Охотник за разумом. Особый отдел ФБР по расследованию серийных убийств

Глава 4 Между двумя мирами

Дело касалось угона через границу штата грузовика со скотчем J&B примерно на сто тысяч долларов. Была весна 1971 года, и я уже полгода работал в Детройте. Кладовщик со склада предупредил нас, куда направляются угонщики, чтобы получить деньги за краденое спиртное.

Это была совместная операция ФБР и полиции Детройта, но планировали ее обе организации по отдельности. Встретились лишь представители руководства, и что они между собой порешили, особо не разглашалось. Поэтому когда пришло время осуществлять арест, никто толком не знал, что делают другие.

Все происходило ночью на окраине города, возле железнодорожных путей. Я вел одну из машин ФБР, рядом со мной сидел старший моей команды Боб Фицпатрик. Информатор был его; следователем по делу назначили Боба Макгонигела.

И вот мы слышим по рации:

– Хватайте их! Хватайте!

Я ударяю по тормозам, перегораживая грузовику дорогу. Водитель открывает дверцу, выскакивает наружу и бросается бежать. Я и агент в другой машине тоже выскакиваем, я выхватываю пистолет и мчусь за ним в погоню.

На улице темно, мы все в обычной одежде – никаких костюмов с галстуками, – и мне никогда не забыть, как сверкнули на меня белки глаз полицейского, который наставил на меня дробовик и заорал:

– Стоять! Полиция! Бросай оружие!

Нас разделяют какие-то несколько метров, и я понимаю, что он вот-вот в меня пальнет. Я застываю, постепенно осознавая тот факт, что любое неверное движение будет стоить мне жизни.

Я уже готов бросить пистолет и поднять руки, когда слышу крик Боба Фицпатрика:

– Он из ФБР! Он агент ФБР!

Полицейский опускает дробовик, и я инстинктивно снова бросаюсь в погоню за шофером. Адреналин кипит в крови, я нагоняю беглеца одновременно с другим агентом. Мы валим его на землю и надеваем наручники – грубей, чем следовало бы, но я слишком возбужден. Те жуткие несколько секунд, когда я думал, что мне вот-вот снесут башку, были одним из самых кошмарных моментов, которые мне довелось пережить. Много раз с тех пор, пытаясь представить себя на месте жертвы убийства или изнасилования, залезть к ней в голову, чтобы понять, о чем она думала и как могла действовать в момент нападения, я заставлял себя вспомнить собственный страх, и это помогало мне по-настоящему встать на точку зрения жертвы.

Пока мы, новобранцы, рвали задницы, чтобы произвести как можно больше арестов, старики, похоже, придерживались того мнения, что не имеет смысла раскачивать лодку – тебе платят одинаково вне зависимости от того, подставляешься ты под пули или нет, – и что инициатива хороша для коммивояжеров. Поскольку у нас приветствовалось, чтобы агенты как можно больше времени проводили вне офиса, рассматривание витрин, сидение в парке и чтение «Уолл-стрит джорнэл» стали любимыми занятиями некоторой части агентского состава.

«Синий огонь» в моей заднице подсказал мне написать докладную с предложением ввести прогрессивную систему премий для поощрения наиболее продуктивных работников. Я подал ее нашему ПОСА, помощнику ответственного спецагента, Тому Нейли.

Том вызывает меня к себе в кабинет, закрывает дверь, берет докладную со стола и ласково мне улыбается.

– О чем ты беспокоишься, Джон? Ты и так получишь одиннадцатую зарплатную категорию, – говорит он и рвет бумажку надвое. – А потом двенадцатую. – И рвет ее еще пополам. – И тринадцатую.

Снова рвет листок, уже откровенно хохоча.

– Не раскачивай лодку, Дуглас, – советует он напоследок, прежде чем бросить обрывки в мусорную корзину.

Пятнадцать лет спустя, когда Дж. Эдгара Гувера уже не было в живых, ФБР приняло систему прогрессивных премий. Причем внедрили они ее почему-то без моей помощи.

Одним майским вечером – на самом деле я помню, что это была пятница после 17 мая, по причинам, которые очень скоро прояснятся, – я был с Бобом Макгонигелом и Джеком Кунстом в баре, где мы обычно отдыхали, – через дорогу от офиса, под названием «Гараж Джима». Там играла рок-н-ролльная группа, мы все слегка перебрали с пивом, и внезапно в бар вошла очаровательная юная девушка с подругой. Она напомнила мне молодую Софи Лорен, одетую в самый модный по тем временам наряд – коротенькое платье голубого цвета и сапоги высотой чуть ли не до пупка.

Я крикнул ей:

– Эй, голубенькая! Подходи к нам!

К моему удивлению, они с подругой и правда подошли. Ее звали Пэм Модика, и мы начали перекидываться шутками и флиртовать. Оказалось, что у нее день рождения – двадцать один год – и они отмечают наступление легального возраста употребления спиртного. Похоже, она оценила мое чувство юмора. Позднее я узнал, что ее первое впечатление обо мне было такое: симпатичный, но малость чудной – все из-за моей короткой стрижки военного образца. Мы ушли из «Гаража Джима» и остаток ночи шлялись по барам.

