Охотник за разумом. Особый отдел ФБР по расследованию серийных убийств

Глава 11 Атланта

Зимой 1981 года Атланта стала местом боевых действий.

Все началось полутора годами раньше, почти незаметно. А прежде чем закончилось – если вообще закончилось, – стало одной из самых крупных и, пожалуй, одной из самых громких охот на человека в американской истории, политически окрашенной и разделившей страну на два лагеря. Каждый шаг в расследовании был противоречив и труден.

Двадцать восьмого июля 1979 года полиция приехала по вызову на Ниски-Лейк-роуд, где из леса шел отвратительный запах, и нашла труп тринадцатилетнего Альфреда Эванса, пропавшего три дня назад. Изучая местность, полицейские нашли еще один труп в пятнадцати футах оттуда – уже частично разложившийся, – который принадлежал четырнадцатилетнему Эдварду Смиту, пропавшему за четыре дня до Альфреда. Оба мальчика были чернокожими. Судмедэксперт установил, что Альфреда Эванса предположительно задушили; Эдвард Смит был застрелен из оружия 22-го калибра.

Восьмого ноября в заброшенном здании школы было найдено тело девятилетнего Юсифа Белла. Он числился пропавшим с конца октября и тоже был задушен. Через восемь дней труп четырнадцатилетнего Милтона Харви нашли возле Редвайн-роуд и Дезерт-драйв в районе Ист-Пойнт. О его пропаже в полицию заявили в начале сентября; как с Альфредом Эвансом, точную причину смерти установить не удалось. Оба этих ребенка тоже были чернокожими. Но достаточного сходства между всеми этими убийствами не наблюдалось; к сожалению, в городах размерами с Атланту дети исчезают постоянно. Некоторых из них находят мертвыми.

Утром 5 марта 1980 года двенадцатилетняя девочка по имени Эйнджел Ланье ушла в школу, но так туда и не явилась. Пять дней спустя ее тело нашли связанным электрическим проводом и с кляпом во рту на обочине дороги. Девочка была полностью одета, включая белье, но другие трусы были использованы для кляпа. Причиной смерти являлась лигатурная странгуляция. Судмедэксперт не обнаружил признаков сексуального насилия.

Одиннадцатилетний Джеффри Мэтис пропал 12 марта. К тому моменту Департамент полиции Атланты все еще не связывал между собой пропажи шестерых чернокожих детей, которых нашли мертвыми. Между делами имелись как сходства, так и различия, поэтому вероятность их связи полиция всерьез не рассматривала.

А вот другие люди – да. Пятнадцатого апреля мать Юсифа Белла Камиль, объединившись с родителями других пропавших и убитых чернокожих детей, объявила о создании Комитета против детоубийства. Они обратились за помощью к властям, требуя признать, что происходит серия преступлений. Казалось бы, такого никак не могло случиться в Атланте, городе-космополите и столице Нового Юга. Город постоянно находился в движении, там «не было времени на межрасовую ненависть», чем очень гордились чернокожий мэр Мейнард Джексон и комиссар по безопасности Ли Браун.

Но кошмар продолжался. Девятнадцатого мая четырнадцатилетнего Эрика Мидлбрука нашли убитым в четверти мили от дома. Причиной смерти был удар тупым орудием по голове. Девятого числа пропал двенадцатилетний Кристофер Ричардсон. А 22 июня вторая девочка, восьмилетняя Латония Уилсон, была похищена из собственной спальни ранним воскресным утром. Два дня спустя тело десятилетнего Аарона Уайча нашли под мостом в округе Декалб. Он умер от асфиксии со сломанной шеей. Энтони «Тони» Картера девяти лет нашли за складом на Уэллс-стрит 6 июня лежащим лицом в траву – он погиб от множественных ножевых ран. Судя по отсутствию крови, можно было сделать вывод, что труп перевезли из другого места.

Дальше игнорировать наличие серии было нельзя. Комиссар по безопасности Браун организовал следственную группу по исчезновениям и убийствам, в которую со временем вошло более пятидесяти человек. Тем не менее преступления продолжались. Эрл Террел десяти лет пропал 31 июля с Редвайн-роуд, неподалеку от места, где был найден труп Милтона Харви. А когда двенадцатилетнего Клиффорда Джонса нашли мертвым с признаками лигатурной странгуляции в переулке возле Голливуд-роуд, полицейские наконец признали связь между убийствами и заявили, что теперь расследование будет проводиться на основании предпосылки, что смерти детей связаны между собой.

До этого момента дело не относилось к юрисдикции ФБР и, несмотря на свой вопиющий характер, оставалось в ведении местных властей. Перелом произошел с исчезновением Эрла Террела – его семье стали поступать телефонные звонки с требованием выкупа за возвращение сына. Звонивший утверждал, что Эрла увезли в Алабаму. Предполагаемое пересечение границ штата вводило в действие закон о похищениях людей и позволяло ФБР вмешаться в расследование. Однако скоро выяснилось, что звонки были ложными. Надежда найти Эрла живым таяла, и ФБР пришлось самоустраниться.

Другой мальчик, одиннадцатилетний Дэррон Гласс, пропал 16 сентября. Мэр Мейнард Джексон запросил помощь в Белом доме – в первую очередь он настаивал на привлечении ФБР к проведению крупнейшего в стране расследования убийств и исчезновений детей. Юрисдикция по-прежнему оставалась под вопросом, и генеральный прокурор Гриффин Белл приказал ФБР выяснить, были ли дети, считавшиеся пропавшими, перевезены через границу штата – иными словами, имеет ли дело федеральный характер. Полевому офису в Атланте было также поручено установить, действительно ли убийства и пропажи связаны между собой. Выражаясь кратко, Бюро давали понять: раскройте эти дела и найдите убийцу, причем в кратчайшие сроки.

Естественно, пресса подливала масла в огонь. Растущая галерея чернокожих детских лиц ежедневно появлялась на первых полосах газет, словно признание общегородской вины. Что, если это заговор с целью геноцида чернокожего населения, направленный против его самых уязвимых представителей? Вдруг это ку-клукс-клан, или нацисты, или другая агрессивная группировка заявляют о себе спустя полтора десятилетия после официального признания равноправия? Или просто какой-то псих придумал себе личную миссию – убивать чернокожих детей? Последнее казалось маловероятным: убийства совершались в стремительно ускоряющемся темпе. И пока что подавляющее большинство серийных убийц оказывались белыми и не охотились за пределами своей расовой группы. Серийное убийство – преступление личное, а не политическое.

Но это давало ФБР еще одно убедительное основание вмешаться в дело. Даже если с похищением через границу штата не выгорит, мы все равно должны были установить, не подходит ли серия под классификацию 44: нарушение федеральных гражданских прав.

К моменту, когда мы с Роем Хейзелвудом приехали в Атланту, было совершено шестнадцать убийств, и конца им не предвиделось. Дело получило официально название АТКИД, или «Номер 30». Прибывших агентов ФБР фанфарами не встречали; полиция Атланты не хотела, чтобы другие украли у них славу, а полевой офис ФБР в Атланте не хотел создавать ожидания, соответствовать которым ему, может, и не удастся.

