Охотник за разумом. Особый отдел ФБР по расследованию серийных убийств

Глава 18 Битва психотерапевтов

Какой человек мог сделать такое?

Во время нашего исследования серийных убийц мы с Бобом Ресслером как-то приехали в Джолиет, Иллинойс, где опрашивали Ричарда Спека. Вечером я сидел у себя в номере отеля и смотрел новости по CBS: там показывали интервью Дэна Разера с другим убийцей, Томасом Вандой, тоже сидевшим в тюрьме Джолиета. Ванду посадили за убийство женщины – он нанес ей множество ножевых ранений. Большую часть жизни Ванда кочевал из одной психлечебницы в другую и каждый раз, когда его «вылечивали» и отпускали на свободу, совершал новое преступление. До убийства, за которое он сидел сейчас, он однажды уже убивал.

Я позвонил Ресслеру и сказал, что мы должны побеседовать с ним, пока не уехали. Из телевизионного интервью мне стало ясно, что Ванда – полностью неадекватный тип. С тем же успехом, что и убийцей, он мог стать поджигателем либо, будь у него навык, подрывником.

На следующий день мы вернулись в тюрьму, и Ванда согласился с нами поговорить. Ему было любопытно, чем мы занимаемся, да и посетителей к нему приходило немного. Перед интервью мы как следует изучили материалы его дела.

Ванда был белый, ростом 179 сантиметров, около двадцати пяти лет. Он казался мягким, незлобивым и много улыбался. Но, даже улыбаясь, выглядел подозрительно: его глаза бегали туда-сюда, он нервно подергивался и потирал руки. К такому человеку не захочется поворачиваться спиной. Первое, что он захотел узнать: как, по моему мнению, он смотрелся по телику. Когда я ответил, что хорошо, он рассмеялся и немного расслабился. Среди прочего он сообщил нам, что в тюрьме вступил в группу изучения Библии и считает, группа очень ему помогла. Возможно, так и было. Но я повидал немало заключенных, вступавших в религиозные группы, когда приближалось заседание совета по условно-досрочному освобождению, в надежде выйти из тюрьмы.

Вы можете возразить, что этому человеку следовало находиться не в тюрьме, а в психиатрической лечебнице строгого режима, но я сходил повидаться со штатным психиатром, который его лечил, – спросить, как у Ванды дела.

Психиатр, мужчина лет пятидесяти, отвечал в позитивном ключе: мол, Ванда «отлично реагирует на медикаментозное лечение и психотерапию». Он упомянул и группу изучения Библии в качестве примера, а также добавил, что Ванда может рассчитывать на УДО, если прогресс в лечении сохранится.

Я спросил его, знает ли он, что Ванда натворил.

– Нет, и не хочу знать, – ответил он. – У меня нет времени изучать дела всех, кого я лечу.

Кроме того, заявил психиатр, ему не хотелось бы, чтобы это оказало влияние на его отношения с пациентом.

– Ладно, док, тогда я вам скажу, что сделал Томас Ванда, – вмешался я. Несмотря на его протесты, я поведал, как этот асоциальный, замкнутый тип вступил в церковный кружок, а после собрания, когда все разошлись, предложил секс девушке, у которой проходила встреча. Она отказала, и Ванда воспринял отказ не очень хорошо: парни вроде него почти всегда так реагируют. Он повалил ее на пол, сбегал на кухню, притащил нож и нанес ей множественные ранения. Потом, пока она лежала, истекая кровью, на полу, сунул ей член в открытую рану на животе и кончил.

Должен сказать, это кажется мне невероятным. Она лежит как тряпичная кукла. Ее тело теплое, кровь хлещет во все стороны, он сам наверняка в крови. Он никак не мог увидеть в ней неживой предмет. Тем не менее он сумел добиться эрекции и эякулировать. Теперь вы понимаете, почему я настаиваю, что это было преступление гнева, а не сексуальное. У него в голове был не секс, а гнев и ярость.

Именно поэтому, кстати, не имеет смысла кастрировать серийных насильников, сколь бы привлекательной эта идея ни казалась многим из нас. Проблема в том, что кастрация их не остановит – ни физически, ни эмоционально. Изнасилование – совершенно точно преступление гнева. Можно отрезать насильнику яйца, но разгневанный мужчина никуда не денется.

Я закончил свою историю о Ванде.

– Вы отвратительны, Дуглас! – вскричал психиатр. – Убирайтесь из моего кабинета!

– Отвратителен? – возразил я. – Да вы же будете принимать решение, рекомендовать ли Томаса Ванду для УДО, и при этом вам даже неизвестно, с кем вы имеете дело! Как вы можете понять всех этих заключенных, если не удосужились посмотреть фотографии с мест преступлений или материалы дел, изучить протоколы вскрытий? Вы знаете, как было совершено преступление? Знаете, было оно запланированным или нет? Понимаете, какое поведение привело к нему? Знаете, как он сбежал с места преступления? Знаете, пытался ли он избежать наказания? Придумывал ли алиби? Да как, черт возьми, вы вообще можете знать, опасен он или нет?

Он не ответил, и я не думаю, что в тот день у меня появился еще один новообращенный, но в том, что мы делаем, я остался полностью уверен. Это основа работы моего отдела. Дилемма, как я уже неоднократно упоминал, в том, что психотерапия базируется в первую очередь на наблюдениях пациента за самим собой. В нормальных обстоятельствах, приходя к психотерапевту, он искренне заинтересован в том, чтобы докопаться до своих истинных мыслей и чувств. Осужденный, нацеленный на УДО, искренне заинтересован только в том, чтобы сказать терапевту, что он хочет услышать. И если терапевт принимает его слова за чистую монету, не сопоставляя их с прочей информацией о пациенте, это может стать полным провалом. Эд Кемпер и Монте Рисселл – в числе многих других – продолжали убивать, когда проходили психотерапию, и обоих не разоблачили. Собственно, их терапевты считали, что они «поправляются».

Проблема, на мой взгляд, в том, что университеты выпускают множество юных психиатров, психологов и социальных работников с идеалистическими убеждениями, внушенными в аудиториях, что они могут что-то по-настоящему изменить. Потом они сталкиваются с этими парнями в тюрьме и хотят верить, что меняют их. Зачастую они не понимают, что, пока они оценивают осужденных, те в действительности оценивают их, а в этом деле преступники – настоящие эксперты! Осужденный очень быстро понимает, насколько хорошо учился его доктор, и начинает внушать ему, что и преступление совершил не особо серьезное, и жертва не сильно-то пострадала. Очень немногие преступники раскрывают подробности своих преступлений тем, кто не знает их и так. Вот почему для наших тюремных интервью так важна была тщательная подготовка.