За следующие несколько недель мы хорошо узнали друг друга. Она жила в Детройте и окончила Першинг-Хай – школу почти исключительно для чернокожих, выпускником которой был знаменитый баскетболист Элвин Хейз. Когда мы познакомились, она училась в Университете Восточного Мичигана в Ипсиланти.

Наши отношения развивались стремительно – правда, отчасти за счет социального веса Пэм. Был 1971 год, война во Вьетнаме еще шла, и в кампусах колледжей фэбээровцев терпеть не могли. Многие ее друзья не хотели иметь с нами ничего общего, считая, что я – засланный казачок, отчитывающийся об их деятельности перед властями. Сама мысль о том, что кому-то может прийти в голову вести за этими малолетками слежку, была смехотворной – если не принимать в расчет того, что ФБР в те времена и правда таким занималось.

Помню, как пришел к Пэм на лекцию по социологии. Я сидел на заднем ряду, слушая лектора – молодого, радикально настроенного ассистента профессора, этакого крутого, своего в доску. Он постоянно бросал на меня взгляды – ясно было, что мое присутствие ему не по душе. Любой сотрудник ФБР автоматически считался врагом – даже бойфренд одной из его студенток. Оглядываясь назад, я понимаю, как можно раздразнить человека, просто оставаясь самим собой, и мы в моем отделе использовали это в свою пользу. В одном деле о жестоком убийстве на Аляске мой чернокожий коллега Джуд Рей заставил ответчика-расиста выйти из себя во время дачи показаний, просто усевшись рядом и дружелюбно заговорив с его девушкой.

Во времена учебы Пэм в колледже там действовал серийный убийца, хотя тогда мы еще не использовали этот термин. Первое убийство он совершил в июле 1967-го – тогда из кампуса пропала девушка по имени Мэри Флешер. Ее полуразложившийся труп нашли месяц спустя. Мэри зарезали ножом, отрубили ей руки и ноги. Год спустя было найдено тело Джоан Шелл, студентки Мичиганского университета, в близлежащем городке Энн-Арбор. Ее изнасиловали и нанесли около пятидесяти ножевых ранений. Еще один труп обнаружили в Ипсиланти.

Убийства, ставшие известными как «мичиганские», продолжались, и девушки в обоих университетах жили в страхе. Каждое найденное тело носило следы кошмарного насилия. К моменту, когда в 1969 году был арестован студент Мичиганского университета Джон Норман Коллинз – практически случайно, собственным дядей, капралом полиции Дэвидом Лейком, – шестеро студенток и одна тринадцатилетняя девочка погибли от его рук.

Коллинза судили и приговорили к пожизненному заключению за три месяца до моего прихода в Бюро. Но я часто задумывался о том, что, обладай Бюро нашими нынешними познаниями, убийцу поймали бы раньше, пока он не натворил столько дел. Даже после ареста Коллинза его призрак продолжал наводить ужас в обоих кампусах, как Тед Банди – уже реальный – в других колледжах несколько лет спустя. Поскольку Пэм никак не могла забыть о тех убийствах, они стали и частью моей жизни тоже. Вполне вероятно, что, скорее всего, хотя бы на подсознательном уровне, когда я начал изучать, а потом ловить серийных убийц, Джон Норман Коллинз и его невинные красавицы-жертвы все еще преследовали меня.

Я был на пять лет старше Пэм, но, поскольку она училась в колледже, а я уже работал, да еще и в правоохранительных органах, мы как будто принадлежали к разным поколениям. На публике она часто держалась со мной и моими друзьями немного застенчиво, и, боюсь, мы иногда этим пользовались.

Однажды мы с Бобом Макгонигелом обедали вместе с Пэм в отеле в центре города. Мы оба были в темных костюмах и ботинках, а Пэм – в обычном наряде скромной студентки. Когда мы спускались на лифте в холл, он останавливался, казалось, на каждом этаже, и входили новые пассажиры.

Примерно на полпути Боб оборачивается к Пэм и говорит:

– Хорошо позабавились сегодня, правда? В следующий раз, как будем в городе, непременно тебе позвоним.

Пэм смотрит в пол, стараясь не реагировать, но тут встреваю я:

– И тогда с меня взбитые сливки, а с тебя – вишенки.

Остальные пассажиры переглядываются, неловко переминаются, и тут Пэм разражается хохотом. Все таращатся на нас троих как на компанию извращенцев.

Пэм собиралась ехать на осенний семестр по обмену в Ковентри, Англия. В конце августа, когда она улетала, я уже понимал, что она – та девушка, на которой я хочу жениться. Мне не приходило в голову спросить саму Пэм, питает ли она ко мне ответные чувства. Я просто предполагал, что иначе и быть не может.

Во время ее отсутствия мы постоянно переписывались. Я много времени проводил в доме ее семьи на 622 Аламеда-стрит, близ ярмарки штата Мичиган. Отец Пэм умер, когда она была еще маленькой, но я пользовался благосклонностью ее матери Розали, так что несколько раз в неделю ужинал у них и составлял психологический профиль самой Розали, а также братьев и сестер Пэм, чтобы лучше понять, что они собой представляют.

