Охотник за разумом. Особый отдел ФБР по расследованию серийных убийств

Глава 5 ПН – поведенческая наука или пустая нудятина?

Я не бывал в Куантико со времен обучения почти пять лет назад, и это место во многих отношениях сильно изменилось. К весне 1975 года Академия ФБР стала самостоятельным полноценным учреждением, созданным на основе базы ВМФ США на прекрасных зеленых холмах Вирджинии, в часе езды к югу от Вашингтона.

Но некоторые вещи остались прежними. Тактическая подготовка по-прежнему пользовалась престижем и статусом, а в ней верховодил отдел огнестрельного оружия. Его возглавлял Джордж Цейс, специальный агент, которого отправляли в Англию за Джеймсом Эрлом Реем, который должен был предстать перед американским правосудием за убийство в 1968-м Мартина Лютера Кинга – младшего. Цейс был громадным – настоящий человек-медведь – и хвастался, что может голыми руками порвать цепь наручников. Однажды его приятели заварили цепь и дали ее Цейсу для его фокуса – он пыхтел и старался, но лишь вывихнул запястье и несколько недель проходил в гипсе.

Переговоры о заложниках преподавали в отделе поведенческих наук, где работало от семи до девяти агентов-инструкторов. Психология и гуманитарные науки никогда особо не ценились Гувером и его сторонниками, поэтому до его кончины к ним относились как к второстепенным.

Фактически большая часть сотрудников ФБР в то время, как и правоохранительные органы в целом, считали психологию и поведенческую науку в применении к криминологии пустой нудятиной. Я, естественно, думал по-другому, но должен был признать, что большая часть знаний в этой сфере не имела отношения к истинному пониманию мотивов и поимке преступников – обстоятельство, которое нам предстояло изменить несколько лет спустя. Когда я стал начальником операционной части отдела поведенческих наук, я изменил его название на отдел содействия расследованиям (ОСР). На вопрос почему, я честно отвечал, что хотел избавиться от пустой нудятины.

В ОСР при начальнике отдела Джеке Пфаффе во времена, когда я проходил курс переговоров по заложникам, доминировали две выдающиеся и влиятельные личности – Говард Тетен и Патрик Маллэни. Тетен был почти двухметровым, с пронзительными глазами под стеклами очков в проволочной оправе. Несмотря на службу в десанте, он был скорее мыслителем и держался с большим достоинством – образчик профессора-интеллектуала. Он поступил в Бюро в 1962 году, успев поработать в Департаменте полиции Сан-Леандро, Калифорния, близ Сан-Франциско. В 1969-м он начал преподавать знаменитый курс прикладной криминологии, который впоследствии (подозреваю, что после смерти Гувера) переименовали в прикладную криминальную психологию. В 1972-м Тетен ездил в Нью-Йорк консультироваться с доктором Джеймсом Брасселом, психиатром, раскрывшим дело Сумасшедшего подрывника, – тот согласился лично обучить Тетена своей технике профилирования.

Вооружившись этими знаниями, Тетен совершил значительный прорыв, осознав, как много можно выяснить об убийце и о его мотивах, сосредоточившись на уликах с места преступления. В каком-то смысле все, что мы делаем в поведенческой науке и криминальном следственном анализе с тех пор, базировалось на его открытии.

Пэт Маллэни напоминал мне лепрекона – при росте в полтора метра он был подвижным и крайне энергичным. Он перевелся в Куантико в 1972 году из полевого офиса в Нью-Йорке с научной степенью по психологии. К концу его службы в академии он прославился успешным разрешением двух захватов заложников: в Вашингтоне, округ Колумбия, когда сторонники ханафитского мазхаба захватили штаб-квартиру еврейской общественной организации «Бнай-Брит», и в Уорренсвилл-Хайтсе, Огайо, когда Кори Мур, чернокожий ветеран Вьетнама, взял в заложники капитана полиции и его секретаршу прямо в участке. Вместе Тетен и Маллэни – выдающаяся и незабываемая парочка – представляли первую волну современной поведенческой науки.

В преподавании переговоров по заложникам принимали участие и другие инструкторы ОПН, в том числе Дик Олт и Роберт Ресслер, поступившие в Куантико незадолго до меня. Если Тетен и Маллэни были первой волной, то Олт и Ресслер представляли вторую, которая развила нашу дисциплину до того, что она стала по-настоящему полезной для правоохранительных органов в США и во всем мире. Хотя в те времена мы знали друг друга только как преподаватель и студент, Боб Ресслер и я очень скоро объединили усилия для исследований серийных убийц, которые и привели к возникновению современной версии нашей науки.