Как и психиатр Томаса Ванды, многие представители помогающих профессий не хотят оказаться жертвами предубежденности, узнав отвратительные детали преступлений, совершенных их подопечными. Но на своих лекциях я всегда говорю: хотите понять Пикассо – изучите его картины. Если вы хотите понять личность преступника, изучите его преступление.

Разница тут следующая. В психиатрии отталкиваются от особенностей личности и рассматривают поведение через их призму. Мы с моими людьми отталкиваемся от поведения и по нему судим о личности.

Естественно, на вопрос об ответственности преступника существует несколько взглядов. Доктор Стэнтон Саменоу, психолог, в сотрудничестве с ныне покойным психиатром доктором Сэмюэлем Йохельсоном написал новаторское исследование о преступном поведении, работая совместно в госпитале Святой Елизаветы в Вашингтоне, округ Колумбия. После многих лет самостоятельных исследований, развеявших его изначальные убеждения, Саменоу пришел к выводу, изложенному в его убедительной и познавательной книге «В голове убийцы»: «Преступники ведут себя не так, как законопослушные граждане». Криминальное поведение, считает Саменоу, обусловливается не психической болезнью, а свойствами характера.

Доктор Парк Дитц, часто сотрудничающий с нами, как-то сказал: «Ни один из серийных убийц, которых мне довелось изучать или обследовать, не был невменяемым по юридическим критериям, но и нормальным не был тоже. Все это люди с психическими расстройствами. Но, несмотря на свои психические расстройства, выражающиеся в сексуальной сфере и особенностях характера, эти люди знали, что делают, могли отличать добро от зла и все равно совершали преступления».

Здесь важно помнить, что невменяемость – юридический, а не медицинский термин. Он не означает, что какой-то человек «болен». Речь о том, может ли этот человек отвечать за свои действия.

Теперь: если вы считаете людей вроде Томаса Ванды невменяемыми – ради бога. Такое мнение тоже имеет право на существование. Но по тщательном изучении вопроса, я полагаю, мы все должны признать: то, чем страдают такие Томасы Ванды, неизлечимо. Если мы с этим согласимся, то не станем выпускать их на свободу так быстро, чтобы они снова брались за старое. Вы же помните: то убийство было у него не первым.

В последнее время концепция недееспособности широко обсуждается, но вопрос этот не нов. Он восходит к истокам англо-американской юриспруденции, в том числе к труду Уильяма Лэмбарда «Иринарх, или О долге мировых судей», написанному еще в XVI веке.

О невменяемости как смягчающем обстоятельстве в уголовном преследовании впервые упоминается в правиле Макнотена 1843 года. Дэниел Макнотен покушался на премьер-министра Британии сэра Роберта Пиля, однако сумел лишь подстрелить его личного секретаря. Пиль, между прочим, создал лондонскую полицию – в его честь английских полицейских до сих пор называют бобби.

Суд оправдал Макнотена, что спровоцировало взрыв общественного возмущения. В какой-то момент оно выросло настолько, что верховного судью вызвали для разбирательства в палату лордов. По правилу Макнотена, обвиняемый признавался невиновным в том случае, если психическое состояние не позволяло ему отдавать себе отчет в своих действиях, осознавать их противозаконность, природу и степень тяжести; иными словами, если он не понимал, что хорошо, а что плохо.

Юридическая концепция невменяемости эволюционировала со временем в понятие «состояние аффекта», согласно которому обвиняемый признается невиновным, если из-за психического расстройства не может контролировать свои действия или не соотносит их с законом.

В 1954 году данное понятие кардинально пересмотрел судья апелляционного суда США Дэвид Бэзилон. В постановлении «Дарем против США» он заключил, что обвиняемый не несет уголовной ответственности, если его преступление признано следствием психического заболевания или умственного дефекта и если бы он не совершил преступления без оного.

Правило Дарема звучало довольно расплывчато и оставляло немало пространства для юридического маневра. Там не уточнялась разница между правомерным и неправомерным, поэтому у сотрудников правоохранительных органов, судей и прокуроров оно одобрения не снискало. В 1972-м по другому постановлению апелляционного суда, так называемому делу «США против Браунера», от него отказались в пользу правила Американского института права (АИП), основанного на предложенном АИП в 1962 году проекте уголовного кодекса. Правило АИП отталкивалось от концепции невменяемости, заложенной в правиле Макнотена: когда умственный дефект не позволяет обвиняемому адекватно оценивать законность своих действий или приводить их в соответствие с законом. Со временем правило АИП стало применяться в судах все чаще.

На мой взгляд, вместо бесконечных дискуссий – неизбежно скатывающихся к рассуждениям о том, сколько ангелов может танцевать на булавочной головке, – лучше обратить внимание на другую базовую концепцию, а именно степень опасности.

Примером классической конфронтации в бесконечной битве психиатров является процесс Артура Дж. Шоукросса в Рочестере, Нью-Йорк, в 1990 году. Шоукросс обвинялся в череде убийств местных проституток и бездомных, тела которых впоследствии находили в лесах близ ущелья реки Дженеси. Убийства продолжались около года. Последние трупы были еще и посмертно изувечены.

Составив подробный – и, как выяснилось позже, весьма точный – профиль, Грег Маккрэри изучил эволюцию поведения НС. Когда полицейские нашли изуродованный труп, Грег понял, что убийца возвращается к выброшенным телам жертв, чтобы провести еще немного времени со своей добычей. Он предложил полиции прочесать леса в поисках трупа еще одной женщины, считавшейся пропавшей, и, если таковой найдется, установить за локацией тайное наблюдение. Грег был уверен, что так они поймают убийцу.

После нескольких дней поисков с воздуха полиция штата Нью-Йорк действительно обнаружила труп в Салмон-Крик, близ шоссе 31. Одновременно инспектор Джон Маккэфри заметил мужчину в машине, припаркованной на низком мостике над ручьем. Мужчину задержали – им оказался Артур Шоукросс.

На допросе, который проводила команда под руководством Денниса Блиса из полиции штата и Леонарда Борьелло из Департамента полиции Рочестера, Шоукросс сознался в совершенных преступлениях. Ключевым вопросом на его широко освещавшемся процессе за десять убийств была вменяемость преступника в момент убийств.