В тот же период я познакомился с другой девушкой, которую Пэм впоследствии называла (хотя никогда не видела воочию) «девицей с гольфа». И снова мы познакомились в баре – похоже, я тогда постоянно зависал в разных заведениях. Ей было чуть за двадцать, симпатичная, недавно окончила колледж. Едва ли не сразу после знакомства она настояла, чтобы я пришел к ней домой на ужин.

Выяснилось, что живет она в Дирборне – там находилась штаб-квартира компании «Форд», где ее отец занимал руководящий пост. У них большой каменный дом с бассейном, оригиналами знаменитых картин и дорогущей мебелью. Ее отцу под пятьдесят, и он – образчик успешного корпоративного управленца. Мать грациозна и элегантна. Мы сидим за обеденным столом в окружении младших брата и сестры моей новой подруги. Я составляю профиль их семьи, оценивая приблизительные размеры их капитала. Одновременно они оценивают меня.

Все идет как-то слишком хорошо. Они явно впечатлены, что я – агент ФБР: желанная перемена после настороженного отношения кружка Пэм. Но, естественно, эти люди – настоящие снобы, как мне и показалось на первый взгляд. Я начинаю нервничать; ясно как день, что меня собираются женить.

Отец девушки расспрашивает меня о семье, корнях, военной службе. Я рассказываю, как отвечал за спортивную часть на базе ВВС. Потом он говорит, что владеет вместе с приятелем гольф-клубом близ Детройта. Расписывает свои поля и лужайки, и моя оценка их состояния резко возрастает.

– Джон, ты играешь в гольф? – спрашивает он.

– Нет, – отвечаю я и глазом не моргнув, – но очень хочу научиться.

Все, кажется, ясно. Мы расходимся. Я остаюсь ночевать на диване в подвальной комнате. Посреди ночи меня, притворяясь лунатичкой, посещает моя новая знакомая. Может, роскошь их дома, а может, инстинктивный страх подставы, преследующий всех агентов Бюро, или агрессивность девушки, как и всей ее семейки, меня отпугивают. На следующее утро я ухожу, поблагодарив за гостеприимство и потрясающий ужин. Кажется, шанс на богатую жизнь я упустил.

Пэм вернулась из Англии за несколько дней до Рождества 1971 года. Я решил задать ей наконец самый главный вопрос, а для этого требовалось купить кольцо с бриллиантом. В те дни у Бюро имелись контакты с продавцами практически чего угодно – магазин, где я приобрел кольцо, был крайне признателен нам за раскрытие кражи и давал агентам существенную скидку.

Но даже со скидкой самый большой бриллиант, который я мог себе позволить, не превышал весом 1,25 карата. Я прикинул, что, если положить его в бокал с шампанским, я покажусь Пэм куда более романтичным, а камень – куда более крупным, наверное карата с три. Я отвел ее в итальянский ресторан на Эйт-Майл-роуд рядом с ее домом и планировал, как только она отлучится в дамскую комнату, опустить кольцо в ее бокал.

Но она так и не отлучилась. Поэтому на следующий вечер я опять отвел ее в тот ресторан – с тем же результатом. У меня уже был богатый опыт слежки, требовавшей часами сидеть в машине и терпеть сцепив зубы, так что я искренне восхитился моей невестой. Правда, я не исключал, что это нечто вроде знака свыше – а не рановато ли мне еще жениться?

В следующий вечер был канун Рождества, и вся семья собралась в доме ее матери. Сейчас или никогда, решил я. Мы пили «Асти Спуманте», ее любимое. Наконец-то она на минутку отошла на кухню. Вернувшись, села мне на колени, мы подняли тост, и, если бы я ее не остановил, Пэм проглотила бы кольцо вместе с «Асти». Какие там три карата – она вообще не заметила кольца, пока я не ткнул в него пальцем. Вдруг это тоже был знак?

Тем не менее главным было то, что я все подготовил – как при допросах, – чтобы получить желаемый результат. Подгадал момент, когда она будет окружена членами семьи, которые меня обожали, так что у Пэм просто не оставалось другого выхода, кроме как ответить «да». Она так и сделала. Свадьбу назначили на следующий июнь.

На второй год большинство агентов-холостяков отправляли в Нью-Йорк или Чикаго, исходя из соображения, что им там будет проще, чем женатым. У меня никаких особых предпочтений не было, и я получил назначение в Милуоки – вроде бы нормальный город, хотя я никогда там не был и даже не знал толком, где он находится. Я должен был переехать в январе и обустроиться, а Пэм предстояло присоединиться ко мне после бракосочетания.

Я поселился в апартаментах Джуно-Виллидж, на Джуно-авеню, недалеко от полевого офиса Милуоки на Норт-Джексон-стрит. С тактической точки зрения это оказалось ошибкой, ведь, что бы ни случилось, ответ был один:

– Вызовите Дугласа. Он всего в трех кварталах.