Выбор Роя Хейзелвуда в качестве моего напарника в Атланте был вполне логичным. Из всех инструкторов отдела поведенческих наук Рой больше всего занимался профилированием, преподавал в Национальной академии курс по телесному насилию и занимался большинством дел об изнасилованиях, которые к нам поступали. Нашей основной целью было установить для себя, связаны ли убийства между собой, а если да, то есть ли заговор?

Мы пересмотрели объемистые папки с материалами – фотографиями с мест преступления, описаниями одежды каждого ребенка, в которой он был найден, свидетельскими показаниями и отчетами о вскрытиях. Мы опросили членов семей жертв, чтобы проверить, прослеживается ли общая виктимология. Полиция провезла нас по районам, откуда исчезали дети, и показала все места, где находили трупы.

Не обсуждая друг с другом свои впечатления, мы с Роем прошли психометрические тесты под наблюдением судебного психолога: мы заполняли их от лица убийцы. Тесты касались мотивации, происхождения, семейной жизни – всех тех вещей, которые мы включаем в профиль. Врача, проводившего тесты, поразило, что наши результаты оказались практически идентичными.

И то, что мы имели сказать, вряд ли прибавило бы нам популярности.

Во-первых, мы не считали, что это убийства мести – по типу ку-клукс-клановских. Во-вторых, мы были почти уверены, что преступник чернокожий. И в-третьих, хотя многие смерти и исчезновения были связаны, этого нельзя было сказать обо всех.

Следственное бюро Джорджии получило множество наводок на участие ку-клукс-клана, но мы их отмели. Если проследить преступления на почве ненависти с начала существования американской нации, становится ясно, что все они были демонстративными, явственно символическими актами. Такое преступление – или другое расовое убийство – это акт терроризма, и, чтобы достичь нужного эффекта, оно не должно пройти незамеченным. Ку-клукс-клановцы наряжались в белое не для того, чтобы лучше прятаться в темноте. Если какая-то группировка на почве ненависти убивала бы в Атланте детей, она не стала бы ждать долгие месяцы, прежде чем полиция и общественность сообразят, что происходит. Да они развешивали бы трупы на центральной улице, не стесняясь наглядно иллюстрировать свое послание. Но ни в одном из наших дел такого поведения не прослеживалось.

Тела находили преимущественно, а то и исключительно, в черных районах города. Белый человек, тем более группа людей, ни за что не остался бы там незамеченным. Полиция прочесала эти районы мелким гребнем, но не было никаких упоминаний о белых, крутившихся возле детей или мест обнаружения трупов. В этих кварталах жизнь била ключом круглосуточно, поэтому даже среди ночи белый человек был бы там на виду. Это укладывалось и в наши выводы о том, что серийные убийцы действуют в пределах своей расовой группы. Хотя доказательств сексуального насилия не было, у преступлений явно имелся сексуальный подтекст.

Между некоторыми жертвами прослеживалась очевидная связь. Они были юными, общительными, уличными детьми, но неопытными и скорее наивными насчет мира за пределами их квартала. Мы считали, что именно такой тип жертвы проще всего заманить обманом или уловками, особенно если за это возьмется «правильный» человек. У него наверняка есть машина, потому что детей увозили с мест похищения. И нам казалось, он должен обладать аурой взрослости и влиятельности. Многие из этих детей жили в нищете, в некоторых домах не было даже водопровода и электричества.

Поэтому, а также за недостатком искушенности особенно хитрить с ними не требовалось. Чтобы это проверить, мы разослали переодетых полицейских по черным кварталам; притворяясь подсобными рабочими, они предлагали детям пять долларов, чтобы те пошли с ними и помогли с чем-нибудь. Полицейские были как чернокожими, так и белыми, но это не имело значения – в борьбе за выживание дети за пять долларов были готовы практически на что угодно. Наш эксперимент также доказал, что белому человеку в черных кварталах точно не спрятаться.

Но, как я уже говорил, хоть мы и нашли выраженную связь, она присутствовала не во всех случаях. Тщательно изучив жертв и обстоятельства, я пришел к выводу, что двух девочек похитил другой преступник – возможно, обеих один и тот же. Слишком уж выпадало из общего ряда похищение Латонии Уилсон из собственной спальни. Из мальчиков, по моему мнению, только «мягкие убийства» – странгуляции – были связаны между собой, но не обязательно с остальными с неизвестной причиной смерти. Другие аспекты дел также указывали, что убийца мог быть не один. В паре случаев имелись веские доказательства вины членов семьи, но, когда директор ФБР Уильям Вебстер заявил об этом публично, пресса забросала его помидорами. Помимо очевидных политических проблем с этим заявлением, любой случай, вычеркнутый из списка дел о пропаже и об убийствах, перекрывал семье путь к выплатам из фондов, которые уже начали собираться благодаря пожертвованиям со всей страны.

Хотя мы полагали, что не за все убийства отвечает один преступник, мы знали, что охотимся за конкретным человеком, который пошел вразнос и будет убивать, пока мы его не найдем. Мы с Роем составили его профиль: чернокожий мужчина, одинокий, от 25 до 29 лет. Поклонник полиции, ездит на автомобиле полицейского типа, может каким-то образом пытаться участвовать в расследовании. Держит собаку, как у полиции, немецкую овчарку или добермана. Девушки нет, испытывает сексуальное влечение к мальчикам, хотя признаков проникновения или другого сексуального насилия обнаружено не было. Это, по моему мнению, говорило о его сексуальной неадекватности. Он использовал в общении с детьми какую-то уловку или приманку. Я мог поспорить, что он имеет отношение к музыке и выступлениям на сцене. Возможно, у него талант, которому он не нашел применения. В какой-то момент в каждом случае ребенок его отвергает – или, по крайней мере, он сам решает так, – и преступник считает убийство единственным выходом.

Департамент полиции Атланты проверил всех известных педофилов и преступников с историей сексуальных правонарушений; на выходе получился список из полутора тысяч человек. Полицейские и агенты ФБР обходили школы и опрашивали детей, чтобы проверить, не заговаривал ли с кем-то из них взрослый мужчина, о котором они не рассказали ни родителям, ни полиции. Они раздавали на улицах и в автобусах листовки с фотографиями пропавших детей, спрашивая, не видел ли их кто – особенно в компании мужчин. Переодетые офицеры ходили по гей-барам, подслушивая разговоры в поисках зацепок.

Не все соглашались с нами, и не все были рады нашему присутствию. На одном месте преступления в заброшенном жилом доме чернокожий полицейский подошел ко мне и сказал:

– Вы же Дуглас, так?

– Да, это я.

– Видел я ваш профиль. Кусок говна.

Уж не знаю, оценивал ли он мою работу или намекал на утверждения прессы о том, что чернокожих серийных убийц не бывает. На самом деле это не совсем так. У нас были дела о чернокожих серийных убийцах – как проституток, так и членов семьи, – но не было убийств незнакомцев и ни одного с таким модус операнди, как в данном случае.

