джорджии, а слева стояла знаменитая печатная машинка.

— Если ты чувствуешь себя смелым... — Джорджия провела пальцами по буквам.

— Нет, спасибо. Во-первых, я, наверное, сломаю ее, а во-вторых, я делаю слишком много исправлений по ходу работы, чтобы даже думать об использовании печатной машинки. Это уже слишком, даже для меня, — мой взгляд остановился на лежащей на краю стола коробке для рубашек. На ней толстым черным маркером было написано — НЕЗАКОНЧЕНО. — Это...

— Оригиналы? Да, — она подвинула коробку в мою сторону. — Давай, но в этом вопросе я остаюсь при своем мнении. Оригиналы останутся здесь.

— Принято к сведению, — я откинул крышку и положил стопку бумаг на полированную поверхность стола. Она сама напечатала эти страницы, и вот я здесь, готовлюсь закончить их.

Сюрреалистично.

Рукопись была толстой, но дело было не только в количестве слов, но и в самих страницах. Я быстро пролистал их.

— Это потрясающе.

— У меня есть еще семьдесят три таких же коробки, — поддразнила она, уперевшись руками о стол.

— Здесь можно увидеть, как она писала, а потом исправляла. Страницы связаны с разными этапами ее жизни. Видишь? — я протянул две страницы из второй главы, когда Джеймсон только подошел к Скарлетт, где она разговаривала с Констанс. — Вот эта страница должна быть оригиналом. Она постарела, и качество бумаги хуже. Этой странице... — я слегка повертел ею, поджав губы от шоколадного пятна на краю, — не может быть больше десяти лет.

— Логично. Она любила их перечитывать, и всегда пополняла количество слов, — она облокотилась на край стола. — Лично я думаю, что ей нравилось жить здесь, между страниц, вместе с ним. Всегда добавлять маленькие кусочки воспоминаний, но при этом никогда «не закрывать дверь».

Я это понимал. Завершение книги означало прощание с персонажами. Но для Скарлетт они были не просто персонажами. Они были для нее всем. Ее душой. Я прочитал несколько предложений с первой страницы, затем со второй.

— Черт возьми, здесь действительно видно, как развивается ее мастерство.

— Правда? — Джорджия слегка приподнялась, повернув голову, чтобы видеть страницы.

— Да. У каждого писателя свой стиль построения предложений. Вот здесь, — я указал на место на первой странице. — Немного резко. А вот здесь, — я выбрал другой отрывок на второй странице. — Она сгладила, — я готов был поспорить на жизнь, что первые страницы больше всего походили на стиль ее ранних работ. Я поднял глаза и увидел, что Джорджия смотрит на меня.

Ей не удалось подавить улыбку.

— Что? — спросил я, засовывая страницы обратно в рукопись, где им и место.

— Теперь у тебя на лице шоколад, — она тихонько рассмеялась.

— Потрясающе, — я провел рукой по щетине возле губ.

— Вот здесь, — она скользнула по столу, и голая кожа ее ног задевала мою.

Я вдруг пожалел, что не надел шорты, и слегка отодвинулся назад, надеясь, что она придвинется ближе.

Она заполнила пространство между моими коленями, обхватила ладонями мое лицо и провела большим пальцем по участку кожи чуть ниже уголка рта. Мой пульс участился, а тело напряглось.

— Вот так, — прошептала она, не убирая руку.

— Спасибо, — ее прикосновение было теплым, и мне понадобились все мои силы, чтобы не прижаться к ней. Черт, я хотел ее, и не только ее тело. Я хотел проникнуть в ее разум, пройти через стены, которыми гордился бы даже Джордж Р.Р. Мартин. Я хотел ее доверия, чтобы доказать, что достоин его. (прим. Джордж Р.Р. Мартин знаменитый американский писатель-фантаст, по произведениям которого снят сериал «Игра престолов»)

Она провела кончиком языка по нижней губе.

Мое самообладание висело на волоске, и ее взгляд потихоньку притягивал его к краю, обрывая нити.

Но она не двигалась.

— Джорджия, — ее имя прозвучало одновременно и как мольба, и как предупреждение.

Она придвинулась ближе. Недостаточно близко.

Мои руки нашли изгибы ее талии, и я прижал ее к себе так близко, как только позволял стул.

Она вздохнула, и вся кровь в моем теле прилила к члену.

Успокойся, черт возьми.

Она провела рукой по моей челюсти и коснулась волос.

Я крепче сжал ее талию через толстую ткань толстовки.

— Ноа, — прошептала она, поднимая другую руку, чтобы обхватить мою шею.

— Ты хочешь, чтобы я поцеловал тебя, Джорджия? — мой голос был грубым даже для меня самого. Здесь не может быть ошибки. Никаких ложных сигналов. От этого зависело слишком многое, и в кои — то веки я думал не о своей карьере.

— Ты хочешь поцеловать меня? — спросила она.

— Больше, чем я хочу сделать следующий вдох, — мой взгляд упал на эти невероятные губы.

— Хорошо, потому что...

Зазвонил ее телефон.

Да вы издеваетесь надо мной.

Она подвинулась и наклонившись ближе.

Еще один звонок.

— Не надо... — начал я.

Со стоном она выхватила телефон из заднего кармана и, сузив глаза, уставилась на экран. Она с силой провела пальцем по экрану, отвечая на звонок.

— Отвечать... — со вздохом закончил я, откинув голову на спинку кресла.

— Какого черта тебе нужно, Демиан?