Еще до моего переезда в Милуоки женщины в офисе прознали, что я не женат. В мои первые недели они сражались за возможность записывать под мою диктовку, хоть мне и нечего было особенно диктовать. Все так и крутились вокруг меня. Но спустя несколько недель, когда выяснилось, что я помолвлен, их интерес растаял, как прошлогодний снег.

Атмосфера в полевом отделении Милуоки была копией детройтской, даже более того. Моим первым ОСА там был Эд Хейс, которого все называли Шустрый Эдди. Он был вечно красным, как свекла (Хейс скончался от гипертонии вскоре после выхода в отставку), и расхаживал по офису, громко щелкая пальцами и крича:

– А ну все вон! Вон отсюда!

Я спросил:

– И куда мне идти? Я только перевелся. У меня ни машины, ни расследований.

Он выпалил в ответ:

– Мне плевать, куда ты пойдешь. Убирайся из офиса.

Я и убрался. В те дни, прогуливаясь по Висконсин-авеню или сидя в библиотеке, можно было запросто встретить нескольких агентов, бродивших там, потому что им некуда было податься. Довольно скоро я купил себе следующую машину, «Форд-Торино», у продавца, тоже кое-чем обязанного Бюро.

Наш следующий ОСА, Херб Хокси, перевелся из Литл-Рока в Арканзасе. У всех ОСА были проблемы с набором персонала, поэтому Хокси прибыл уже на взводе. Каждому полевому отделению назначалась месячная квота набора агентов и вольнонаемных.

Хокси вызвал меня к себе в кабинет и сказал, что я буду отвечать за рекрутинг. Обычно на него назначали холостых мужчин, потому что работа подразумевала разъезды по всему штату.

– Почему я? – спросил я.

– Потому что последнего пришлось срочно переводить. Хорошо еще, что не уволили.

Тот парень катался по местным старшим школам и приглашал девушек на секретарские позиции. Гувер был еще жив, и агентами женщин тогда не нанимали. Он задавал им стандартные вопросы, к которым добавлял еще кое-какие, уже от себя, в том числе: «Девственница ли вы?» Если ответ был «нет», он приглашал кандидатку на свидание. Родители школьниц начали жаловаться, и ОСА пришлось по-быстрому его перевести.

Я начал вербовать персонал по всему штату. Очень скоро я превысил квоту в четыре раза. Я считался самым успешным рекрутером в стране. Проблема состояла в том, что я был слишком хорош. Меня ни за что не перевели бы на другую должность. Когда я сказал Хербу, что больше не хочу этим заниматься, что я пришел в ФБР не для того, чтобы набирать персонал, он пригрозил отправить меня в отдел гражданских прав: разбирать жалобы на полицейские участки за жестокое обращение с подозреваемыми и заключенными или за дискриминацию меньшинств. Естественно, такая работа в Бюро тоже не пользовалась популярностью. Вот тебе и награда за перевыполнение нормы!

Поэтому я заключил сделку: согласился поддерживать высокие показатели рекрутинга, если Хокси назначит меня своим заместителем, предоставит служебную машину и рекомендует в Административную программу поддержки правоохранительных органов, которая оплатит мне продолжение высшего образования. Я понимал, что не собираюсь всю жизнь работать в поле – мне нужна была магистерская степень.

В офисе ко мне и без того относились с подозрением: всех, кто так стремился к образованию, считали отъявленными либералами. В Висконсинском университете в Милуоки, где я поступил в вечернюю магистратуру по педагогической психологии, ко мне относились не менее подозрительно – тамошние профессора отнюдь не стремились заиметь агента ФБР на своих семинарах, а у меня не хватало терпения на всякие психологические тонкости («Джон, пожалуйста, представься своему соседу по аудитории и расскажи ему, кто такой Джон Дуглас на самом деле»).

Как-то раз мы все сидели в кругу; круги в те времена пользовались большой популярностью. Внезапно я понимаю, что никто не говорит со мной. Я пытаюсь участвовать в беседе, но меня игнорируют. Наконец я просто спрашиваю:

– Ребят, в чем проблема?

Оказывается, у меня из кармана торчит ручка от металлической расчески, которую остальные принимают за антенну – вроде как я записываю семинар и транслирую его в штаб. До сих пор не устаю поражаться самомнению и паранойе этих людей!

В начале мая 1972 года Дж. Эдгар Гувер мирно скончался во сне в своем доме в Вашингтоне. Рано утром по всем отделениям разослали телетайпные сообщения. В Милуоки ОСА собрал нас, чтобы огласить новость. Хотя Гуверу было далеко за семьдесят и он возглавлял ФБР чуть ли не вечно, никому не верилось, что он когда-нибудь умрет. Теперь, когда король был мертв, мы все гадали, кто придет ему на смену. Л. Патрик Грей, заместитель генерального прокурора и преданный сторонник Никсона, был назначен исполняющим обязанности директора. Поначалу он завоевал популярность благодаря нововведениям – в частности, разрешил нанимать женщин-агентов. Но когда его политические взгляды разошлись с интересами Бюро, он быстро покатился под откос.