Защита пригласила доктора Дороти Льюис, известного психиатра из госпиталя Бельвью в Нью-Йорке, занимавшуюся влиянием на психику насилия, пережитого в детстве. Льюис была убеждена, что преступное поведение в основном, если не целиком и полностью, является результатом сочетанного воздействия насилия в детстве и травмы либо какого-то физического или органического заболевания: эпилепсии или опухоли, злокачественной или доброкачественной. В ее пользу говорил случай Чарльза Уитмена, двадцатипятилетнего студента-инженера, который в 1966 году забрался на вершину часовой башни в Техасском университете в Остине и открыл огонь по людям внизу. Прежде чем полиция спустя девятнадцать минут окружила башню и застрелила Уитмена, было убито шестнадцать человек и еще тридцать ранено. Ранее Уитмен жаловался на приступы гнева и желание убивать. Вскрытие показало, что у него была опухоль в височной доле мозга.

Являлась ли эта опухоль причиной преступного поведения Уитмена? Этого мы не знаем. Но Льюис хотела убедить присяжных, что в результате небольшой кисты в височной доле, выявленной у Шоукросса на МРТ, некоей формы эпилепсии, которую она называла «судорожными припадками», посттравматического стресса после Вьетнама и насилия, физического и сексуального, пережитого, по его словам, в детстве от рук матери, Артур Шоукросс не отвечал за свои жестокие насильственные действия. Собственно, доктор Льюис утверждала, что он находился в «состоянии помрачения», когда убивал тех женщин, и почти ничего не помнил об убийствах.

Одной из проблем в ее рассуждениях было то, что спустя недели и даже месяцы после убийств Шоукросс рассказывал о них Борьелло и Блису в мельчайших деталях. В нескольких случаях он указал полиции места, где оставил трупы, которые сами полицейские найти не смогли. Вероятно, ему это удалось, потому что он неоднократно фантазировал о каждом из них – столько раз, что воспоминания у него в голове были очень даже свежи.

Он предпринимал действия для уничтожения улик с целью избежать поимки. После ареста написал вполне осмысленное письмо своей девушке (кстати, жена у него тоже была), где выражал надежду, что его признают невменяемым и отправят в психиатрический госпиталь – отбывать срок там куда легче, чем в тюрьме.

Шоукросс рассуждал об этом не понаслышке. Его проблемы с законом начались в 1969-м, когда он был признан виновным в краже и поджоге в Уотертауне, к северу от Сиракьюса. Менее года спустя он снова оказался под арестом и признался, что задушил мальчика и девочку, а последнюю еще и подверг сексуальному насилию. За эти два преступления Шоукросса приговорили к двадцати пяти годам тюрьмы. Через пятнадцать лет он вышел по УДО. Вот почему – как вы помните из предыдущих глав – в профиль, составленный Грегом Маккрэри, вкралась ошибка: Шоукросс «отстал в развитии» на пятнадцать лет из-за отсидки.

Теперь по порядку. Во-первых, если вы спросите меня или любого из тысяч копов, прокуроров и федеральных агентов, с которыми я работал за всю мою карьеру, они в один голос скажут вам, что двадцать пять лет за убийство двоих детей – это смехотворный приговор. Во-вторых, если его выпустили на свободу, тому могло быть только два объяснения.

Первое: несмотря на его тяжелое детство, неблагополучную семью, перенесенное – якобы – насилие, отсутствие образования, совершенные преступления и все прочее, тюремная жизнь оказалась таким окрыляющим, духоподъемным, вдохновляющим и исцеляющим опытом, что Шоукросс прозрел, осознал свои ошибки и благодаря положительному влиянию отсидки решил начать с чистого листа и стать образцовым, законопослушным гражданином с этого момента и навсегда.

Так себе объяснение? Тогда попробуем другое: жизнь в тюрьме была такой жуткой, неприятной и мучительной, гнетущей во всех смыслах, что, несмотря на свою биографию и навязчивое стремление насиловать и убивать детей, ему настолько не хотелось туда возвращаться, что он решил побороть себя, лишь бы снова не сесть.

Согласен, тоже неубедительно. Но если оба объяснения не годятся, какого черта вы выпускаете такого вот человека и думаете, что он больше не убьет?

Конечно, некоторые типы преступников более склонны к рецидиву, чем другие. Но в случае с жестокими серийными убийцами я согласен с доктором Парком Дитцем, утверждающим: «Сложно представить себе обстоятельства, при которых их можно было бы снова выпустить на свободу». Эд Кемпер, бывший куда умнее и осознаннее, чем большинство убийц, с которыми мне выдалось пообщаться, честно признавал, что выпускать его нельзя.

Слишком уж много можно вспомнить страшных примеров. Ричард Маркетт, которого я опрашивал, двадцатилетним юнцом в Орегоне начал с хулиганства, попыток изнасилования, нападений и побоев, а закончил изнасилованием, убийством и расчленением трупа после неудачного сексуального опыта с женщиной, которую подцепил в баре в Портленде. Он сбежал из штата, попал в список самых разыскиваемых преступников ФБР и был арестован в Калифорнии. Его осудили за убийство первой степени и приговорили к пожизненному заключению. Выйдя условно-досрочно через двенадцать лет, он убил и расчленил еще двух женщин, прежде чем его поймали. Каким образом, во имя всего святого, люди в совете по УДО решили, что он больше не представляет опасности?

Я не могу говорить от лица всего ФБР, Департамента юстиции или еще кого-то, но от себя скажу, что предпочту держать убийцу в тюрьме вне зависимости от того, готов он снова убивать или нет, чем рисковать жизнью невинных мужчин, женщин и детей в случае его освобождения.

Типично американская черта – считать, что все обязательно наладится, все можно исправить, человек способен добиться всего, чего захочет. Но мое отношение к идее реабилитации определенных типов преступников с каждым годом становится все более пессимистичным. Да, в детстве многие из них прошли через ужасные вещи. Но это не обязательно означает, что со временем они исправятся. И хотя судьям, адвокатам и психиатрам хотелось бы верить в обратное, хорошее поведение в тюрьме отнюдь не гарантирует приемлемого поведения во внешнем мире.

Шоукросс практически во всех смыслах был образцовым заключенным. Вел себя тихо, больше помалкивал, делал, что ему велели, и никого не трогал. Но мы с коллегами давно поняли – и с тех пор отчаянно пытаемся донести это до службы исполнения наказаний и тюремных психологов, – что опасность преступника обусловливается ситуацией. Если поместить такого человека в упорядоченную среду, где перед ним не стоит выбор, он, может, и будет держать себя в руках. Но верните его туда, где он раньше совершал преступления, и его поведение может перемениться в мгновение ока.