– Слушайте, я ведь не сам сюда напросился, – ответил я. – Это была не моя инициатива.

Так или иначе, но уровень напряжения был высочайшим. Все участники стремились как можно скорее раскрыть дело, но каждый хотел раскрыть его сам. Как часто бывает, нас с Роем привлекли специально, чтобы отвлечь от себя огонь и свалить все на ФБР, если кое-что полетит в вентилятор.

Помимо теории о заговоре ку-клукс-клана, выдвигались и другие, одна причудливее другой. У убитых детей отсутствовали некоторые предметы одежды, но всегда разные. Может, преступник наряжал манекен у себя дома, как Эд Гин наряжал свой человеческой кожей? Возможно ли считать эволюцией маньяка то, что он стал оставлять тела у всех на виду? А что, если изначальный НС покончил с собой и теперь вместо него действует подражатель?

Для меня первый реальный прорыв произошел, когда я вернулся в Куантико. В полицейский участок в Коньерсе, небольшом городке в двадцати милях от Атланты, поступил звонок. Там решили, что у следствия наконец-то появилась зацепка. Я прослушал пленку в кабинете Ларри Монро вместе с доктором Парком Дитцем. Прежде чем стать начальником отдела поведенческих наук, Монро был одним из самых выдающихся инструкторов в Куантико. Как Энн Берджесс, Парка Дитца привлек в отдел Рой Хейзелвуд. Он тогда был в Гарварде и уже приобрел определенную репутацию в правоохранительных кругах. Сейчас, перебравшись в Калифорнию, Парк является, пожалуй, ведущим судебным психиатром в стране и часто консультирует наш отдел.

Звонивший утверждал, что он – серийный убийца детей из Атланты; он назвал имя последней известной жертвы. Он явно был белым, звучал как обычный работяга и обещал, что и дальше будет «убивать этих мелких ниггеров». Он также указал на конкретное место на Сигмон-роуд в округе Рокдейл, где полиция может найти другое тело.

Я помню, какое возбуждение охватило всех присутствовавших в кабинете, и, боюсь, я его охладил.

– Это не убийца, – объявил я, – но его надо поймать, потому что он продолжит звонить и быть занозой в заднице, отвлекая нас, пока мы его не вычислим.

Несмотря на радость полицейских, я был уверен, что прав насчет этого придурка. У меня уже случалась сходная ситуация чуть раньше, когда мы с Бобом Ресслером в Англии преподавали свой курс в Британской полицейской академии Брамсхилл (их эквиваленте Куантико), в часе езды от Лондона. У них тогда как раз ловили Йоркширского потрошителя. Убийца, явно бравший пример с уайтчепелских преступлений поздней Викторианской эпохи, нападал на женщин, преимущественно проституток, с ножом. Пока что на его счету было восемь смертей. Еще трем женщинам удалось убежать, но описать его они не смогли. Возраст преступника оценивался от подросткового до шестидесяти лет; как Атланта, вся Англия была охвачена ужасом. Это была величайшая охота на преступника в истории Британии. Полиция в ходе того расследования провела почти четверть миллиона индивидуальных допросов по всей стране.

Полицейские департаменты и газеты получали анонимные письма с признаниями в убийствах. Затем на адрес главного инспектора Джорджа Олдфилда пришла аудиокассета с двухминутной записью, где преступник насмехался над полицейскими и обещал нанести новый удар. Как в Атланте, это тоже показалось большим прорывом. Пленку скопировали и крутили по всей стране – по телевизору и радио, бесплатным телефонным линиям, в динамиках на футбольных матчах, – чтобы проверить, не узнает ли кто голос.

Нам сказали, что в Брамсхилле находится Джон Домэйл. Он был знаменитым копом и ведущим следователем по делу Потрошителя. Он знал, что двое профайлеров из ФБР здесь и нам, пожалуй, неплохо бы встретиться. И вот мы с Бобом сидим после занятий в пабе академии, а какой-то парень входит, узнает другого за столиком и начинает с ним говорить. Мы считываем его невербальные сигналы и понимаем, что он насмехается над чудиками из США. Я говорю Ресслеру:

– Наверняка это он.

Естественно, ему на нас указывают, он с другими ребятами подходит к нам и представляется. Я говорю:

– Похоже, никаких материалов вы с собой не прихватили.

Он начинает сочинять оправдания: мол, дело сложное, чтобы ввести нас в курс, понадобится куча времени, и все в этом духе.

– Очень хорошо, – отвечаю я. – У нас и своих дел по горло. Так что я лучше просто посижу тут с кружечкой пивка.

Такой расслабленный подход пробуждает в британцах интерес; один из них спрашивает, что нам требуется, чтобы составить профиль. Я говорю ему начать с простого описания преступлений. Он сообщает, что НС выбирает женщин в ситуациях, когда они уязвимы, а потом стремительно нападает на них с ножом или молотком. Уродует трупы после смерти. Речь у человека на пленке слишком четкая и грамотная для убийцы проституток. Поэтому я говорю:

– Основываясь на ваших словах и той пленке, что я прослушал в Штатах, это не Потрошитель. Вы теряете с ним время.

Я объяснил, что убийца, которого они ищут, не стал бы коммуницировать с полицией. Он, скорее всего, незаметный одиночка лет тридцати с патологической ненавистью к женщинам, не окончил школу, возможно, работает водителем грузовика, потому что разъезжает по стране. Он убивает проституток из ненависти к женщинам в целом.

Несмотря на кучу времени и ресурсов, потраченных ими на поимку человека на пленке, Домэйл отвечает:

– Знаете, я тоже об этом волновался. И решил изменить ход расследования.

Когда 2 января 1981 года – в разгар убийств в Атланте – был арестован тридцатипятилетний дальнобойщик по имени Питер Сатклифф, оказавшийся Потрошителем, он мало походил на человека, записавшего и приславшего кассету. В действительности ее прислал полицейский в отставке, желавший насолить инспектору Олдфилду.

Прослушав пленку из Джорджии, я переговорил с полицией Коньерса и Атланты и предложил сценарий, с помощью которого можно было отловить нашего обманщика. Как Потрошитель, он говорил насмешливо и свысока.

– Судя по его тону и словам, он считает вас тупыми разинями, – сказал я, – так давайте этим воспользуемся.

Я посоветовал им изобразить как раз таких тупиц: поехать на Сигмон-роуд, но обыскать противоположную обочину дороги, то есть не выполнить его инструкций. Наверняка он будет наблюдать – возможно, вам повезет, и вы схватите его на месте. Если нет, он, по крайней мере, позвонит сказать, какие вы идиоты, что искали не там. Парку Дитцу это понравилось, и позднее он включил этот импровизированный прием в свой научный репертуар.

Полиция устроила показное шоу из поисков трупа, нарушила все инструкции, и, конечно же, этот парень позвонил объяснить, какие они придурки. Его отследили и арестовали прямо у него дома. Чтобы убедиться, что он лгал, нужную обочину Сигмон-роуд тоже обследовали, но трупа там, естественно, не оказалось.