В классе по переговорам о заложниках было около пятидесяти человек. В каком-то смысле курс был больше развлечением, чем образованием, но мы наслаждались двухнедельным отдыхом от полевой работы. На занятиях мы изучали три основных типа захватчиков заложников, как то: профессиональный преступник, психически больной и фанатик. Мы исследовали различные значимые феномены, возникающие при захвате заложников, например стокгольмский синдром. За два года до того, в 1973-м, неудачное ограбление банка в Стокгольме, Швеция, превратилось в мучительную драму для посетителей и служащих банка: заложники встали на сторону преступников и помогали им оказывать сопротивление полиции.

Мы также смотрели фильм Сидни Люмета «Собачий полдень», недавно вышедший на экраны, – там герой Аль Пачино грабит банк, чтобы раздобыть деньги своему другу на операцию по смене пола. Фильм основывается на реальных событиях – захвате заложников в Нью-Йорк-Сити. То ограбление и продолжительные переговоры, последовавшие за ним, привели к тому, что ФБР привлекло капитана Фрэнка Больца и детектива Харви Шлосберга к разработке курса по переговорам – в этой области ньюйоркцы были признанными лидерами.

Мы изучали принципы переговоров. Некоторые из них, вроде минимизации человеческих потерь, были очевидными. В нашем распоряжении имелись аудиозаписи реальных переговоров с преступниками, удерживающими заложников, но лишь годы спустя, когда пришло новое поколение инструкторов, студентам начали предлагать ролевые игры – самое близкое подобие переговоров по заложникам, доступное в классе. Учебные материалы, которыми мы пользовались, были в значительной части переработанными пособиями по криминальной психологии и не особенно нам подходили. Например, нам раздавали фото и личные дела растлителей малолетних или убийц на почве ревности, а дальше мы обсуждали, как такой человек поведет себя в ситуации с захватом. Ну и конечно, стрелковая подготовка – ей в Куантико по-прежнему уделялось особое внимание.

В результате большую часть практических знаний мы получали не в классе, а от других агентов, в суровом горниле полевой работы. Насколько я помню, главным делом, обеспечившим Пэту Маллэни его репутацию, было дело Кори Мура. Мур, у которого диагностировали параноидную шизофрению, взяв в заложники капитана полиции и его секретаршу прямо в участке в Уорренсвилл-Хайтсе, Огайо, выдвинул несколько требований, одно из которых гласило, что всем белым надо немедленно покинуть Землю.

В переговорной стратегии действует строгий принцип: не удовлетворять требований, если без этого можно обойтись. К тому же многие из них априори невыполнимы, как вышеупомянутое. То дело привлекло внимание всей страны; президент США Джимми Картер предлагал лично переговорить с Муром и содействовать в разрешении ситуации. Хоть он и действовал из благих побуждений, которые проявлял и в дальнейшем, пытаясь разрешать внешне неразрешимые конфликты по всему миру, с точки зрения стратегий такой ход был бы неоправданным, и я никогда бы его не допустил, отвечай за ту операцию. Точно так же поступил и Пэт Маллэни. Проблема в допуске к переговорам человека, принимающего верховные решения, не только в том, что это подтолкнет других отчаявшихся сделать то же самое, но и в том, что так ты лишаешься пространства для маневра. Переговоры всегда надо вести через посредников – это дает время на размышление и не позволяет давать обещания, которые ты не собираешься исполнять. Если преступник, удерживающий заложников, вступает в прямой контакт с тем, кто, по его мнению, все решает, остальные оказываются прижатыми к стенке, и если ты не собираешься уступать его требованиям, то рискуешь, что очень скоро головы покатятся с плеч. Чем дольше тянутся переговоры, тем лучше.

В начале 1980-х, когда я сам преподавал переговоры по заложникам в Куантико, мы демонстрировали учащимся показательную видеозапись, сделанную в Сент-Луисе несколькими годами ранее. Впоследствии мы перестали ее использовать, потому что это сильно смущало тамошний департамент полиции. На пленке молодой чернокожий мужчина врывается в бар. Ограбление не удается, он оказывается заперт внутри, полиция окружает здание, а у него – толпа заложников.