Возьмем, к примеру, Джека Генри Эббота, убийцу, написавшего «Во чреве зверя» – трогательные и пронзительные мемуары о жизни в тюрьме. Признав за ним исключительный литературный талант и веря, что человека столь тонкого и склонного к рефлексии можно исправить, такие светила литературы, как сам Норман Мейлер, выступили за досрочное освобождение Эббота. Об Эбботе говорил весь Нью-Йорк. Но спустя несколько месяцев после выхода на свободу тот поругался с официантом в Гринвич-Виллидже и убил его.

Как Эл Брантли, бывший инструктор поведенческого отдела, а ныне сотрудник отдела содействия расследованиям, выразился в одной из своих лекций в Национальной академии, «лучшим предиктором будущего поведения – или будущих проявлений насилия – является прошлое».

Никому не придет в голову сравнивать Артура Шоукросса с таким талантом и светлой головой, как Джек Генри Эббот. Однако он тоже сумел убедить совет по УДО, что его следует выпустить. Выйдя на свободу, Шоукросс сначала поселился в Бингемтоне, но возмущенные местные жители вынудили его через два месяца уехать. Он перебрался в более крупный и густонаселенный Рочестер, где устроился в кулинарию готовить салаты. Год спустя он снова начал убивать – жертв другого типа, но таких же уязвимых.

Обследуя Шоукросса, Дороти Льюис несколько раз подвергала его гипнозу, в ходе которого он «регрессировал» во времена своего детства и припоминал такие эпизоды, как изнасилование ручкой метлы в анальное отверстие, которому его подвергла мать. Во время таких сессий он «становился» другими людьми, в том числе своей матерью, – сцена, отчасти напоминающая «Психо». (Мать Шоукросса, однако, отрицала насилие над сыном и настаивала, что он лжет.)

В своих исследованиях, проведенных в Бельвью, Льюис зафиксировала убедительные случаи расщепления личности у детей, подвергшихся насилию. Ее пациенты были слишком маленькими, чтобы такое изобразить. Но, как показала Льюис, эти редкие расстройства множественной личности начинались в раннем детстве – зачастую до освоения речи. У взрослых же диссоциативные расстройства возникают почему-то, только когда им грозит суд за убийство. А до того на них нет и намека. Кеннет Бьянки, один из Хиллсайдских душителей, орудовавших в Лос-Анджелесе в 1970-х, после ареста заявил, что у него раздвоение личности. Ту же тактику использовал Джон Уэйн Гейси[19].

(Я частенько шучу, что если мы имеем дело с преступником, у которого несколько личностей, то невиновных надо отпустить – пусть останется только виновная.)

На процесс Шоукросса ведущий обвинитель Чарльз Сирагуза, проделавший великолепную работу, вызвал Парка Дитца для представления другой стороны. Дитц обследовал Шоукросса так же тщательно, как Льюис, и Шоукросс поведал ему немало деталей об убийствах. Хотя Дитц не брался с точностью сказать, правдивы ли его истории о насилии в детстве, он считал, что это по меньшей мере вероятно. Тем не менее он пришел к выводу, что Шоукросс не находился во власти галлюцинаций, не страдал от приступов временного помрачения и не утратил памяти. Он не выявил корреляции между его поведением и какими-либо органическими неврологическими феноменами и заключил, что, каковы бы ни были психические или эмоциональные проблемы Артура Шоукросса, тот отличал добро от зла и мог сделать выбор, убивать или нет. И по меньшей мере в десяти случаях – возможно, и больше – выбрал убить.

Когда Лен Борьелло спросил Шоукросса, почему он убил этих женщин, тот ответил просто:

– Делал свое дело.

Настоящие сумасшедшие – люди, утратившие связь с реальностью, – очень редко совершают серьезные преступления. А когда совершают, то обычно бывают столь дезорганизованы и так мало усилий прилагают к тому, чтобы их не поймали, что очень быстро оказываются под арестом. Ричард Трентон Чейз, убивавший женщин в убеждении, что ему нужна их кровь, чтобы оставаться в живых, был сумасшедшим. Если он не мог добраться до человеческой крови, то использовал другую – какая попадется. Когда Чейза заперли в психиатрическом госпитале, он продолжал ловить кроликов, пускать им кровь и колоть ее себе в руку. Он ловил птичек, отрывал им головы и пил их кровь. Вот это настоящее безумие. Но чтобы совершить десять убийств и остаться непойманным, надо быть куда изворотливее. Не делайте ошибку – не путайте психопата с сумасшедшим.

На процессе Шоукросс сидел замерший, неподвижный – как в кататонии, – чтобы произвести впечатление на присяжных. Он изображал транс и делал вид, будто не понимает, что происходит вокруг. Однако полицейские и приставы, охранявшие и сопровождавшие его, говорили, что, как только его выводили из зала суда, Шоукросс сразу же расслаблялся, становился разговорчивым и даже шутил. Он понимал, что на карту поставлена стратегия его защиты и он должен прикидываться невменяемым.

Одним из самых сообразительных, ловких и, должен признаться, обаятельных преступников, которых мне пришлось изучать и опрашивать, был Гэри Трэпнелл. Большую часть взрослой жизни он кочевал со свободы за решетку и обратно, а однажды даже умудрился убедить одну девушку раздобыть вертолет, приземлиться на нем в тюремном дворе и увезти его. Во время одного из своих знаменитых преступлений – угона самолета в начале 1970-х – Трэпнелл сидел в кабине пилота, еще на земле, и обсуждал условия своего бегства. Посреди переговоров он поднял вверх кулак и выкрикнул:

– Свободу Анджеле Дэвис!

– Свободу Анджеле Дэвис? Что за «свободу Анджеле Дэвис»?

Его требование стало шоком для большинства сотрудников правоохранительных органов, работавших над тем делом. В прошлом Трэпнелла не было ничего, указывающего хоть на малейшую связь с радикальными воззрениями молодой чернокожей преподавательницы из Калифорнии. Он вообще не интересовался политикой, а теперь – нате вам! – хотел, чтобы Анджелу Дэвис освободили из тюрьмы. Наверняка парень съехал с катушек. Это было единственным логическим объяснением.

Позднее, когда он уже сдался и был осужден, я опрашивал его в федеральной тюрьме в Мэрионе, Иллинойс, и задал вопрос о том требовании.

Он ответил что-то вроде: «Когда стало ясно, что сбежать не получится, я подумал: в тюрьме мне придется несладко. Ну и решил: если показать большим черным парням, что я – политзаключенный, можно будет чуть меньше бояться за свою задницу в душевой».