Инцидент в Коньерсе был не единственным ложным следом. При крупных расследованиях они возникают сплошь и рядом, и случай в Атланте не стал исключением. Рядом с дорогой, в лесу, близ места обнаружения давних скелетированных останков, детективам попался женский журнал со спермой на некоторых страницах. Лаборатория ФБР сумела снять с них частичные отпечатки пальцев, а по ним установить личность мужчины. Это был белый водитель фургона, работавший дезинсектором. Психологический символизм очевиден – социопатов подобного типа, убивающих насекомых, всего шаг отделяет от убийства чернокожих детей. Мы знали, как много серийных убийц возвращаются на места преступления или оставления трупа. Полицейские предположили, что он съезжал на обочину в своем фургоне, любовался делом своих рук и мастурбировал, заново переживая возбуждение от нападения и убийства.

Новость доходит до директора ФБР, генерального прокурора и даже Белого дома. Все в нетерпении ожидают, когда смогут заявить о поимке серийного убийцы детей из Атланты. Уже готов пресс-релиз, но несколько обстоятельств меня смущает. Во-первых, он белый. Во-вторых, счастливо женат. Мне кажется, что у этого парня была другая причина остановиться там.

Его вызывают на допрос. Он все отрицает. Ему показывают журнал со страницами, склеившимися от спермы. Ладно, признается он, я там проезжал и выбросил журнал в окно. Это тоже не похоже на правду: он едет сам по себе, одна рука на руле, вторая в штанах, и вдруг швыряет журнал в окно с такой силой, что тот приземляется в лесу? Да у него должны быть руки как у Джонни Юнайтаса!

Сообразив, что это серьезное возражение, он признается, что его жена беременна, вот-вот родит, и у них уже полгода как не было секса. Но он не допускает и мысли об измене любимой женщине, которая носит его ребенка, поэтому отправляется в «Севен-Илевен», покупает журнал, а потом решает в обед уединиться в лесочке и получить некоторое облегчение.

Я всем сердцем соболезновал бедолаге – боже, в этой стране не осталось ничего святого! Подумаешь, человек зашел в лес заняться кое-чем в одиночестве, так нет, теперь даже президент США знает, что он дрочил в кустах!

Когда обманщика из Коньерса поймали, я подумал, что теперь нам станет полегче – по крайней мере, этот расистский ублюдок не будет мешать полиции вести расследование. Но я не учел другого важного фактора, а именно активной роли прессы. С тех пор я всячески стараюсь больше не допускать такую оплошность.

В ходе того расследования я осознал, что повышенное внимание прессы к убийце детей постепенно превратилось для него в отдельное удовольствие. Но я не рассчитывал, что он будет напрямую откликаться на сообщения в СМИ.

Случилось вот что: пресса так рвалась освещать дело, что подробно рассказала о поисках на Сигмон-роуд, оказавшихся бесплодными. Но вскоре после этого новый труп, пятнадцатилетнего Терри Пью, был найден лежащим на виду прямо на Сигмон-роуд в округе Рокдейл.

Для меня это было важнейшим открытием и началом разработки стратегии для поимки убийцы. Получалось, что он внимательно следит за прессой и реагирует на наши отчеты. Он знал, что полиция не найдет тела на Сигмон-роуд, потому что он его там не оставлял. Но теперь он показывает, насколько превосходит нас, как может манипулировать прессой и правоохранительными органами. Он демонстрирует свою дерзость и уверенность. Он может выбросить труп на Сигмон-роуд, если захочет. Он нарушил свой паттерн и проехал двадцать или тридцать миль, просто чтобы сыграть с нами в игру. Теперь мы в курсе, что он за нами следит, поэтому хотим проверить, сможем ли управлять его поведением.

Знай я об этом или рассматривай такую вероятность раньше, я предложил бы установить наблюдение по всей длине Сигмон-роуд. Но сейчас уже слишком поздно. Надо двигаться вперед и попробовать еще что-нибудь сделать.

У меня было несколько идей. Фрэнк Синатра и Сэмми Дэвис – младший должны были дать в Атланте благотворительный концерт в пользу семей жертв. О нем знал весь город, и я был уверен, что убийца придет. Вопрос был в том, как отыскать его среди двадцатитысячной толпы.

Мы с Роем Хейзелвудом написали в профиле, что он – поклонник полиции. Этим мы и решили воспользоваться.

– Дадим ему бесплатный билет, – предложил я.

По обыкновению, полицейские и агенты из полевого офиса в Атланте покосились на меня как на сумасшедшего. Пришлось им объяснять: мы дадим рекламу – мол, поскольку ожидается большое количество зрителей, в Омни потребуется дополнительная охрана. Оплата минимальная, требования к кандидатам: иметь собственный автомобиль (мы знали, что у убийцы он есть), опыт работы в полиции или правоохранительных структурах является преимуществом. Мы проведем короткие собеседования прямо в Омни, используя скрытую камеру наблюдения, вычеркнем тех, кто не может быть нашим преступником, – женщин, пожилых мужчин и т. п. – и сосредоточимся на молодых чернокожих. Каждому мы предложим заполнить анкету, где надо будет перечислить свой опыт работы вроде вождения скорой, попытки попасть на службу в полицию или охрану – в общем, все, что поможет выделить нашего подозреваемого. В конце у нас останется группа человек из ддесяти-двенадцати, которых мы еще раз проверим в связи с имеющимися уликами.

Идея очень понравилась генеральному прокурору, но проблема была в том, что любая большая организация, столкнувшись с нетривиальным решением, впадает в «аналитический паралич». К моменту, когда мою стратегию наконец одобрили, до концерта оставались сутки, и слабая попытка набрать «дополнительную охрану» оказалась бесполезной и запоздалой.

У меня была и другая схема. Я хотел наделать деревянных крестов высотой около фута. Некоторые следовало раздать семьям, другие поставить на местах преступлений как памятники. Один большой поместить в церкви в знак общей скорби по детям. Как только новость об этом разлетится, наш убийца – я был уверен – попробует посетить один из крестов, скорее какой-нибудь удаленный. Может, он даже попробует заполучить такой крест себе. Если установить за ними наблюдение, высоки шансы, что мы его поймаем.

Однако у Бюро ушли недели, чтобы согласовать мой план. Потом начались подковерные войны насчет того, кому изготавливать кресты – специальному цеху ФБР в Вашингтоне, столярной мастерской в Куантико или же полевой офис Атланты закажет их подрядчику? Кресты в конце концов сделали, но к тому времени события уже опередили нас.

К февралю город буквально вышел из-под контроля. Самопровозглашенные психологи составляли свои профили, напрочь расходившиеся друг с другом. Пресса кидалась на каждую новость и цитировала чуть ли не любого, хоть как-то связанного с делом, кто соглашался говорить. Следующей жертвой после обнаружения тела Терри Пью, найденного на Сигмон-роуд, стал двенадцатилетний Патрик Балтазар, труп которого лежал близ шоссе Бафорд в округе Декалб. Как Терри Пью, он был задушен. Кто-то из офиса коронера сообщил, что волосы и волокна, найденные на теле Патрика Балтазара, совпадают с теми, что были найдены на пяти предыдущих жертвах. Именно этих жертв я объединял, считая, что они убиты одним человеком. Заявление офиса коронера сразу же подхватили СМИ.