Несколько недель после смерти Гувера я занимался набором персонала в Грин-Бэй, и тут мне позвонила Пэм. Она сказала, что священник хочет поговорить с нами обоими перед свадьбой. Я решил, он собирается переманить меня в католицизм, чтобы получить пару очков перед своим католическим руководством. Однако Пэм – ревностная католичка, и ее растили в почитании к вере. Так что я понимаю: она всю душу из меня вытрясет, если я не подчинюсь.

Мы вдвоем приезжаем в церковь Святой Риты, но сначала она заходит к священнику одна. Это напоминает мне полицейский участок в Монтане, когда нас с приятелями развели по разным кабинетам, чтобы сверить наши истории. Наверняка они планируют стратегию моего с ним разговора. Когда меня наконец тоже приглашают, первое, что я говорю:

– Хотите вдвоем наброситься на ни в чем не повинного протестанта?

Священник молодой и дружелюбный – ему едва за тридцать. Он задает мне разные общие вопросы вроде «что такое любовь?». Я пытаюсь профилировать его, чтобы понять, существует ли конкретный правильный ответ. Чувствую себя как на экзамене на аттестат – никогда не знаешь, достаточно ли ты подготовился.

Мы обсуждаем контрацепцию, воспитание детей – все в этом роде. Потом я сам расспрашиваю его, каково это – быть священником: соблюдать целибат и не иметь собственной семьи. Священник кажется симпатичным парнем, но Пэм мне говорила, что Святая Рита – строгая традиционная церковь, и ему, наверное, со мной немного неловко, я ведь не католик. Впрочем, не знаю. Я пытаюсь сломать лед, когда он вдруг спрашивает:

– Как вы познакомились?

Моя обычная реакция на стресс – юмор; я всегда шучу, чтобы разрядить напряжение. Вот она – возможность, думаю я и не могу устоять. Я придвигаю свой стул ближе к нему.

– Видите ли, святой отец, – начинаю я, – вам ведь известно, что я – агент ФБР. Уж не знаю, что Пэм рассказывала вам о своем прошлом…

Говоря это, я постепенно придвигаюсь к нему еще ближе, глядя прямо в глаза – прием, отрепетированный на допросах. Я не хочу, чтобы он смотрел на Пэм, потому что не знаю, как она реагирует.

– Мы встретились в одном месте… называется «Гараж Джима», это такой бар, где танцуют топлес. Пэм там тоже танцевала и была ну очень хороша! А больше всего меня поразил ее танец с кисточками на сосках… она ими вертела в разные стороны! Вот честное слово – на это стоило посмотреть.

Пэм хранит мертвое молчание, видимо не зная, что сказать. Священник внимательно слушает.

– Ну вот, и она, значит, крутит этак кисточками все быстрее и быстрее, а потом внезапно одна отрывается и улетает в зал. Все за ней бросаются, я вскакиваю с места, в прыжке ловлю кисточку и возвращаю Пэм. И вот мы здесь.

От изумления у него отваливается челюсть. Он мне верит – ровно до тех пор, пока я не сдаюсь и не начинаю хохотать. Прямо как с моей выдуманной книгой в начальной школе.

– То есть все это неправда? – осторожно интересуется святой отец.

К этому моменту Пэм ломается тоже, мы хохочем и трясем головами. Уж не знаю, доволен он или разочарован.

Боб Макгонигел был моим шафером. Утро свадьбы выдалось дождливым и сырым, мне не терпелось покончить с формальностями. Я подговорил Боба позвонить Пэм в дом ее матери и спросить, не знает ли она, куда я подевался. Естественно, она отвечает нет, и Боб «признается», что прошлым вечером я не пришел ночевать. Он, мол, боится, не дал ли я заднюю. Сейчас мне трудно поверить, что у меня было такое кошмарное чувство юмора. Конечно же, Боб рассмеялся и выдал нас, но я был немного разочарован чуть ли не полным отсутствием реакции со стороны Пэм. Позднее она мне призналась, что была настолько занята приготовлениями и так боялась, что от влажности ее вьющиеся волосы встанут дыбом, что исчезновение жениха беспокоило ее меньше всего.

Когда в тот день мы с ней в церкви обменялись кольцами и священник объявил нас мужем и женой, меня сильно удивило, что у него нашлись для меня добрые слова.

– Я впервые встретился с Джоном Дугласом лишь позавчера, и он заставил меня крепко задуматься о том, как я отношусь к собственным религиозным убеждениям.

Одному богу известно, что я такого сказал, чтобы погрузить святого отца в столь глубокие раздумья, но ведь пути Его неисповедимы! В следующий раз историю про кисточки на сосках я рассказал священнику, когда Пэм в Сиэтле собралась меня соборовать. И он тоже купился.

У нас был коротенький медовый месяц в Поконосе – ванна в форме сердца, зеркала на потолке, все дела, – после чего мы поехали на Лонг-Айленд, где мои родители устроили в нашу честь праздник: мало кто из членов моей семьи смог приехать на свадьбу.