Трэпнелл не только пребывал в здравом рассудке, но еще и планировал наперед – полная противоположность сумасшествию. Мало того, он даже написал мемуары под названием «Лис тоже сумасшедший». Эта крупица информации позволила нам значительно усовершенствовать стратегию переговоров. Если преступник выдвигает какое-то совершенно безумное требование, это означает, что у себя в голове он уже признал, что поимки не избежать, и переговорщик может действовать соответственно.

Трэпнелл сказал кое-что еще, показавшееся мне очень, очень интересным. Он заявил, что, если я ему дам текущее издание ДСР, «Диагностического и статистического руководства по психическим заболеваниям», и ткну пальцем в любое указанное там заболевание, на следующий день он убедит какого угодно психиатра, что страдает от этого самого заболевания. Конечно, Трэпнелл был куда сообразительнее Шоукросса. Тем не менее тот прекрасно понимал, что, претендуя на УДО, лучше бы убедить мозгоправа, что ты полностью исцелился и нисколько не интересуешься растлением маленьких мальчиков, а чтобы присяжные признали тебя невменяемым, стоит изобразить перед ними кататонический ступор.

Долгое время правоохранительные органы полагались на ДСР в определении того, что является серьезным психическим расстройством, а что нет. Но большинство из нас считали это руководство не подходящим для своей деятельности. Вот почему мы приняли решение разработать «Руководство по классификации преступлений» (РКП), опубликованное в 1992 году. В основу этой книги легла моя докторская диссертация. Ресслер, Энн Берджесс и ее муж Аллен, профессор менеджмента из Бостона, стали моими соавторами. Свой вклад внесли и другие сотрудники отдела содействия расследованиям, включая Грега Купера, Роя Хейзелвуда, Кена Лэннинга, Грега Маккрэри, Джуда Рея, Пита Смерика и Джима Райта.

В РКП мы постарались организовать и классифицировать тяжкие преступления по их поведенческим характеристикам и объяснить их с точки зрения, недоступной для классического психологического подхода ДСР. Например, в ДСР вы не найдете сценария убийства, в котором обвиняли О. Дж. Симпсона. А в РКП он есть. В целом мы постарались отделить зерна от плевел в том, что касается поведенческих паттернов, и помочь следователям и правоохранительному сообществу разобраться, какие из них принимать в расчет, а какие нет.

Естественно, подсудимые и их адвокаты сошлются на что угодно, лишь бы избежать ответственности за свои поступки. В составленном командой защиты Шоукросса длинном списке факторов, сделавших его невменяемым, было посттравматическое стрессовое расстройство (ПТСР) после Вьетнама – однако разбирательство показало, что Шоукросс даже не участвовал в боях. Собственно, этот прием был не нов; его неоднократно использовали ранее. Дуэйн Сэмплз, вскрывший животы двум женщинам в Сильвертоне, Орегон, ночью 9 декабря 1975 года, тоже ссылался на ПТСР в рамках защиты. Из двух его жертв одна осталась в живых, но я видел фотографии с места преступления. Обе выглядели как трупы после вскрытия. Роберт Ресслер установил, что Сэмплз тоже не видел боев, несмотря на его заявления. Зато за день до нападения он написал длинное письмо о своей давней фантазии вскрыть и выпотрошить красивую обнаженную женщину.

В 1981 году Ресслер ездил в Орегон помочь обвинению объяснить, почему губернатору не стоит разрешать выпустить Сэмплза по УДО. Его аргументы сработали, хотя десять лет спустя Сэмплза все же освободили.

Был ли Сэмплз невменяем? Может, он впал во временное помешательство, когда резал тех двух женщин? Естественной тенденцией будет считать, что любой, кто совершает столь жуткие, извращенные преступления, просто-напросто «больной». И я не стану с этим спорить. Вопрос в том, сознавал ли он, что поступает плохо. И сделал ли выбор в пользу этого «плохо»? Вот что я считаю наиболее важным.

Суд над Артуром Шоукроссом в окружном суде Рочестера продолжался больше пяти недель, за которые прокурор Сирагуза продемонстрировал куда более глубокие и полные представления о судебной психиатрии, чем я видел даже у врачей. В ходе процесса, транслировавшегося по телевидению, он стал местным героем. Присяжным понадобилось менее одного дня, чтобы признать Шоукросса виновным в убийстве второй степени по всем обвинениям. Судья постарался сделать так, чтобы Шоукроссу больше никогда не предоставилась возможность повторить свои преступления: отправил его в тюрьму на двести пятьдесят лет.

Это подводит нас к еще одному аспекту защиты со ссылкой на невменяемость, о котором обычные люди мало задумываются: присяжным она не нравится, и они на нее не покупаются.

А не покупаются они на нее, на мой взгляд, по двум причинам. Во-первых, чтобы не подкреплять убеждение, будто убийцу настолько тянуло совершить преступление, что у него просто не осталось выбора. Здесь я бы напомнил, что на моем веку еще ни у одного серийного убийцы эта тяга не была настолько сильна, чтобы убить кого-нибудь на глазах у офицера полиции в форме.

Во-вторых, присяжные не покупаются на невменяемость подсудимого по еще более очевидной причине: после всех юридических, психиатрических и академических споров, когда наконец решается его судьба, присяжные инстинктивно понимают: этот человек опасен. Что бы достойные мужчины и женщины, граждане Милуоки, ни думали о Джеффри Дамере – был он в здравом уме или нет, – они не собирались доверять свое будущее (и будущее их сообщества) какому-то психиатрическому учреждению, предоставив ему самому определять, какой строгости режим выбрать для осужденного и когда отпустить его на свободу. Если они посадят его в тюрьму, там за ним присмотрят гораздо лучше.

Я не хочу сказать, что психиатры и другие специалисты по психическому здоровью только и делают, что отпускают опасных преступников на свободу и возвращают в общество, чтобы те продолжали бесчинствовать в нем. Но я считаю, что в большинстве случаев – по моему опыту – эти люди не видят достаточно того, что видим мы, чтобы выносить обоснованные суждения. Даже если у них есть судебный опыт, он ограничен какой-нибудь определенной областью, на которую они и полагаются.