И тут у меня в голове что-то щелкнуло. Он начнет выбрасывать трупы в реку. Теперь он знает, что у нас есть волокна и волосы. Тело одной из предыдущих жертв, Патрика Роджерса, было найдено в декабре на берегу реки Чаттахучи, относящемся к округу Кобб. Жертва скончалась от удара тупым орудием по голове. Но Патрику было пятнадцать, он был ростом 175 сантиметров и весил 75 килограммов; его выгнали из школы, и он имел проблемы с законом. Полиция не усмотрела в этом деле связи с серией. Так или иначе, я подумал, что теперь убийца воспользуется рекой, где вода смоет большую часть следов.

Надо начинать следить за реками, сказал я, особенно Чаттахучи, главной водной артерией, образующей северо-западную границу города с прилегающим округом Кобб. Но задействовать требовалось несколько юрисдикций, а также ФБР – никто не мог взять на себя слежку целиком. К моменту, когда была организована и одобрена совместная операция ФБР и следственной группы, уже настал апрель.

Пока мы судили да рядили, появилось – неудивительно – следующее тело: тринадцатилетнего Кертиса Уокера нашли в Саут-Ривер. Следующие два – Тимми Хилла тринадцати лет и Эдди Дункана, самого старшего, двадцати одного года – были обнаружены одно за другим в течение двух дней в Чаттахучи. В отличие от предыдущих жертв, большинство из которых находили полностью одетыми, эти три трупа раздели до белья, видимо, чтобы избавиться от волос и волокон.

Неделя за неделей мы наблюдали за мостами и потенциальными местами выброса трупов вдоль реки. Ничего не происходило. Было ясно, что власти теряют веру и считают, что мы никуда не продвигаемся. Раз явного прогресса не было, операцию постановили прекратить в шесть часов утра, по окончании смены, 22 мая.

А в половине третьего ночи того самого дня новобранец полицейской академии по имени Боб Кэмпбелл, дежуря в последний раз на берегу Чаттахучи под мостом Джексон-Парквей, увидел, как посередине моста притормозила машина.

– Я только что слышал громкий всплеск! – взволнованно выпалил он в рацию. Кэмпбелл посветил фонариком на воду и увидел рябь. Машина развернулась и поехала назад по мосту. Патрульные прижали ее к обочине и остановили. Это был универсал «Шевроле» 1970 года выпуска, а водителем оказался невысокий кучерявый двадцатитрехлетний афроамериканец со светлым оттенком кожи Уэйн Бертрам Уильямс. Он держался вежливо и охотно шел на сотрудничество. Сказал, что работает музыкальным промоутером и живет с родителями. Полицейские его допросили и проверили машину, прежде чем отпустить. Но слежку с него не сняли.

Два дня спустя обнаженное тело двадцатисемилетнего Натаниэля Картера всплыло ниже по течению реки, неподалеку от того места, где месяц назад нашли труп Джимми Рея Пейна двадцати одного года. Доказательств для ареста Уильямса и ордера на обыск не хватало, но за ним стали следить еще пристальнее.

Очень скоро он понял, что полиция держит его на мушке, и начал устраивать гонки по городу. Однажды он даже подъехал к дому комиссара по безопасности Ли Брауна и стал жать на гудок. У него была проявочная лаборатория, и, прежде чем был получен ордер на обыск, Уильямса видели сжигающим фотографии на заднем дворе. А еще он дочиста отмыл свою машину.

Уэйн Уильямс по всем ключевым моментам вписывался в наш профиль – он даже владел немецкой овчаркой. Он был фанатом полиции, а как-то несколько лет назад его арестовали за то, что он прикинулся полицейским офицером. Кроме того, он ездил на бывшей полицейской машине и пользовался сканером частот, чтобы приезжать на места преступлений и делать снимки. Впоследствии многие свидетели вспоминали, что видели его на Сигмон-роуд, когда полиция отреагировала на телефонную наводку и искала несуществующий труп. Там он тоже делал фотографии, которые предлагал передать полицейским. Мы выяснили, что и на концерте в Омни он тоже побывал.

Не арестовывая его, ФБР пригласило Уильямса в офис; он держался вежливо и адвоката не требовал. Судя по полученным мною отчетам, мне показалось, что допрос плохо спланировали и неверно организовали. Он получился слишком топорным и прямолинейным. Я считал, что в тот момент Уильямса еще можно было расколоть. Мне сообщили, что по окончании разговора он еще какое-то время слонялся возле офиса и пытался заговаривать о полицейских и фэбээровских делах. Когда он ушел, я понял, что теперь он ни за что не сознается. Он согласился на полиграф; результаты вышли неоднозначными. Позднее, когда полиция и ФБР явились с ордером на обыск в дом его родителей, учителей на пенсии, с которыми Уильямс жил, то нашли там книги, как обмануть детектор лжи.

Ордер был получен 3 июня. Хотя Уильямс постарался отмыть машину, в ней обнаружили волосы и волокна, связывающие его с двенадцатью убийствами – теми самыми, которые я объединял в группу совершенных одним преступником.

Улики были вескими. Волокна связывали тела не только с комнатой Уильямса, его домом и машиной; Ларри Петерсон из криминалистической лаборатории штата Джорджия установил, что часть волокон принадлежит одежде жертв, которую они носили до исчезновения. Иными словами, некоторые из них встречались с Уильямсом еще до убийств.

Двадцать первого июня Уэйна Б. Уильямса арестовали за убийство Натаниэля Картера. Следствие по другим смертям продолжалось. Мы с Бобом Ресслером находились в Хэмптон-Инне, близ Ньюпорт-Ньюс, Вирджиния, обсуждали встречу с представителями Ассоциации правопорядка южных штатов, когда объявили об аресте. Я только вернулся из Англии, с дела Йоркширского потрошителя, и должен был рассказать о моем участии в раскрытии серийных убийств. В марте журнал «Пипл» опубликовал статью о нас с Ресслером и о том, как мы искали убийцу из Атланты. В статье, на которую дало согласие наше начальство, я раскрывал некоторые фрагменты профиля, в том числе то, что НС – чернокожий. История была на слуху у всей страны. Когда я начал отвечать на вопросы от аудитории, насчитывавшей человек пятьсот, кто-то спросил меня об аресте Уильямса.

Я немного рассказал о деле и нашем в нем участии, а также о том, как составлялся профиль. Я сказал, что Уильямс в него вписывается, и осторожно добавил, что если убийцей окажется он, то, по моему мнению, «он отлично впишется и еще в несколько преступлений».

Я не знал, что вопрос задал репортер, хотя не сомневаюсь, что ответил бы так же в любом случае. На следующий день мои слова процитировали в «Ньюпорт-Ньюс – Хэмптон дейли пресс» следующим образом: «Он отлично впишется еще в несколько преступлений», – выпустив важное замечание перед ними.

