О себе любимом

10

Я присоединился к полковнику Найвену и майору Эмблеру, работавшим в отеле «Ритц». Картину, уже утвержденную армейскими властями, должна была снимать студия «Два города», возглавлял которую Филиппо дель Гвидичи.

Мой статус по-прежнему оставался неопределенным. Легко набрать группу из офицеров и дать им некое задание, а вот ввести в такую группу рядового практически немыслимо. Во времена Ватерлоо такой аномалии не было места, не было ей места и сейчас, поскольку с тех пор мышление военных мало изменилось. Единственное оправдание длительного контакта рядового с офицером — это служба в качестве слуги офицера, то есть денщика. И меня сделали денщиком Дэвида Найвена. Громко мне было приказано следить, чтобы его ремень и сапоги всегда блестели, а шепотом — помочь сделать фильм, который был бы не хуже «Нового жребия».

С моей точки зрения работа в «Ритце» имела несколько преимуществ. Благодаря заступничеству Найвена мне было разрешено не тащиться через весь Лондон на рассвете, чтобы строем пройти на завтрак. Кроме того, я получил придуманный Найвеном пропуск, в котором военной полиции, если бы она меня схватила, сообщалось, что «В ходе выполнения задания предъявитель сего может ходить куда угодно и делать что угодно по своему усмотрению». Как-то около театра «Ипподром» меня остановил военный патруль и потребовал предъявить пропуск. Когда он прочел, что там было написано, у него отвисла челюсть, и он спросил меня: «Где это ты такой заполучил?». Я ответил, что такие пропуска выписывают крайне редко, но зато на них к тому же стоит автограф Дэвида Найвена. Он послал меня так далеко и красноречиво, что даже в наше вольное время я стесняюсь его процитировать. Однако это показывает, как сильно он мне позавидовал.

Работа в «Ритце» была сопряжена с одним серьезным недостатком. Все мои знаменитые коллеги до войны успели составить кое-какие капиталы, и поэтому у них водились деньги. Я ничего сделать не успел. И вот, работая над сценарием, они звонили в ресторан и заказывали на всех выпивку. Мое смущение увеличивалось с каждой рюмкой, поскольку я был совершенно не способен на ответный жест — в тех редких случаях, когда я все-таки вызывал официанта и приказывал подать всем еще выпить (надеюсь, так же небрежно, как остальные), мне приходилось тратить на это десятидневное жалование.

Дома у меня была одна-единственная ценная вещь, приобретенная по легкомыслию. Это была «обнаженная» Дерена. Я отнес ее в магазин, где мне сказали, что она «не на уровне», что этот Дерен «не очень хорош», и предложили шестьдесят фунтов. Я подсчитал, что с помощью этой суммы смогу хотя бы два месяца ответно угощать моих коллег-офицеров.

Спустя много лет после окончания войны Дэвид Найвен пригласил меня на обед. И там, на стене я изумленно увидел моего Дерена. Я поинтересовался, откуда у него эта картина.

— Это чуть ли не самая выгодная покупка за всю мою жизнь, —ответил он. — Помнишь, мы все работали в «Ритце»?

Я почувствовал, что бледнею.

— Так вот, я купил его у антиквара за шестьдесят пять фунтов.

Чуть раньше, еще числясь в пехоте, мне поручили написать для небольшой лондонской галереи текст к каталогу выставки портрета. В нем должно было говориться о человеческом лице. Гонорар пять фунтов. Когда я принес им свой текст, составленный на полу казармы при тусклом свете фонарика с севшей батарейкой, владелец галереи сказал, что он закрывается и не в состоянии заплатить пять фунтов. Увидев, как сильно я расстроился, он добавил, что может только дать мне одну из картин своей галереи. Я взял, но был настолько зол, что даже не пожелал ее рассмотреть. Только в 1965 году, когда я начал строить себе шале в Швейцарии, то разобрал все свои старые вещи, чтобы выяснить, что же у меня есть. Обнаружил эту картину и впервые на нее посмотрел. Оказалось, что это большая акварель Кокошки.