После того как мы поженились, Пэм переехала в Милуоки. Она окончила колледж и стала учительницей. Все молодые учителя начинали с должности подменного преподавателя в городских школах с плохой репутацией. Одна считалась особенно неблагополучной. Учителей там толкали и пинали, было даже несколько попыток изнасилования новоиспеченных учительниц. Я наконец избавился от обязанностей рекрутера и работал в команде оперативного реагирования – в основном на ограблениях банков. Несмотря на неминуемые опасности своей работы, я больше беспокоился за Пэм. У меня, по крайней мере, был пистолет. Однажды четверо учеников затолкали ее в пустой класс, стали лапать и приставать. Она закричала и смогла убежать, но я пришел в ярость. Хотел даже собрать еще парочку агентов, заявиться в школу и надрать ублюдкам задницы.

Моим лучшим другом в те времена был агент Джо Делькампо, работавший со мной вместе на ограблениях. Мы постоянно болтались в пекарне на Окленд-авеню, возле кампуса Висконсинского университета в Милуоки. Пекарню держала семейная пара, Дэвид и Сара Голдберг, и очень скоро мы с Джо сдружились с ними. По сути, мы стали для них как сыновья.

Бывало, мы по утрам являлись спозаранку и, не снимая кобуры с пистолетом, помогали им ставить в духовку бейглы и булки. Мы завтракали, уезжали, ловили парочку беглых преступников, отрабатывали несколько зацепок по другим делам, а потом возвращались на ланч. Мы с Джо оба тренировались в спортивном клубе Еврейского общественного центра, поэтому на Хануку и Рождество подарили Голдбергам членские карты. Постепенно другие агенты тоже стали собираться у Голдбергов, и мы закатывали там вечеринки – даже с участием ОСА и ПОСА.

Джо Делькампо был умным парнем, знал несколько языков и прекрасно стрелял. И однажды его меткость стала причиной одной из самых странных и неоднозначных ситуаций, в которых мне когда-либо приходилось принимать участие.

Как-то зимой мы с Джо допрашивали в офисе подозреваемого, когда к нам поступил звонок от полиции Милуоки: сообщение о захвате заложников. Джо весь день не спал – был на дежурстве, – но мы все равно бросаем нашего подозреваемого, чтобы он малость охолонул, и мчимся на место.

Добравшись, мы оказываемся перед домом в тюдоровском стиле и узнаем, что подозреваемый Джейкоб Коэн в бегах и обвиняется в убийстве офицера полиции в Чикаго. Он только что подстрелил спецагента Ричарда Карра, который пытался его схватить у него дома, в жилом комплексе, окруженном недавно обученной командой спецназа ФБР. Этот псих прорвался сквозь периметр спецназа, получив две пули в задницу. Схватил парнишку, сгребавшего снег, и вбежал с ним в дом. Так у него оказалось трое заложников – взрослый и двое детей. Взрослого и одного ребенка он выпустил, теперь у него только парнишка лет десяти примерно.

Естественно, все уже на грани. На улице жуткий мороз. Коэн зол как черт, тем более что у него полная задница свинца. ФБР и полиция Милуоки обвиняют друг друга. Команда спецназа в гневе, потому что это их первое крупное дело, а они упустили преступника и позволили ему прорваться сквозь периметр. ФБР в целом жаждет крови, потому что он завалил одного из наших. А полиция Чикаго, уже прознавшая, что у нас их подозреваемый, предупреждает, чтобы в него не стреляли – это право только за ними.

ОСА Герб Хокси прибывает на место и совершает еще несколько – по моему мнению – ошибок в дополнение к тому, что уже наворотили остальные. Во-первых, хватается за мегафон, отчего оказывается в позиции диктатора. Куда лучше было бы использовать телефонную связь – она дает больше гибкости, позволяя обсудить все один на один. Во-вторых, предлагает себя в заложники в обмен на мальчишку.

В общем, Хокси садится за руль фэбээровской машины. Полиция ее окружает, и машина задним ходом въезжает на стоянку перед домом. Тем временем Делькампо командует мне подсадить его на крышу дома. Вы помните – дом в тюдоровском стиле, так что скаты крыши крутые, да к тому же все обледенели, а Джо целую ночь не спал. Единственное оружие, которое у него при себе, – короткоствольный магнум 357-го калибра.

Коэн выходит из дома, обхватив рукой голову мальчишки и крепко прижимая его к себе. Детектив Бизли из Департамента полиции Милуоки выступает вперед из цепи копов и говорит:

– Джек, мы предоставляем тебе все, что ты просил. Отпусти мальчика!

Делькампо тем временем примостился на коньке крыши; полиция видит его там и понимает, что он собирается сделать.

Объект и заложник подходят ближе к машине. Повсюду снег и лед. Внезапно мальчик поскальзывается, и Коэн ослабляет хватку; Делькампо с крыши прицеливается. Памятуя о коротком стволе – из-за него пуля может отклониться выше, – он целится в шею и стреляет.