История разлетелась по всей стране, и на следующий день меня цитировали чуть ли не повсеместно, по всем телеканалам и новостям, во всех крупных газетах, включая статейку в «Атланта конститьюшн» с заголовком: «Представитель ФБР: Уильямс мог убить кучу народу».

Мне отовсюду звонили; в лобби отеля стояли телекамеры, как и в коридоре возле моей комнаты. Нам с Ресслером пришлось выбираться по пожарной лестнице.

В штаб-квартире тем временем дерьмо полетело в вентилятор. Все выглядело так, будто агент ФБР, содействовавший расследованию дела, объявил Уэйна Уильямса виновным без суда. По пути в Куантико я пытался по мобильному телефону объяснить начальнику отдела Ларри Монро, что случилось на самом деле. Он и заместитель директора Джим Маккензи пытались помочь мне избежать разбирательства с ОПО, отделом профессиональной ответственности ФБР.

Помню, как я сидел на верхнем этаже библиотеки в Куантико, куда частенько отправлялся, чтобы в тишине и покое поработать над профилями. Помимо прочих достоинств, там имелись окна, в которые можно было смотреть, – в отличие от наших катакомб. Монро с Маккензи пришли со мной поговорить. Оба были на моей стороне. Я единственный занимался профилированием на полную ставку, совершенно выгорел от постоянных разъездов, в Атланте растерял последние эмоциональные силы, а в благодарность мне грозило взыскание за реплику, вырванную прессой из контекста.

С этим расследованием искусство профилирования и криминального анализа одержало настоящий триумф. Наша оценка НС и того, как он поступит дальше, полностью подтвердилась. Все взгляды были направлены на нас, начиная с Белого дома. Я завяз в этом деле с головой, и, если в мой профиль вкралась бы ошибка, программу неминуемо бы закрыли.

Нам всегда говорили, что в нашей работы велики риски, но велика и награда. Со слезами на глазах я заявил Монро и Маккензи, что риски-то велики, а гребаной награды никакой! Я сказал, что оно того не стоит, и с грохотом ударил стопкой папок по столу. Джим Маккензи ответил, что я, возможно, и прав, но они оба хотят мне помочь.

Когда я явился в штаб-квартиру на разбирательство с ОПО, мне первым делом приказали подписать отказ от прав. Соблюдение прав во внешнем мире и внутри Бюро – не обязательно одно и то же. А сразу после этого мне сунули под нос журнал «Пипл». С Джеки Онассис на обложке.

– Вас разве не предупреждали насчет подобных интервью?

– Нет, – ответил я, – интервью одобрило начальство. На собрании я рассказывал о нашем исследовании серийных убийц в целом, а один из присутствующих задал вопрос о деле Уэйна Уильямса. Я был очень осторожен в своих формулировках. Но не могу отвечать за то, как передали мои слова.

Часа четыре меня поджаривали на медленном огне. Мне пришлось написать объяснительную, пройдясь по всем статьям в газетах и всем деталям инцидента. А когда я закончил, мне не сказали ни слова и даже не намекнули, что меня ждет. После всего, что я отдал Бюро, ничего взамен не получая, скольким пожертвовал, отрывая время от семьи, мне грозило служебное взыскание, отстранение без сохранения оплаты или вообще увольнение. Следующие несколько недель мне не хотелось подниматься с кровати по утрам.

Тогда-то мой отец Джек написал мне письмо. В нем он рассказывал, как его уволили из «Бруклин Игл». Он тоже был сильно подавлен. Он всегда трудился, не жалея сил, делал отличную работу, а теперь вдруг лишился контроля над собственной жизнью. Он объяснял, что ему пришлось научиться стойко встречать все, что жизнь преподносит, и находить внутренние ресурсы, чтобы жить дальше. Я еще долго носил это письмо с собой в портфеле, когда инцидент уже был исчерпан.

Пять месяцев спустя ОПО решило ограничиться выговором, убедившись, что после статьи в «Пипл» меня дополнительно предупредили не обсуждать с прессой текущие расследования. Постановление о выговоре было подписано самим директором Вебстером.

Как бы я ни был сердит, у меня не оставалось времени вариться в своих обидах, потому что, вне зависимости от моих чувств, если я не собирался увольняться, мне надо было заниматься работой. На мне по-прежнему висели нераскрытые дела по всем США, да и суд над Уэйном Уильямсом приближался. Самое время найти внутренние ресурсы и жить дальше.

Суд над Уильямсом начался в январе 1982 года после шестидневного отбора присяжных. Состав присяжных, которых в конце концов отобрали, был преимущественно черным, туда вошли девять женщин и трое мужчин. Хотя мы были уверены, что на Уильямсе вина по меньшей мере в двенадцати из всех убийств детей, его судили только за два – Натаниэля Картера и Джимми Рея Пейна, причем обе жертвы были старше двадцати лет.

Уильямса представляла мощная адвокатская команда из Джексона, Миссисипи, – Джим Китченс и Эл Биндер, – а также женщина из Атланты, Мэри Уэлком. Среди ключевых представителей обвинения были заместители окружного прокурора округа Фултон Гордон Миллер и Джек Мэллард. Из-за моего участия в следствии офис окружного прокурора попросил меня приехать для консультирования по ведению процесса. Большую его часть я сидел прямо за столом обвинения.

Если бы процесс проходил сегодня, я смог бы дать свидетельские показания по модус операнди, особенностям почерка и взаимосвязи между отдельными убийствами, как делал с тех пор не раз. А после вынесения приговора дал бы свое заключение по степени опасности осужденного в будущем. Но в 1982-м наши заключения в судах еще не признавали, поэтому я мог лишь консультировать по стратегии.

В основном обвинение опиралось на семьсот улик – волоски и волокна, – тщательно изученных Ларри Петерсоном и специальным агентом Хэлом Дедменом, экспертом из лаборатории ФБР в Вашингтоне. Хотя Уильямса обвиняли лишь по двум убийствам, судебные процедуры в Джорджии позволяли штату упоминать другие связанные с этим дела, чего не допускалось в Миссисипи и к чему защита не была готова. Проблемой для обвинения стало то, что Уильямс вел себя очень мягко и сдержанно, говорил спокойно и дружелюбно. В толстых очках, с миловидным лицом и нежными руками, он больше напоминал пряничного человечка, чем серийного убийцу детей. Он озаботился выпуском пресс-релиза, где настаивал на своей невиновности и расистском характере преследований. Перед самым начало процесса он заявил в одном из интервью: «Я бы сравнил ФБР с “Кейстоунскими копами”, а полицию Атланты с “Где вы, машина 54?”»[15].

Обвинение не надеялось, что Уильямс будет выступать, но я предполагал, что он изъявит такое желание. Судя по его поведению в процессе совершения преступлений и сделанным заявлениям, он был достаточно дерзок и уверен в себе, чтобы решить, будто сумеет манипулировать судом так же, как манипулировал общественностью, прессой и полицией.

На закрытом совещании сторон в офисе судьи Кларенса Купера Эл Биндер сказал, что они привлекают знаменитого судебного психолога из Феникса по имени Майкл Брэд Бейлесс – тот засвидетельствует, что Уильямс не вписывается в профиль и на убийства не способен. Доктор Бейлесс провел с Уильямсом три отдельных диагностических собеседования.