Да, несправедливость далеко не всегда направлена против нас. Мне искренне жаль тех торговцев: в обоих случаях они продешевили.

Работа над фильмом продвигалась, и нам определили военных советников, которые обладали достаточно высокими чинами, чтобы доставать все необходимое, но чья помощь на фронтах не требовалась. Из-за этого мы все время сталкивались с офицерами, временно попавшими в опалу из-за того, что поругались с Монтгомери. Таких оказалось немало. Первый сразу же внушил к себе глубокое доверие. У него были аккуратные черные усики и честные карие глаза, а в руке внушительный кожаный портфель. Я решил, что в нем полно секретных документов, но когда консультант в конце концов его открыл, там оказалось полным-полно трубочного табака. Другими словами, он набивал себе трубку прямо из портфеля. Извиняющимся тоном он сказал, что уже довольно давно не имел дела с действительной службой.

— Один офицер, — сказал Эрик Эмблер, заглядывая в сценарий, — ведет своих людей мимо тесного построения, готовящегося атаковать неприятеля. Внезапно раздаются выстрелы. Что сделает офицер?

Сощурив глаза, офицер раскурил трубку, чтобы получше сосредоточиться.

— Что он сделает... что сделает, — бормотал он. — Господи, я уже так давно... гм... офицер... тесное построение. .. неприятель... выстрелы... что же он сделает?..

Почувствовав, что его размышления опасно затягиваются, я нервно спросил:

— Прикажет им остановиться?

Офицер мгновенно просиял.

— Ну, конечно! Правильно! Что еще он может сделать? Он прикажет им остановиться, — воскликнул он. Мы с Эриком переглянулись, а офицер, заметно ободрившись, сказал: — Какой у вас следующий вопрос?

В конце концов начались съемки, и пришло радостное известие: натуру мы будем снимать в Северной Африке. Снова встал вопрос, как быть со мной. На транспортном корабле я, как рядовой, буду изолирован от своих коллег. То же самое может произойти и на месте, в Африке. Но теперь проект находился уже на столь продвинутой стадии, что меня временно сделали гражданским лицом, так что я мог на равных общаться с нашими военными консультантами. Добрые вести в очень милой форме сообщил Найвену один дружелюбный генерал, большой любитель кино: «Передайте Устинову, что он может достать свою шляпу».

Плаванье прошло без приключений, если не считать ими частые тревоги из-за подлодок и бурное море. Мы плыли на шикарном теплоходе «Монарх Бермуды», который вез канадские, британские и новозеландские войска. Тут же оказался один итальянский офицер — мы впервые видели такого, который бы воевал на нашей стороне. По глупости многие офицеры-союзники его сторонились, но его пригрела англичанка-медсестра, и между ними завязался трогательный роман.

Спустя несколько лет, когда я в первый и последний раз посетил один лондонский ресторан, в углу за дальним столиком я снова увидел ту пару. Как ни странно, я сразу же их узнал. У них шел серьезный и трудный разговор, но я рискнул подойти. Они успели пожениться, она ждала ребенка — и тут ему сказали, что не продлят разрешения на пребывание в Великобритании, потому что он не имеет работы. Я спросил, какая у него была профессия до войны. Диктор радио. Я позвонил приятелю, работавшему на итальянском вещании Би-би-си, и оказалось, что они только что остались без диктора! В результате корабельный Ромео отправился работать на Би-би-си, и, как я слышал, в конце концов достиг там немалых высот.

Как заслуженный бойскаут могу утверждать: это — один из немногих явно добрых поступков, которые я смогу упомянуть у райских врат.