Прямое попадание – поразительная меткость – прямо по центру затылка объекта. Коэн валится на землю, но никто не может сказать, в пуле дело или в том, что мальчик при падении увлек его за собой.

Три секунды спустя вся машина изрешечена пулями. В перекрестном огне детектива Бизли ранят в ахиллово сухожилие. Мальчик ползет на четвереньках перед машиной, и та давит его – Хокси ранило осколком стекла, и он потерял управление. К счастью, мальчик пострадал несильно.

Вечером по телевизору показывают, как ответственного специального агента Герберта Хокси на каталке вывозят из реанимации; из уха у него течет кровь, и он на ходу делает короткое заявление для прессы: «Внезапно я услышал выстрелы, пули засвистели повсюду. Кажется, в меня попали, но это ничего, я в порядке…» ФБР, Господь Бог, семейные ценности, яблочные пироги – и так далее и тому подобное.

Но это еще не конец. Полицейские едва не разрывают Делькампо на куски за тот выстрел. Спецназовцы тоже возмущаются, потому что он их выставил в нелестном свете. Они обращаются к ПОСА Эду Бесту, но тот защищает Делькампо, говоря, что Джо спас ситуацию, сложившуюся по их вине.

У Коэна от тридцати до сорока входных и выходных отверстий от пуль, но он все еще жив, когда его грузят в скорую помощь. К счастью для всех заинтересованных сторон, его разыскивали живым или мертвым.

Агент Карр чудом выжил. Пуля Коэна пробила его плащ, попала в плечо, срикошетила от трахеи и застряла в легком. С тех пор Карр берег тот плащ с пулевым отверстием как зеницу ока и с гордостью носил чуть ли не ежедневно.

Мы с Делькампо составляли великолепную команду, если не считать регулярных приступов смеха, с которыми у нас никак не получалось бороться. Однажды мы были в гей-баре: пытались найти информаторов по делу о скрывающемся убийце-гомосексуалисте. В баре темно, нашим глазам требуется время, чтобы адаптироваться. Внезапно мы понимаем, что все взгляды устремлены на нас, и начинаем спорить, кто из нас им больше понравился. Потом видим над баром вывеску: «Тяжелого парня найти хорошо» – и разражаемся гомерическим хохотом, как двое придурков.

Мы были готовы посмеяться в любой ситуации. Как-то расхохотались, разговаривая со стариком в инвалидной коляске, пациентом дома престарелых, а в другой раз – допрашивая элегантного бизнесмена средних лет, у которого парик сполз на лоб. Особого повода нам с Джо не требовалось. Это может показаться глупостью, но в действительности способность везде находить что-нибудь забавное – ценный талант. Когда постоянно видишь убийства и трупы, особенно детские, разговариваешь с сотнями, если не тысячами, жертв и их семьями, когда кажется, что ты уже повидал все самое страшное, что одни человеческие существа творят с другими, очень полезно уметь посмеяться над какой-нибудь ерундой. В противном случае можно сойти с ума.

В отличие от большинства парней, поступающих на работу в правоохранительные органы, я никогда не был фанатом оружия, но еще со времен службы в ВВС хорошо стрелял, вот и решил, что может быть интересно какое-то время поработать в спецназе. Свое подразделение было в каждом полевом офисе ФБР. Работа была с частичной занятостью; пятерых членов команды вызывали в случае необходимости. Меня назначили снайпером – тем, кто размещается подальше и стреляет с расстояния. У остальных ребят в команде был боевой опыт – они служили кто в рейнджерах[10], кто в зеленых беретах[11], – я же учил плавать жен и детей пилотов. Командир Дэвид Коль со временем стал заместителем начальника Куантико – он-то и предложил мне возглавить отдел содействия расследованиям.

В одном деле – попроще выверта Джейкоба Коэна – преступник ограбил банк, устроил с полицией погоню и заперся в складском помещении. Вызвали нас. Он на складе сначала разделся, потом оделся снова. Вел себя как настоящий сумасшедший. Потребовал доставить к нему жену – требование было исполнено.

Спустя годы, когда мы уже хорошо исследовали такой тип личности, стало ясно, что делать этого не следует – нельзя удовлетворять подобные требования, потому что человек, которого преступник хочет увидеть, обычно и является корнем его проблемы. Вы подвергаете этого человека большой опасности, практически делая жертвой убийства с последующим суицидом.

К счастью, в данном случае жену не впустили на склад, но позволили переговорить с ним по телефону. И конечно же, как только он повесил трубку, сразу прострелил себе башку из дробовика.

Мы все несколько часов ждали на позициях, и внезапно все закончилось. Однако от такого стресса быстро не оправишься, и в дело часто идет черный юмор.

– И стоило ему утруждаться? – спросил один из ребят. – У нас же Дуглас, глаз-алмаз, он бы за него все сделал.

Я пробыл в Милуоки чуть больше пяти лет. Со временем мы с Пэм переехали из квартиры на Джуно-авеню в таунхаус на Браун-Дир-роуд, подальше от офиса, на северной окраине города. Большую часть службы я занимался ограблениями банков и получил немало благодарностей за раскрытие дел. Я понял, что наиболее эффективен в поиске почерка преступника, связывающего вместе несколько преступлений, – этот фактор стал впоследствии краеугольным камнем наших исследований серийных убийц.