– Очень хорошо, – ответил Гордон Миллер. – Привлекайте его, а мы тогда привлечем агента ФБР, который предсказал все, что потом произошло на деле.

– Черт, мы хотим с ним переговорить, – сказал Биндер. Миллер ответил, что я буду сидеть у обвинения за спиной большую часть процесса.

Я встретился с обеими сторонами. Мы использовали комнату совещаний присяжных. Я объяснил защите свою позицию и добавил, что, если у них есть какие-то возражения насчет того, что я – агент ФБР, а не врач, мы можем пригласить психиатра, с которым сотрудничали, доктора Парка Дитца, чтобы он изучил материалы дела, я уверен, он скажет то же самое.

Биндер с коллегами искренне заинтересовались тем, что я говорил. Они вели себя тепло и уважительно, а Биндер даже поделился со мной тем, что его сын хочет стать агентом ФБР.

Бейлесс, кстати, так и не выступил в суде. Через неделю после завершения процесса он сказал репортерам «Атланта джорнэл» и «Атланта конститьюшн», что, по его мнению, Уильямс был эмоционально способен на убийство, что он – «неадекватная личность», а мотивами для убийств являлись «стремление к власти и потребность в контроле». Он сообщил: «Уильямс хотел от меня две вещи: чтобы я изменил свой отчет и кое-чего не говорил либо вообще не давал показаний». Он утверждал, что одной из ключевых проблем защиты было настойчивое стремление Уильямса все контролировать самостоятельно.

Я нашел это крайне любопытным – во многом потому, что слова Бейлесса перекликались с профилем, который составили мы с Роем Хейзелвудом. Но во время суда я пережил еще одно крайне любопытное событие.

Как большинство иногородних участников процесса, я остановился в «Мариотте» неподалеку от здания суда. Однажды вечером я в одиночестве ужинал в ресторане отеля, когда импозантный чернокожий мужчина слегка за сорок подошел к моему столику и представился доктором Брэдом Бейлессом. Я сказал, что знаю, кто он и почему он здесь. Он спросил, можно ли ему присесть.

Я ответил, что, по-моему, это плохая идея – не нужно, чтобы нас видели вместе, если завтра он собирается выступать как свидетель защиты. Но Бейлесс сказал, что беспокоиться об этом не стоит, сел и спросил меня, что я знаю о нем и его опыте, а знал я немало. Я прочел ему одну из моих мини-лекций по криминальной психологии и добавил, что если он будет свидетельствовать так, как хочет защита, то поставит в неудобное положение и себя, и свою профессию. Встав из-за стола, он пожал мне руку и сказал, что хотел бы приехать в Куантико, к нам на курс. Я подмигнул и ответил – посмотрим, мол, как он выступит завтра.

На следующий день в суде я узнал, что доктор Бейлесс уехал обратно в Аризону, так и не дав показаний. На заседании Биндер пожаловался на «давление со стороны обвинения» и на то, что мы запугиваем его экспертов. Если так действительно вышло, то не по моей вине, но теперь я уж точно не собирался упускать шанс, который нам выпал. Однако мне кажется, что на самом деле доктор Бейлесс оказался слишком цельной личностью, чтобы говорить то, чего от него ожидают, и дать себя использовать той или другой стороной.

Со стороны обвинения Хэл Дедмен и Ларри Петерсон провели ювелирную работу по сличению образцов волос и волокон, но тема был сложной, и демонстрация вышла не очень показательной: что-то насчет того, что у этого ковра волокна закручиваются в том направлении, а у другого – в противоположном. Тем не менее волокна на двенадцати жертвах совпали с фиолетово-зеленым покрывалом на постели Уильямса, на шестерых – с ковром в его гостиной, еще на шестерых – с его «Шевроле» 1970 года; на всех жертвах, кроме одной, присутствовали волоски из шерсти немецкой овчарки Уильямса Шебы.

Когда настала очередь защиты, к присяжным опровергать свидетельство Дедмена вышел красавчик-адвокат из Канзаса, сильно смахивающий на Кеннеди. После заседания, когда команда обвинения встретилась для обсуждения событий дня, все посмеивались над тем, как этот обаяшка не сумел убедить присяжных.

Кто-то повернулся ко мне:

– А как тебе показалось, Джон?

Я внимательно наблюдал за присяжными. Поэтому ответил:

– Вот что я вам скажу: вы, ребята, проигрываете дело.

Они остолбенели – такого никто не ожидал.

– Вам он, может, и не показался убедительным, – объяснил я, – но присяжные ему поверили.

Я был в курсе того, о чем рассказывал Хэл Дедмен, и все равно это звучало весьма запутанно. Свидетели защиты все упрощали, но зато их легко было слушать.

Они оказались достаточно воспитанными, чтобы не заявить мне напрямую, что я несу полную чушь, но, будучи профайлером, я и сам понял, что мне здесь больше не рады. Дома меня ждала куча другой работы, кроме того, я готовился к процессу об убийстве Мэри Фрэнсис Стоунер. Постоянные разъезды тоже сказывались на мне: мой брак трещал по швам из-за постоянного отсутствия дома, я не имел возможности тренироваться, сколько считал нужным, и постоянно был в стрессе. Я позвонил в Куантико Ларри Монро и сказал ему, что возвращаюсь домой.

Стоило мне прилететь в Национальный аэропорт и добраться до дома, как я получил сообщение: обвинение передумало. Они считают, что я, пожалуй, был прав, и хотят, чтобы я вернулся в Атланту помочь им с допросами свидетелей защиты.

Поэтому два дня спустя я полетел назад. Теперь они были куда более открытыми и просили советов. Большим сюрпризом для них стало решение Уэйна Уильямса дать показания, как я и предсказывал. Уильямса допрашивал его адвокат Эл Биндер, отличавшийся низким, раскатистым голосом. Задавая вопросы человеку на свидетельской трибуне, он грозно наклонялся над ним и выглядел в такие минуты похожим на акулу, за что и заслужил прозвище Челюсти.

Биндер раз за разом взывал к присяжным:

– Посмотрите на него! Разве он похож на серийного убийцу? Посмотрите! Встаньте, Уэйн, – говорил он, веля подсудимому вытянуть вперед руки. – Посмотрите, какие у него мягкие руки. Думаете, у него хватило бы силы кого-то убить? Задушить человека этими самыми руками?

Биндер вызвал Уильямса на трибуну в середине дня и продержал до вечера следующего. Уильямс проделал великолепную работу, как и рассчитывал. Он крайне убедительно изобразил невинную жертву порочной, расово предубежденной системы, выбравшей его козлом отпущения.

Поэтому обвинению предстояло решить, как проводить перекрестный допрос подсудимого. Делать это предстояло заместителю окружного прокурора Джеку Мэлларду, и он отлично подходил на данную роль. У него был низкий певучий голос с медоточивым южным акцентом.