На том же теплоходе оказалось несколько американских спортсменов, направлявшихся развлекать американских солдат фильмами о своих достижениях. В группу входил Джек Шарки, экс-чемпион мира в тяжелом весе. Это был приятный, хотя и крайне немногословный тип, но как-то вечером, когда море было особо бурным, он перебрал сверх меры и стал грезить о былой славе. Приковыляв в большую каюту, где я отчаянно боролся с тошнотой, он начал нарываться на драку. Я оказался как раз на уровне его глаз, и старался вжаться в стенку.

На верхней койке надо мной лежал Боб Феллоуз, офицер, приданный нашей съемочной группе. Он потерял ногу, подорвавшись на пехотной мине. Он только что получил из США новый протез и теперь начал вынимать его из штанины. Когда Шарки угрожающе надвинулся, Боб занес ногу над его головой и голосом строгой воспитательницы сказал: «Мистер Шарки, если вы не отстанете, я вас лягну». Шарки смутно разглядел человека, угрожающе занесшего над ним свою собственную ногу, которую он держал отдельно от тела, но не понял, что нога эта искусственная. На протезе был надет защитного цвета носок и ботинок ручной работы. Короче, наш гость испуганно взвыл, словно увидев привидение, и театрально пошатываясь, поплелся к двери.

В Англии, естественно, я получал довольно однобокое представление о войне. Теперь наш кругозор стал расширяться, причем достаточно неожиданным образом. Ведя съемки в алжирском Филипвилле напротив красивого строения, я заметил, что кто-то смотрит на нас сквозь занавески. Спустя какое-то время к нам выбежала арабская девушка в костюме европейской горничной, в белом кружевном чепце и передничке, и сделала книксен. Ее хозяин наблюдал за съемками и пригласил Кэрола Рида и меня выпить бренди. Мы приняли приглашение.

Хозяин дома сидел за длинным столом и ел апельсин, салфетка заправлена за воротник спортивной рубашки. Он оказался мужчиной лет за пятьдесят, лысым и толстым, с печальными и нечестными голубыми глазами. Жена его сидела не напротив Него, а сбоку.

Он монотонно жаловался на то, какое это неприятное дело — война, и как жестоко поступила с ним судьба, заставив родиться не на том берегу Средиземного моря. Арабы, доверительно сообщил он нам, народ нечистоплотный и ненадежный. Потом мы прошли к бассейну, где он угостил нас сигарами, которых у него оказался богатейший выбор. Что до коньяка, то нам было предложено выбрать между «Мартелем», «Реми Мартеном» и «Курвуазье» (он благоразумно сделал хорошие запасы). Он жестом пригласил нас устраиваться на шезлонгах, где хлорированная вода отбрасывала зайчики на зонты. Да, снова повторил он, арабы народ нечистоплотный и ненадежный. Ему понадобилось сказать это как раз в тот момент, когда арабская горничная подавала нам рюмки. Мы дымили сигарами и покачивали пузатенькие рюмки с отличным коньяком.

Оказалось, что наш хозяин — оптовый торговец древесиной. Он бы отдал все, чтобы перенести свой дом в. Канны или Сан-Ремо — родом он был именно из тех роскошных мест — но тут же добавил, что надо быть реалистом: на том берегу нет ни таких деловых перспектив, ни дешевых рабочих. Тут тоже есть маленькие радости, и следует благодарить за них судьбу. Еще коньяка?... Например, только вчера он вернулся из Алжира, где заключил новый и очень выгодный контракт с верховным командованием союзных армий.

— Контракт? — спросил я. — На поставку чего?

— Гробов, — ответил он.

Подобные эпизоды помогут объяснить дальнейший ход событий. Конечно, знакомство с новыми странами лучше проводить не под эгидой военных, но иногда сама неестественность происходящего только усиливает поэтические образы. Например, рынки Бизерты, обитатели которых, казалось, были эвакуированы без всякого предупреждения. Кофейные чашечки, в которых еще оставался кофе, стояли на маленьких восточных столиках, словно мы попали в Помпею наших дней, оказавшуюся жертвой ложной тревоги. Где-то еще мы взрывали дома для нашего фильма, в котором я исполнял роль итальянца, хозяина гостиницы. Американские саперы с радостью крушили строения, а в состоянии подпития устраивали милые розыгрыши в виде ловушек с динамитом.