Единственный серьезный промах я допустил, когда Джерри Хоган сменил Херба Хокси на должности ОСА. Никаких особых преимуществ эта должность не давала, но ОСА полагался служебный автомобиль, и Хоган очень гордился своим новехоньким изумрудно-зеленым «Фордом-Лимитед». Однажды мне понадобилась машина для одного задания, а свободных не нашлось. Хоган был на совещании, и я спросил ПОСА Артура Фултона, можно ли взять «Форд». Тот неохотно разрешил.

Следующее, что я помню, – как Джерри вызывает меня к себе в кабинет и начинает орать: я, мол, взял его машину, испачкал и – самое худшее – проколол шину. Я этого даже не заметил. Впоследствии мы с Джерри поладили, и теперь, когда он на меня орет, я только смеюсь. В общем, тот случай был просто недоразумением.

Позднее в тот день Рей Берн, старший в моей команде, мне сказал:

– Знаешь, Джон, Джерри Хогану ты нравишься, но он хочет преподать тебе урок. Тебя назначают в индейскую резервацию.

То были дни инцидента в Ваундед-Ни и начала борьбы за права коренного населения Америки. В резервациях нас ненавидели ничуть не меньше, чем в гетто Детройта. Правительство обращалось с индейцами просто ужасно. Когда я впервые прибыл в резервацию Меномини в Грин-Бэй, то был поражен бедностью, грязью и убожеством, в которых были вынуждены обитать эти люди. Их полностью лишили собственной культуры, а с ней как будто и души. В основном в результате плачевных условий проживания, а также равнодушия и враждебности со стороны правительства во многих резервациях распространились алкоголизм, домашнее насилие, побои и убийства. Но из-за всеобщего недоверия к государственным властям агенту ФБР не стоило рассчитывать на сотрудничество со стороны свидетелей.

Местное Агентство по делам коренного населения оказалось полностью бесполезным. Даже члены семей жертв не желали участвовать в расследованиях из страха, что их сочтут коллаборантами, перешедшими на вражескую сторону. Иногда к моменту, когда мы узнавали об убийстве и приезжали на место преступления, тело лежало там уже несколько дней и кишело личинками насекомых.

Я провел в резервации немногим больше месяца и расследовал за это время по меньшей мере шесть убийств. Мне было очень жаль этих людей, я сильно переживал, но, по крайней мере, у меня была возможность возвращаться ночевать домой. Никогда раньше я не сталкивался с народом, которому приходилось ежедневно преодолевать столько тягот. Несмотря на плачевность ситуации, тот период в Меномини стал для меня первым «марафоном» по расследованию убийств, подарив мне хоть и печальный, но очень ценный опыт.

Вне всяких вопросов, лучшим, что случилось во время моего пребывания в Милуоки, было рождение нашего первого ребенка, Эрики, в ноябре 1975-го. Мы собирались отпраздновать День благодарения в местном кантри-клубе с друзьями Сэмом и Эстер Раскин, когда у Пэм начались схватки. Эрика родилась на следующий день.

Я задерживался на работе, расследуя ограбления банков, заканчивал учебу в университете, а высыпаться с младенцем в доме не получалось. И все равно львиная доля нагрузки легла на плечи Пэм. Став отцом, я почувствовал гораздо большую ответственность за семью; здорово было смотреть, как Эрика растет. К счастью для нас всех, я тогда еще не начал работать над похищениями и убийствами детей, в противном случае, если бы остановился и подумал о том, что творится вокруг, вряд ли адаптировался бы к роли отца с такой легкостью. К моменту, когда в 1980-м родился наш второй ребенок, Лорен, я уже погрузился в эти расследования с головой.

Отцовство, думается, подтолкнуло меня и к тому, чтобы активнее исследовать свой потенциал. Я знал, что не собираюсь работать в поле на протяжении всей своей карьеры. Джерри Хоган советовал мне прослужить в полевом отделении лет десять, прежде чем переводиться куда-нибудь еще; тогда я имел бы достаточно опыта, чтобы претендовать на должность ПОСА, а там и ОСА, после чего мог бы добраться и до Главного управления. Но с ребенком, и, надеялся я, не единственным, жизнь полевого агента и переводы из офиса в офис меня больше не привлекали.

Шло время, и мои карьерные интересы эволюционировали. Снайперская подготовка и командные тренировки спецназа потеряли для меня свое очарование. С моим бэкграундом и интересом к психологии – к тому времени я получил магистерскую степень – я приходил к выводу, что самое сложное в нашей работе – не доводить ситуацию до стрельбы. ОСА рекомендовал меня для прохождения в Академии ФБР в Куантико двухнедельного курса по переговорам с преступниками, удерживающими заложников, который пока читался только два года.

Там под руководством таких легендарных агентов, как Говард Тетен и Пэт Маллэни, я впервые столкнулся с тем, что ныне называется наукой о поведении. И это изменило мою карьеру.