Одним из моих первых дел как профайлера было убийство пожилой женщины Анны Берлинер в ее доме в Орегоне. Местная полиция проконсультировалась с клиническим психологом насчет типа НС, который им следовало искать. Среди прочих травм у нее было обнаружено четыре проникающих ранения в грудную клетку остро заточенным карандашом. Психолог до этого опрашивал более пятидесяти человек, обвиненных или признанных виновными в убийствах. Большинство этих опросов проходило в тюрьме. Основываясь на своем опыте, он предсказал, что убийцей окажется человек, уже отбывавший наказание, возможно наркодилер, потому что только в тюрьме заточенный карандаш считается смертельным оружием. Обычному человеку, рассуждал он, не придет в голову использовать карандаш для нападения на кого-либо.

Когда полицейские обратились ко мне, я выразил прямо противоположное мнение. Судя по возрасту и уязвимости жертвы, чрезмерной жестокости убийства, совершенного в дневное время, и отсутствию признаков ограбления, я решил, что тут действовал неопытный малолетний правонарушитель. На мой взгляд, он вряд ли обдумал применение карандаша в качестве оружия – тот просто оказался под рукой. Убийцу поймали – это был шестнадцатилетний мальчишка, явившийся к жертве с целью сбора средств на пеший марафон, в котором на самом деле он не собирался участвовать.

Ключевым моментом в этом преступлении стало для меня то, что все поведенческие улики указывали на неуверенность убийцы в себе. Бывший зэк, нападая на пожилую женщину в ее доме, держался бы куда уверенней. По какому-то одному вещественному доказательству (вроде афроамериканского волоса в деле Франсин Элвисон) нельзя составить цельную картину. В случае с убийством Анны Берлинер карандаш мог завести следствие в направлении, противоположном истине.

Наиболее сложным для меня и моих сотрудников вопросом всегда является то, опасен ли какой-то конкретный человек или станет ли он опасен в будущем. В формулировке психиатров – «представляет ли он опасность для себя или других».

Около 1986 года в ФБР обратились насчет пленки, отправленной из Колорадо в фотолабораторию для проявки. На фотографиях был мужчина около тридцати лет, в камуфляже, позировавший на заднем бампере своего пикапа с винтовкой, и кукла Барби, которую он подвергал разным пыткам и увечьям. Само по себе это не было нарушением закона, и я предполагал, что криминальной истории у мужчины нет. Но я также предупредил, что в его возрасте фантазии, которые он разыгрывал с куклой, скоро перестанут его удовлетворять. Они будут развиваться. По фотографиям нельзя было сказать, насколько большую роль они играют в его жизни, но, раз он пошел ради них на определенные усилия, некоторое значение они имели. Я сказал, что за этим парнем стоит последить и допросить его, потому что его случай может быть опасным. Вряд ли психиатр взглянул бы на него под тем же ракурсом.

Каким бы странным ни выглядел тот инцидент, я могу перечислить немало таких «случаев с Барби» за свою карьеру – все с участием взрослых мужчин. Один парень на Среднем Западе утыкивал кукол целиком иголками и бросал на территории местного психиатрического госпиталя. Обычно подобные проявления связывают с сатанинскими культами, вуду или колдовством, но тут не было ничего подобного. Он не прикрепил к кукле бумажку с именем, что указывало бы на конкретного человека. Речь шла об общей склонности к садизму, характерной для тех, кто испытывает проблемы с женщинами.

Что еще можно сказать о том индивиде? Скорее всего, он экспериментировал с пытками мелких животных, причем регулярно. Испытывал проблемы в общении с ровесниками, как мужчинами, так и женщинами. В детстве подвергался травле или жестоко обращался с младшими детьми. И уже достиг – или обещал скоро достигнуть – той стадии, на которой фантазии с куклами перестанут его удовлетворять. Можно спорить о том, был он «психом» или нет, но я бы всерьез озаботился степенью его опасности.

Когда же такое опасное поведение может проявиться? Этот человек – неадекватный неудачник. Ему кажется, что весь мир против него и никто не признает его талантов. Если стресс в его жизни станет невыносимым, он может сделать следующий шаг в разыгрывании своих фантазий. И таким следующим шагом для расчленителя кукол станет не нападение на ровесника. Он выберет жертву моложе себя, слабее и наивнее. Он трус. Напасть на равного он не посмеет.

Это не означает, что он будет преследовать детей. Барби ведь зрелая, развитая женщина, а не девочка-подросток. Неважно, насколько извращен этот парень, но ему нужен контакт со взрослой женщиной. Если он издевается над куклой-младенцем, у нас совсем другой набор проблем.

В любом случае человек, утыкающий куклу иголками и бросающий ее на больничном дворе, страдает расстройством психики, поэтому у него не будет водительских прав, и в обычной среде он будет выделяться своими странностями. Парень в камуфляже гораздо опаснее. У него есть работа, потому что есть деньги на винтовку, пикап и камеру. Он может «нормально» функционировать в обществе. Когда он решит нанести удар, жертва окажется в реальной опасности. Доверю ли я большинству психиатров и специалистов по психическому здоровью провести это различие? Нет. У них нет для этого достаточной подготовки. Они не проверяли свои предположения.

Одним из ключевых моментов нашего исследования серийных убийц была проверка того, что люди нам говорили, путем изучения реальных доказательств. В противном случае приходится полагаться на самоотчеты, которые в лучшем случае неполны, а в худшем – не имеют научной ценности.

Оценка опасности преступника может иметь множество полезных применений. В пятницу 16 апреля 1982 года агенты секретной службы США обратились ко мне насчет серии писем, написанных одним и тем же человеком. Серия началась в 1979-м с угроз жизни президента (сначала Джимми Картера, потом Рональда Рейгана) и других политических фигур.

Первое письмо было отправлено в секретную службу в Нью-Йорке от некоего Одинокого и грустного. Оно занимало две страницы, вырванные из блокнота, и его автор грозил «застрелить президента Картера или еще кого-нибудь у власти».

С июля 1981 по февраль 1982 года было получено еще восемь писем. Три были отправлены в секретную службу в Нью-Йорке, одно – в ФБР в Нью-Йорке, одно – в ФБР в Вашингтоне, одно – в «Филадельфия дейли ньюс» и два – напрямую в Белый дом. Все были написаны от руки, тем же почерком, что у Одинокого и грустного, но теперь подписаны К. О. Т. Их отправили из Нью-Йорка, Филадельфии и Вашингтона. В письмах выражалось намерение К.О.Т. убить президента Рейгана, которого автор называл «дьявол Божий» или «Дьявол». Угрожал он и другим политикам, поддерживавшим Рейгана. Автор упоминал Джона Хинкли, обещая продолжить его прерванную миссию.