Наш полковник оставался совершенно равнодушным к тому, что делали американцы. Он безучастно сидел на своей трости-сиденьи и дымил плоской турецкой сигареткой (их ему специально присылали самолетом от самого лучшего магазина табачных изделий Лондона «Фрибург и Трейер»). Он еще раз продемонстрировал свое хладнокровие и твердость, которые заслужили ему высшие награды при Салерно. Воздух сотрясся от чудовищного взрыва, обрушившего на него пол потолка. Полковник не сдвинулся ни на дюйм. Он сидел на месте, покрытый кремовой пылью, и внимательно рассматривал только что раскуренную сигарету.

— Испортили курево черти, — проворчал он.

Американские саперы, отрезвленные своей неудачной шуткой, уставились на него так, словно он какой-то сверхъестественной уловкой сумел помешать их развлечениям.

Как-то днем Кэрол Рид играл сцену со Стэнли Холлоуэем, а на заднем плане играли в «дартс». Он попросил, чтобы я суетливо расхаживал повсюду, разговаривая со статистами по-арабски. Я объяснил, что арабский относится к тому множеству языков, которыми я не владею. Он велел мне издавать арабские звуки.

— Все равно тебя будет едва слышно,—сказал он, — никто ничего не заметит.

Я выполнил его указания, и все шло отлично до четырех часов, когда все статисты арабы вдруг встали и ушли.

Кэрол остановил съемку и велел выяснить, что случилось.

Оказалось, они бастуют, однако причина протеста оставалась туманной. Пришлось обратиться к помощи посредников, и постепенно ситуация прояснилась. Импровизируя арабскую речь, я отозвался о них, как о черепашьем помете. Я клялся, что и не думал их оскорблять. В конце концов, с чего бы владелец кафе, принимая у клиентов заказы, вдруг стал обзывать их черепашьим пометом?

— Мы думали, что вы не знаете нашего языка, пока вы не назвали нас этим неприличным словом, — сказал заводила, яростно сверкая глазами. — А теперь мы поняли, что вы его знаете!

Похоже, оскорбились они не потому, что я назвал их пометом, а потому что важен был размер этого помета. Верблюжий или еще лучше львиный помет сошел бы за лесть — насколько ругательства вообще могут быть лестными. Блошиный помет заставил бы их совершить на меня нападение столовыми приборами. Черепаший помет оказался как раз на грани нападения и забастовки, и они решили наказать мой промах более мягким способом.

Два часа спустя съемку удалось возобновить. Я держался подальше от столиков главных буянов и говорил исключительно по-итальянски.

Увы, глотка свободы хватило ненадолго: работа была завершена и мы вернулись в Англию. «Предстоящий путь» был впервые показан в день высадки союзных войск и имел большой успех. Меня, гордого своим вкладом в этот триумф, снова призвали в армию. Командование признавалось, что у немцев теперь забот хватает и им не до Уэмбли, но у них, видимо, еще оставались опасения, что японцы выбросят на окраинах Лондона редакторов-камикадзе, чтобы помешать созданию учебных фильмов. Как бы то ни было, с исчезновением реальной угрозы военизированный характер Уэмбли только усилился.

Теперь трудно было поверить, что тут работают мастера своего дела, а о художниках и говорить не приходилось. В студии появился новый и чрезвычайно деловой старшина, чтобы привести заведение в должный порядок. В результате стало очень трудно делать главное, то есть создавать учебные фильмы, зато все металлические детали были доведены до зеркального блеска, а команды отдавались не спокойным голосом, а на крике

Помню, мы сделали учебную ленту об использовании дымовой завесы в танковом бою. Один известный генерал приехал, чтобы познакомиться с результатами нашей работы, и все пытались пробиться вперед, чтобы получить поздравления от этого знатока высшей категории. Когда в зале зажегся свет, генерал нарочито проигнорировал собравшихся, открыл дверь в проекционную и, сказав заведовавшему ею рядовому, который даже не успел спрятать журнал комиксов: «Чертовски здорово.. Так держать!», —удалился к своей машине.