Полицейские собирают команду чернокожих и белых офицеров для переговоров. Но – на пленке это видно – вместо того чтобы говорить с ним в обычной манере, они начинают орать на жаргоне, в точности как он. Они перебивают друг друга и преступника, не слушают, что он отвечает, и даже не пробуют понять, чего он хочет.

Камера отворачивается – на место прибыл капитан полиции. Опять же, я никогда бы этого не допустил. Он «официально» заявляет, что требования удовлетворены не будут, тогда парень приставляет пистолет к виску и у всех на глазах вышибает себе мозги.

Теперь сравните это с ювелирной работой Пэта Маллэни в деле Кори Мура. Мур был заведомо сумасшедшим, и, конечно, белые люди не собирались покидать планету Земля. Но, выслушав Мура, Маллэни сумел понять, чего тот действительно хочет и что его удовлетворит. Маллэни предложил Муру пресс-конференцию для оглашения его воззрений, и тот освободил заложников без кровопролития.

Во время курса в Куантико обо мне узнали в отделе поведенческих наук, и Пэт Маллэни, Дик Олт и Боб Ресслер рекомендовали меня Джеку Пфаффу. Перед моим отъездом начальник отдела вызвал меня к себе в кабинет в подвале здания для собеседования. Пфафф был приятным, дружелюбным парнем. Он курил сигареты одну за другой и внешне походил на Виктора Мэтьюра. Он сказал мне, что инструкторов я впечатлил, и спросил, не рассматриваю ли я вариант с возвращением в Куантико советником по программе Национальной академии ФБР. Предложение мне польстило, и я сказал, что вернулся бы с удовольствием.

У себя в Милуоки я продолжал работать в отделе оперативного реагирования и спецназе, но большую часть времени проводил, разъезжая по штату и обучая крупных бизнесменов сопротивлению вымогательству, а банки – реагированию на вооруженные ограбления, совершаемые одиночками и группами, которые происходили в региональных отделениях регулярно.

Поразительно, насколько наивными оказывались многие преуспевающие бизнесмены относительно своей личной безопасности: вплоть до того, что публиковали свое расписание и планы поездок в местных газетах – они прямо-таки подставлялись под похищения и шантаж. Я пытался обучать их самих, их секретарей и подчиненных правильно оценивать звонки и запросы на информацию и понимать, как реагировать на вымогательство. Например, бизнесмену могли позвонить и сказать, что похищены его жена или ребенок – он должен оставить такую-то сумму денег в таком-то месте. На самом деле жене или ребенку ничего не грозило, но вымогатель знал, что этот член семьи по какой-то причине сейчас недоступен, а если он мог предъявить один-два достоверных факта, то ему удавалось убедить перепуганного бизнесмена согласиться на его требования.

Нам удалось сократить и количество успешных ограблений, обучив персонал банков кое-каким нехитрым приемам. Одной из распространенных техник грабежа было подождать рано утром перед отделением, пока придет управляющий и откроет двери. Грабитель его хватал; когда другие сотрудники, ничего не подозревая, являлись на работу, они тоже оказывались в заложниках. Итог ясен – полный банк заложников и головная боль для полицейских.

Я предложил нескольким отделениям использовать простую систему знаков. Когда первый приходит на работу утром и понимает, что все чисто, он выполняет несложное действие – поправляет занавеску, переставляет цветок, включает определенную лампу, что угодно, чтобы дать остальным сигнал: все в порядке. Если этот сигнал отсутствует, то второй человек не заходит внутрь, а сразу же вызывает полицию.

Точно так же мы обучали кассиров – ключевую инстанцию для безопасности банка, – на что обращать внимание и что делать в опасных ситуациях, чтобы не погибнуть геройской смертью. Мы объясняли, как правильно обращаться с взрывающимися пачками купюр, которые тогда только входили в обращение. Основываясь на интервью, которые я проводил с успешными грабителями банков, я инструктировал кассиров брать записку с сообщением об ограблении, которую им протягивают, а потом «от испуга» ронять ее на пол с их стороны кассы, а не возвращать грабителю – так у них оставалась важная улика.