Поступали еще письма, в том числе конгрессмену Джеку Кемпу и сенатору Альфонсу Д’Амато. Больше всего секретную службу обеспокоили приложенные к ним фотографии сенатора Д’Амато и конгрессмена Реймонда Макграфа из Нью-Йорк-Сити. Сделанные с очень близкого расстояния, они подтверждали способность К.О.Т. подбираться к цели достаточно близко, чтобы исполнить свои угрозы.

Наконец, 14 июня 1982 года четырнадцатое письмо было доставлено редактору «Нью-Йорк пост». Оно гласило, что все узнают, кто такой автор, когда он разделается с президентом – «Дьяволом». Он заявлял, что его никто не услышал и все посмеялись над ним, что меня не удивило.

Но, кроме того, в письме он давал газете «позволение» поговорить с ним по завершении его исторической миссии. Это была подвижка, которой мы долго ждали. К.О.Т. хотел – может, даже очень – вступить в диалог с редактором газеты. Мы решили предоставить ему такую возможность.

Судя по языку письма, а также тому, откуда и кому они были отправлены, я был уверен, что наш парень – из Нью-Йорка. Я составил профиль: белый мужчина, холост, от 25 до 30 лет, коренной житель Нью-Йорка, живущий на окраине, вероятно в одиночку. Среднего интеллектуального уровня, окончил старшую школу и, возможно, еще какие-нибудь курсы политологии или литературы. Вероятно, младший или единственный сын в семье. Я подозревал, что в прошлом он крепко сидел на наркотиках и/или алкоголе, но теперь употребляет лишь эпизодически. Считает себя неудачником, не оправдавшим надежд, которые возлагали на него родители или другие люди, имеет за спиной множество незаконченных начинаний. Вероятно, в возрасте около двадцати пяти лет подвергся сильному стрессу, связанному, например, с военной службой, разводом, болезнью или утратой члена семьи.

Секретная служба делала большой упор на то, что может символизировать или означать аббревиатура К.О.Т. Я сказал, что об этом не стоит особо волноваться, потому что она может не значить ровным счетом ничего. Не имеет смысла копаться в мелких деталях – НС может просто нравиться, как это звучит или выглядит в написанном виде.

Вопрос секретной службы, как всегда, заключался в том, насколько этот человек действительно опасен – ведь большинство тех, кто отправляет письма с угрозами, не приводят их в исполнение. Но я сказал им, что личности вроде этой всегда чего-то ищут. Они присоединяются к политическим группам, вступают в секты, но искомого не находят. Другие считают их странными и не принимают всерьез, поэтому со временем проблема только обостряется. Они сосредоточиваются на миссии, якобы придающей их жизни смысл. Это первый раз, когда он чувствует свою власть, и это ощущение очень ему нравится. Поэтому он и дальше будет испытывать удачу. А люди, испытывающие удачу, всегда опасны.

Я считал, он умеет обращаться с оружием и предпочтет нападение с близкого расстояния, пусть это даже означает, что сбежать ему не удастся. Поскольку его миссия, по сути, самоубийство, он может вести дневник, чтобы впоследствии мир узнал его историю. По контрасту с типом личности Тайленолового убийцы, К.О.Т. не хочет сохранить инкогнито. Когда страх жизни станет у него сильнее страха смерти, он приведет свою угрозу в исполнение. Перед преступлением он будет полностью спокоен. Он хорошо замаскируется и смешается с окружением. Будет болтать с полицией или агентами секретной службы поблизости, выглядя при этом самым обычным парнем, не представляющим угрозы.

В определенном смысле он был похож на Джона Хинкли, чье дело тогда обсуждали во всех новостях. Он был одержим Хинкли, о котором достаточно много знал; я подумал, он может прийти на суд, чтобы услышать вердикт присяжных или приговор, и предложил секретной службе в этот период последить за театром Форда в Вашингтоне, где застрелили Авраама Линкольна и куда Хинкли заезжал, прежде чем выстрелить в президента Рейгана. Еще я сказал проверить отель по соседству, где Хинкли останавливался. Если кто-то спрашивал номер Хинкли, это мог быть наш парень.

В отеле подтвердили, что поступал запрос на ту самую комнату. Агенты секретной службы вломились туда и обнаружили пожилую супружескую пару: в свое время они провели там первую брачную ночь и с тех пор неоднократно туда возвращались.

В августе секретная служба получила еще два письма за подписью К.О.Т., адресованные «в кабинет президента, Вашингтон, округ Колумбия». Оба были отправлены из Бейкерсфилда, Калифорния. Поскольку многие убийцы ездят по стране, выслеживая добычу, имелась веская причина опасаться, что он готовится нанести удар. В своих письмах он предупреждал: «Пребывая в здравом уме и твердой памяти, [я] считаю своим долгом собрать как можно больше граждан США и вооружить их для устранения внутренних врагов нашей страны».

В своей длинной параноидной болтовне он рассуждал о «пытках и об аде», через которые прошел, и признавал вероятность того, что может быть убит «в попытке осуществить справедливое возмездие над тварью на самом верху».

Я тщательно изучил эти письма и пришел к выводу, что мы имеем дело с подражателем. Во-первых, они были написаны строчными, а не заглавными буквами, как предыдущие. Президента Рейгана их автор называл «Рон», а не «Дьявол» или «Старик». Мне показалось, что автором может быть женщина; несмотря на дерзость угроз и предупреждений, автор вряд ли представлял серьезную опасность.

С настоящим К.О.Т. было совсем по-другому. Я считал, что лучше всего будет устроить ему ловушку, втянув в диалог, в ходе которого мы сумеем его отследить. Мы посадили агента секретной службы на место редактора в газете и проинструктировали насчет того, как действовать и что говорить. Я предложил ему давить на то, что К.О.Т. может быть с ним откровенен и рассказать «всю историю целиком». Как только между ними возникнет доверие, редактору надо предложить личную встречу – обязательно поздно вечером где-нибудь в тихом месте, потому что редактор еще больше К.О.Т. заинтересован в сохранении их тайны.

Мы поместили детально продуманное объявление в «Нью-Йорк пост», на которое К.О.Т. откликнулся. Он начал регулярно звонить нашему человеку. Я предполагал, что он звонит из какого-нибудь большого общественного места вроде Центрального или Пенсильванского вокзала, а может из библиотеки или музея.