В этой атмосфере бесплодных усилий начал сдавать не я сам, а мой желудок. Несмотря на то, что я внешне выполнял свой долг, состоя в армии, никогда мне не приходилось так остро ощущать собственную никчемность, как в те четыре с половиной года военной службы. Я не хочу показаться неблагодарным: ведь у меня была возможность работать с такими в высшей степени дисциплинированными и талантливыми творцами, как Кэрол Рид, Эрик Эмблер и Дэвид Найвен, которые остались моими друзьями на всю жизнь. Тем не менее я постоянно испытывал стрессы: только что со мной уважительно советовались военные с высокими званиями и психиатры, а уже в следующую минуту на меня орет какой-нибудь неотесанный капрал, чья физиономия недостаточно четко отразилась на моих ботинках. Такие перепады в конце концов начали сказываться на моем здоровье. У меня начались желудочные спазмы, которые вполне могли иметь психосоматический характер (однако этот термин тогда еще не вошел в моду), и меня положили в госпиталь на обследование.

Обследовал меня чудесный цейлонский (или теперь надо говорить — шри-ланкийский?) врач с португальской фамилией, который лучше других понимал, как странно военные условия воздействуют на человеческую душу. Было установлено, что у меня замедленное отделение желчи и что заболевание носит нервный характер. Вследствие этого мне был предписан полный отдых в крыле госпиталя, примыкавшем к прогулочной площадке сумасшедшего дома. В окно я в любое время дня и ночи мог наблюдать, как по двору бегают пожилые дамы, вопя, как павлины, и задирая сорочки выше головы.

Поскольку мое заболевание было признано нервным, в конце концов меня направили к человеку, который занимал должность офицера по кадрам—доморощенного психиатра, которому вменялось в обязанность следить, чтобы, как говорилось в то время, каждого сверчка посадить на свой шесток. Он должен был приложить все усилия, чтобы найти мне занятие, которое бы соответствовало моим склонностям. Так это звучало в теории. На практике, как это часто бывает, все обернулось иначе. Офицер оказался шотландцем с довольно необычной внешностью — угольно-черными усами при белоснежном ежике на голове. Он напоминал популярного тогда Гручо Маркса с плохой копии фильма, только был не таким симпатичным, не таким комичным и, наконец, совсем не таким человечным.

Он сказал, что прочел мое дело, и поинтересовался, сколько я зарабатывал на гражданке.

Я ответил, что поскольку не имел постоянной работы, то мои заработки сильно варьировались.

Он терпеливо повторил свой вопрос, словно имел дело с каким-то туповатым туземцем.

— Ничего трудного в моем вопросе нет, — произнес он на мелодичном шотландском диалекте, — я просто хотел узнать, сколько вы получали за неделю в мирное время.

Я сказал, что понял его вопрос и постараюсь, чтобы мой ответ был таким же простым.

— Поскольку я актер и писатель, то у меня нет постоянного места работы. Очень часто я не зарабатываю за неделю ничего, — тут я попытался рассмеяться, но он даже не улыбнулся. — А когда я что-то получаю, то суммы очень разные, непостоянные.

Он прикрыл глаза, словно пытаясь запастись терпением, и сделал несколько глубоких вдохов.

— Не понимаю, зачем вы осложняете дело, — пробормотал он напряженно, — я просто спросил, какая сумма стояла на вашем платежном чеке в конце недели.