Из тех же интервью я знал, что грабители стараются не врываться в банки спонтанно, поэтому очень важно замечать посетителей, заходящих в банк, но не являющихся постоянными клиентами, особенно если они задают примитивные вопросы или обращаются за рутинной услугой вроде размена бумажной купюры на мелочь. Если кассир запишет номер машины или попросит удостоверение личности, последующее ограбление можно будет легко раскрыть.

Я начал общаться с детективами из убойного отдела и часто заглядывать в офис коронера. Любой судебный патологоанатом, как и большинство хороших детективов, скажет вам, что главной уликой в любом расследовании убийства является тело жертвы, и я хотел как можно больше о нем узнать. Наверняка это отчасти объяснялось моим юношеским увлечением ветеринарией – я хотел разобраться, как функционируют жизнеобеспечивающие органы и структуры организма. Но хотя мне нравилось работать и с убойным отделом, и с патологоанатомами, гораздо больше меня интересовала психологическая сторона: что заставляет убийцу сорваться? Почему он совершает убийство при определенном стечении обстоятельств?

Во время обучения в Куантико я познакомился со множеством странных дел об убийствах, и одно из самых странных произошло практически у меня на заднем дворе – ладно, в ста сорока милях. Но и это достаточно близко.

В 1950-х Эдвард Гин жил отшельником в деревне Плейнфилд, Висконсин, – с населением 642 человека. Он начал свою криминальную «карьеру» незаметно – раскапывал могилы. Больше всего его привлекала кожа с трупов, которую он снимал, дубил и надевал на себя, а также на манекены или делал из нее обивку для домашней мебели. Одно время он подумывал об операции по смене пола – революционной процедуре для Среднего Запада в 1950-х годах, – но потом решил, что это непрактично, предпочтя ограничиться следующим по привлекательности вариантом, то есть сделать себе костюм из кожи убитых женщин. Позднее выдвигались версии, что он пытался стать своей мертвой матерью, подавлявшей его в детстве. Если дело кажется вам знакомым, вы не ошибаетесь: кое-что из него использовали Роберт Блох в романе «Психо» (по которому снят классический фильм ужасов Хичкока) и Томас Харрис в «Молчании ягнят». Харрис узнал об этой истории, сидя у нас в аудитории в Куантико.

Гин, вероятно, так и прожил бы в унылой безвестности, если бы фантазии не подтолкнули его к «производству» новых трупов для свежевания. Когда мы начали систематически изучать серийных убийц, то обнаружили подобную эскалацию практически во всех случаях. Гину предъявили обвинение в убийстве двух женщин средних лет, хотя, скорее всего, жертв было больше. В январе 1958-го его признали недееспособным, и остаток жизни он провел в Центральном госпитале штата в Ваупане и Психиатрическом институте Мендота, где зарекомендовал себя образцовым заключенным. В 1984 году Гин мирно скончался в возрасте семидесяти семи лет в гериатрическом отделении Мендота.

Естественно, работая рядовым детективом или специальным агентом в поле, с такими историями сталкиваешься нечасто. Вернувшись в Милуоки, я постарался как можно больше разузнать о деле Гина. Но когда я обратился в офис генерального прокурора, оказалось, что дело засекречено из-за психической болезни виновного.

Объяснив, что я агент ФБР и интересуюсь преступлениями в научных целях, я получил от офиса разрешение изучить материалы. Никогда не забуду, как вместе с клерком снимал коробки с бесконечных стеллажей и своими руками взламывал восковые печати, чтобы добраться до документов. Внутри я увидел фотографии, мгновенно впечатавшиеся мне в мозг: обезглавленные обнаженные женские тела, подвешенные на веревки с блоками, разрезанные спереди от грудины до вскрытых гениталий. На других снимках были отрезанные головы, лежащие в ряд на столе; их пустые распахнутые глаза таращились в пустоту. Как бы жутко ни было смотреть на фотографии, я задумался о том, что они говорят о человеке, по вине которого это произошло, и как такие знания помогли бы в его поимке. По сути, с того момента я не прекращал об этом думать.

В конце сентября 1976 года я уехал из Милуоки по временному назначению – консультантом на 107-ю сессию Национальной академии в Куантико. Пэм пришлось остаться в Милуоки: вести хозяйство и заботиться о годовалой Эрике, продолжая преподавать. Это была первая из моих долгих отлучек по работе за прошедшие годы; боюсь, многие у нас в Бюро, армии и Министерстве иностранных дел не до конца осознают, какой груз ложится на наших жен, оставленных дома.