Я не обучался судебным процедурам или допросам свидетелей, но инстинктивно понимал, как лучше это организовать. Надо было, как всегда, попытаться влезть в шкуру убийцы. Я спросил себя: что могло бы выбить меня из колеи? Ответ был очевиден: если допрос будет проводить человек, знающий, что я виновен, вне зависимости от того, что я пытаюсь ему внушить.

Я сказал Мэлларду:

– Помните старое телешоу «Это ваша жизнь»? Вам надо проделать с ним ровно то же самое. Держите его на трибуне как можно дольше, постарайтесь максимально измотать. Он контролирующий, ригидный тип, обсессивно-компульсивный. Чтобы сломать эту ригидность, надо постоянно на него давить, поддерживать напряжение, например проходясь по всем аспектам его жизни, даже если они не имеют отношения к делу, – да хоть в какой школе он учился. Не давайте ему передышки. А когда поймете, что он на пределе, используйте физический контакт, как сделал Эл Биндер. Что хорошо для защиты, хорошо и для обвинения. Подойдите ближе, нарушьте его личное пространство, застаньте его врасплох. Прежде чем защита успеет возразить, спросите его негромко:

– Тебе было страшно, Уэйн, когда ты убивал этих детей?

И в нужный момент Мэллард именно так и поступает. Первые несколько часов перекрестного допроса ему не удавалось выбить Уильямса из колеи. Он поймал его на нескольких очевидных нестыковках, но это был все тот же спокойный Уильямс, про которого никто бы не подумал, что он убивал детишек. Седовласый, в сером костюме, Мэллард методично проходит по всей его жизни, потом, выбрав мгновение, ступает ближе, накрывает своей рукой ладонь Уильямса и низким, плавным голосом южанина из Джорджии спрашивает:

– Каково это было, Уэйн? Каково было сжимать пальцы у жертвы на горле? Тебе было страшно? Очень страшно?

И вдруг Уильямс слабым голоском отвечает:

– Нет.

Тут же опомнившись, он впадает в ярость, тычет в меня пальцем и кричит:

– На все готовы, чтобы уложить меня в этот ваш фэбээровский профиль, да? Ну нет, я вам помогать не стану!

Защита взрывается; Уильямс, вне себя, выкрикивает что-то о «козлах из ФБР и придурках из обвинения». Однако тот момент стал поворотным в ходе судебного процесса. Позднее присяжные сами это говорили. Они смотрели на подсудимого с открытыми ртами: впервые им открылась темная сторона Уэйна Уильямса. Метаморфоза произошла у них на глазах. Им стало ясно, что этот человек способен на насилие. Мэллард подмигнул мне, а потом продолжил поджаривать Уильямса на свидетельской трибуне.

После такой агрессивной вспышки в суде ясно было, что его единственный шанс – восстановить, хотя бы частично, сочувствие к себе, завоеванное в начале процесса. Я похлопал Мэлларда по плечу и сказал:

– Вот увидишь, Джек, через неделю Уэйн заболеет.

Не знаю, почему я выбрал именно этот срок, но ровно неделю спустя процесс прервали, и Уильямса доставили в госпиталь с болями в желудке. Врачи ничего у него не нашли и сразу отпустили.

В своем обращении к присяжным адвокат Уильямса Мэри Уэлком взяла со стола наперсток и спросила их:

– Вам достаточно вот такого количества доказательств, чтобы обвинить этого человека?

Потом она показала кусочек зеленого коврового покрытия из своего кабинета, заметив, что оно встречается повсюду. Как можно признать человека виновным из-за зеленого ковра?

В тот же день я и еще несколько агентов поехали к ней в юридическую фирму. Пока ее не было, мы вошли в ее кабинет и собрали волокна с коврового покрытия. Мы попросили экспертов изучить их под микроскопом, и исследование показало, что волокна из ее ковра разительно отличаются от волокон из дома Уильямса.

Двадцать седьмого февраля 1982 года, после одиннадцатичасовых дебатов, присяжные признали Уэйна Б. Уильямса виновным в двух убийствах. Он был приговорен к двум последовательным пожизненным срокам, которые и отсиживает в исправительной тюрьме Вальдоста в Южной Джорджии. Он до сих пор настаивает на свой невиновности, и насчет его дела по-прежнему ведутся споры. Но даже если ему удастся добиться нового процесса, я уверен, результат будет тем же.

Несмотря на возражения его сторонников, я считаю, что криминалистические и поведенческие доказательства убедительно указывают, что Уэйн Уильямс убил одиннадцать молодых людей в Атланте. Несмотря на уверенность его противников, я считаю, что нет убедительных доказательств его причастности к остальным смертям и исчезновениям детей в Атланте с 1979 по 1981 год. Хотя в это не хочется верить, дети, белые и чернокожие, продолжают загадочным образом пропадать и погибать как в Атланте, так и в других городах. Мы понятия не имеем, кто виновен в каждом из этих случаев. Это не один преступник, и правда может оказаться крайне неприятной. Пока что нет ни доказательств, ни достаточного давления общественности, чтобы устраивать охоту на ведьм.

Я получил множество благодарственных писем и упоминаний в прессе за участие в деле Уэйна Уильямса, включая послание из офиса окружного прокурора Фултона, где говорилось, что я предложил эффективную стратегию перекрестного допроса, и отчет Джона Гловера, ОСА полевого офиса в Атланте, подводящий итоги всему расследованию АТКИД в целом. Одно из самых трогательных и ценных писем пришло от Эла Биндера, главного адвоката защиты, который выражал свое восхищение проделанной нами работой.

Одновременно с ними я получил письмо с выговором. Джим Маккензи, сильно расстроенный таким исходом событий, выдвинул меня на соискание почетной премии – не только за дело Уильямса, но и еще за пять расследований, в которых я принимал участие.

Выговор я получил в мае, поэтому теперь у меня на руках были письмо с благодарностью от директора ФБР и письмо с выговором за одно и то же дело. Среди прочего там говорилось: «Благодаря вашему таланту, преданности делу и профессионализму вы упрочили репутацию Бюро в нашей стране и должны знать, что ваша служба оценена по достоинству». К благодарности прилагалась «весомая» премия в 250 долларов – по моим прикидкам, по центу за час работы. Я немедленно пожертвовал ее благотворительному фонду ВС на поддержку семей тех, кто погиб, служа своей стране.

Если бы мы столкнулись с делом, подобным убийствам детей в Атланте, сегодня, думаю, что убийцу поймали бы значительно раньше, не позволив ему пройти столь длинный путь, усеянный трупами. Мы гораздо лучше скоординировали бы свои действия. Наши проактивные техники с тех пор стали куда более изощренными и теперь базируются на практическом опыте. Мы спланировали бы допрос так, чтобы добиться большего эффекта, раньше получили бы ордер на обыск и попали бы к убийце в дом до того, как он уничтожил важные улики.

Но какие бы ошибки мы ни совершили, дело АТКИД стало поворотным моментом для нашего отдела. Мы доказали ценность того, чем занимаемся, и завоевали доверие правоохранительных органов по всему миру – помимо того, что помогли засадить еще одного убийцу за решетку.

Высокий риск и высокая награда.