— И именно на этот вопрос я не могу дать точного ответа, — процедил я, скрипя зубами. — Может быть, вы слышали слова, что у такого-то актера год выдался неудачный. Ну, а неудачный год — это такой год, в котором неудачных недель больше, чем удачных. Аналогично, удачный год — это год, в котором удачных недель больше, чем неудачных. Вполне объяснимо, что трудно вычислить среднее количество удачных и неудачных недель. Я недостаточно долго занимался этим делом.

Он со вздохом поднял взгляд к потолку, как будто там происходило что-то невероятно интересное. Я не стал следить за его взглядом, поскольку мне было прекрасно известно, что на потолке ровным счетом ничего не происходит.

— Хорошо, я задам этот вопрос иначе, — сказал он наконец, — Если бы на этой неделе не было войны, то сколько бы вы заработали?

В этот момент ко мне пришло озарение.

— Если хотите, сэр, я могу вам сказать, сколько денег я заработал на этой неделе.

Он закрыл глаза и сломал карандаш.

— Я знаю, сколько денег вы заработали на этой неделе, — простонал он так, словно, готов был расплакаться. — Вы — рядовой армии его королевского величества. Я прекрасно знаю, сколько денег вы заработали на этой неделе!

— О, нет, сэр, — не отступил я. В Эдинбурге состоялась премьера моей четвертой пьесы, «Нос Банбери». Отзывы были многообещающими, и я только что получил причитающиеся мне авторские. Я заглянул в бумажку. — На прошлой неделе я заработал восемьдесят фунтов семнадцать шиллингов четыре пенса, не считая моего заработка в качестве рядового.

Он грохнул кулаком об стол и вскочил с воплем: «Лжете!».

Я изложил ему все факты, надеясь на то, что упоминание об Эдинбурге умерит его гнев. Но наверное, он был родом из Глазго, поскольку эта информация заставила его упереться еще сильнее.

— Так, — сказал он, пронзая меня мрачным взглядом через стол, на котором были разложены те простенькие игры, что не вызывают проблем даже у шестилеток, но якобы многое говорят о сильных и слабых сторонах взрослых, когда те над ними задумываются. — Так, вот мой вывод. Очевидно, что вы психологически не годитесь в сценаристы, поэтому я направлю вас кладовщиком в армейский вещевой склад на Доннингтон-парк, где ваша обязанность будет заключаться в раскладывании кальсон по размерам...

Больше я ничего не услышал — да и не слушал. Впервые в жизни я дал волю приступу гнева. Вся моя досада на идиотизм й нестабильность своего жалкого существования перелилась в очистительный гнев. Я схватил игру и швырнул ее на пол. Испуганный шотландец попятился к двери и позвал на помощь. Меня скрутила пара военных полицейских, и я был спешно доставлен к психиатру госпиталя. Им оказалась женщина-полковник, у которой на плечах были полоски с удивительной надписью: «Бермуда».

Когда она попросила меня объяснить мою бурную реакцию на решение офицера-кадровика, я отметил, что не ему судить, гожусь ли я психологически в сценаристы, когда фильм, сценарий которого писался с моим участием, идет повсюду и получает пышные похвалы. Потом я с чувством заговорил о том счастливом времени, когда я работал при Управлении психиатрической службы — времени, которое уйдет в прошлое, поскольку мне суждено сортировать кальсоны, тем самым помогая быстрее поставить японцев на колени.

Мой сарказм произвел впечатление, и врач весело смеялась, словно эта абсурдная ситуация помогла ей ненадолго отвлечься от повседневной рутины. Она приказала дать мне стакан чаю и велела не беспокоиться. Через неделю-другую меня переведут в военную организацию, которая отвечает за развлечения. Я вернулся в свою палату без сопровождения военной полиции и стал смотреть на душевнобольных.

Мужчину в визитке отчитывала седовласая дама в сорочке.

— Гарольд, вечно ты меня навещаешь в рабочей одежде! — выла она.

Как всегда, находились несчастья и похуже моих.