Примерно в это же время ФБР получило еще одну его оценку от доктора Мюррея Майрона, знаменитого эксперта по психолингвистике из Сиракузского университета. Мы с Мюрреем неоднократно сотрудничали над делами и статьями, связанными с оценкой угроз, и я считал его одним из лучших. После начала телефонного диалога Мюррей написал для ФБР отчет, где утверждал, что больше не считает К.О.Т. опасным – скорее это неудачник, стремящийся привлечь к себе внимание, который наслаждается тем, что манипулирует столькими влиятельными людьми. Мюррей говорил, что его, конечно, необходимо поймать, но серьезной опасности он не представляет. Я был другого мнения.

В конце концов нам удалось продержать его на телефоне достаточно долго, чтобы отследить и арестовать. Двадцать первого октября 1982 года команда из сотрудников секретной службы и ФБР поймала его в телефонной будке на Пенсильванском вокзале, пока он разговаривал с «редактором». Его звали Альфонс Амодио – младший, двадцати семи лет, белый, коренной житель Нью-Йорка с законченным школьным образованием.

Агенты ФБР и секретной службы обыскали его тесную, кишащую тараканами квартирку во Флорал-Парке. Семья была неблагополучной; миссис Амодио допросили, и ее описание сына полностью совпало с профилем. «Он ненавидит [весь мир] и думает, что мир ненавидит его», – сказала она агентам. Она описала резкие перепады настроения сына. Он годами делал вырезки из газет и забил два стеллажа для документов папками с именами разных политиков. В детстве он так сильно заикался, что пошел в школу позже ровесников. Поступил в армию, но сбежал в самоволку после учебной части. Помимо нескольких дневниковых записей, где он называл себя «уличным котом», агенты не нашли никакого логического объяснения прозвищу К.О.Т.

Амодио поместили в закрытую психиатрическую лечебницу в Бельвью. Перед судом окружной судья Дэвид Эдельштейн запросил оценку его психического состояния от социального работника, который нашел подсудимого серьезно больным, а потому представляющим реальную опасность для президента и других представителей власти.

Амодио признался в том, что он К. О. Т. Агенты, которые его допрашивали, не выявили в угрозах политического подтекста – он рассылал их ради привлечения внимания.

Сейчас он на свободе. Представляет ли такой человек по-прежнему опасность? Я считаю, непосредственной угрозы нет, но если у него снова накопится стресс, а способа справляться он не найдет, то опять начнет нервничать.

На что я обращаю внимание? Один из ключевых моментов – тон. Если я вижу серию писем к политику, кинозвезде, спортсмену или любой другой знаменитости, тон которых становится все более жестким и настойчивым («Ты не отвечаешь на мои письма!»), я принимаю их всерьез. Поддерживать такую навязчивую одержимость тяжело физически и эмоционально. Рано или поздно автор сломается. И снова – можете называть поведение формой психического заболевания, но меня в первую очередь интересует, насколько опасным оно может быть.

Хотя мы проводили интервью с женщинами – в частности, неудавшимися убийцами и участницами «Семьи Мэнсона» Линетт Писклей Фромм и Сарой Джейн Мур, – в опубликованную версию нашего исследования вошли только мужчины. Хотя женщины иногда и становятся убийцами-фанатиками, вы, думаю, заметили, что во всех случаях серийных убийств, о которых я упоминал, фигурировал преступник-мужчина. Наше исследование показало, что практически все серийные убийцы происходят из неблагополучной среды с физическим или сексуальным насилием, наркотиками и алкоголизмом и со всеми связанными с этим проблемами. Женщины растут в той же среде, и девочки при этом чаще становятся объектами насилия и растления, чем мальчики. Так почему лишь немногие из них, повзрослев, совершают преступления того же типа, что и мужчины? Женщина – серийная убийца, вроде Эйлин Уорнос, которую обвиняли в убийствах мужчин на шоссе во Флориде, – это настолько редкий случай, что сразу бросается в глаза.

В данном вопросе мы ступаем на шаткую почву просто потому, что у нас нет исследований, позволяющих дать на него однозначный ответ. Выдвигались предположения, что это может быть связано с уровнем тестостерона – иными словами, обусловлено гормонально и химически. Единственное, что мы можем сказать с уверенностью, – женщины склонны интернализовать свои стрессы. Вместо того чтобы бросаться на других, они наказывают сами себя – путем, в частности, алкоголизма, наркомании, проституции и суицида. Некоторые воспроизводят паттерны психологического или физического насилия в собственных семьях, как, похоже, делала мать Эда Кемпера. С точки зрения психического здоровья это крайне вредоносный вариант. Но факт остается фактом: женщины не убивают теми же способами и уж точно не в тех количествах, что мужчины.

Так что же можно сделать с потенциальной опасностью? Как скорректировать психическую нестабильность или особенности характера, пока не стало слишком поздно? К сожалению, тут нет быстрого или простого ответа. Во многих смыслах правоохранительные органы стали первой инстанцией поддержания порядка и дисциплины – вместо семьи. Для общества это опасная ситуация, потому что, когда мы вмешиваемся, исправлять что-то уже поздно. Лучшее, что мы можем, – не допустить, чтобы все стало еще хуже.

Если вам кажется, что ответ – школа, то вы слишком много от нее требуете. Ребенок из неблагополучной среды на семь часов в сутки попадает в руки и без того перегруженных учителей – как думаете, этого хватит, чтобы перевесить остальные семнадцать часов?

Люди часто спрашивают нас, можем ли мы, с нашим опытом исследований, предсказать, будет ли какой-то ребенок, повзрослев, представлять опасность для общества. Ответ Роя Хейзелвуда: «Безусловно. Равно как и любой хороший учитель начальной школы». Если бы мы могли вмешиваться достаточно рано и интенсивно, это, может, и сработало бы. Значимый взрослый, подающий хороший пример для подражания в годы формирования личности, может изменить кому-то всю жизнь.

Билл Тафойя, специальный агент, служащий нашим «футурологом» в Куантико, считает, что эффективна была бы минимум десятилетняя государственная программа с привлечением ресурсов не меньших, чем ушли на Войну в заливе. Он призывает к широкомасштабной акции вроде проекта Head Start, одной из самых эффективных долгосрочных антикриминальных программ в истории. Он считает, что увеличение количества полицейских – не ответ, что нужна «армия социальных работников» для обеспечения поддержки женщин, подвергшихся насилию, и бездомных с детьми, которым требуется приемная семья. Все это следует поддержать налоговыми льготами.

Я не уверен, что такая программа все решит, но она могла бы положить неплохое начало. Потому что, как бы это ни было печально, мозгоправы могут сколько угодно ломать копья, а мы с моими людьми – применять психологию и поведенческую науку для поимки преступников, но к моменту, когда мы вступаем в дело, серьезный ущерб уже причинен.