Программа Национальной академии ФБР – это сложный одиннадцатинедельный курс, предназначенный для старших, опытных служащих правоохранительных органов нашей страны и со всего мира. Большую часть времени студенты академии обучаются вместе с агентами ФБР. Их различают по цвету рубашек: агенты носят голубые, а студенты НА – красные. Кроме того, студенты НА обычно старше по возрасту и обладают большим опытом. Чтобы попасть в академию, нужно получить рекомендацию местного начальства и одобрение персонала Куантико. Национальная академия осуществляет экспертную подготовку по последним техникам и методикам расследования, а также обеспечивает широкую неформальную среду для общения и завязывания контактов с офицерами полиции с мест, что является для нас бесценным ресурсом. Тогда Национальную академию возглавлял Джим Коттер, и она являлась редким образовательным заведением, которое полиция по-настоящему любила.

Как консультант я отвечал за группу студентов – секцию В, – состоящую из пятидесяти человек. Хотя при директоре Патрике Грее, а затем Кларенсе Келли Бюро стало более открытым, чем при Гувере, женщин в Национальную академию не принимали. Помимо американцев, в моей группе были студенты из Англии, Канады и Египта. Я жил с ними в одном общежитии и играл массу ролей: от инструктора до социального работника, психотерапевта и мамаши-наседки. Это позволяло персоналу отдела поведенческих наук посмотреть, как ты взаимодействуешь с полицией, нравится ли тебе атмосфера в Куантико и как ты реагируешь на стресс.

А стресса там было выше крыши. Вдали от семей, оказавшиеся впервые во взрослой жизни в общежитии, где спиртное было под строгим запретом, вынужденные делить душевые с людьми, с которыми никогда не встречались раньше, подвергаемые физическим испытаниям, забытым со времен начальной подготовки, студенты получали великолепное образование – но какой ценой! Примерно на шестой неделе большинство уже сходило с ума и лупило кулаками по беленым стенам из цементных блоков.

Конечно, это сказывалось и на нас, консультантах. Каждый справлялся с работой по-разному. Я, как всегда, решил, что если хочу пройти через это и остаться в живых, то не должен терять чувства юмора. У некоторых консультантов был другой подход. Один, например, был предельно суровым и буквально не слезал со своих студентов. На третьей неделе они до того от него устали, что подарили набор чемоданов – символическое послание, означавшее «убирайся отсюда».

Другим консультантом был специальный агент, которого я буду называть Фред. У него никогда не было проблем со спиртным, пока он не приехал в Куантико, – зато тут они расцвели пышным цветом.

Консультантам надо было отслеживать у студентов признаки депрессии. Фред же сам запирался в комнате, курил и в одиночестве напивался до поросячьего визга. Когда имеешь дело с полицейскими, закаленными в работе на улицах, надо помнить: выживает сильнейший. Прояви хоть малейшую слабость, и ты покойник. Фред же, хоть и был приятным парнем, оказался таким чувствительным, понимающим и уступчивым, что у него не было никаких шансов с этими ребятами.

В расположении действовало правило: никаких женщин на этажах. Как-то ночью один из полицейских прибегает к Фреду и заявляет, что «больше не может этого терпеть». Конечно, никакому консультанту не хотелось бы такое услышать. Оказывается, его сосед по комнате каждый вечер приводит к себе новых женщин и не дает ему спать. Фред направляется к ним: у дверей комнаты он видит целую очередь мужчин, сжимающих в потных ладошках наличные. Фред выходит из себя, врывается к парню, который как раз вскарабкался на длинноволосую блондинку, хватает его и снимает с женщины – та оказывается надувной куклой.

Неделю спустя другой коп приходит к Фреду посреди ночи сообщить, что его депрессивный сосед Гарри только что открыл окно и выпрыгнул. Вообще-то окна в общежитии не открываются. Фред мчится по коридору, выглядывает в открытое окно и видит Гарри, в крови лежащего на газоне. Он быстро сбегает по ступенькам и бросается к самоубийце; Гарри вскакивает и пугает его до полусмерти. Оказывается, они стащили из столовой бутылку кетчупа. К выпускному у Фреда начинают выпадать волосы, он не бреется, у него отнимается нога, и он хромает. Невролог не находит у него никаких заболеваний. С больничного Фред вышел только через год в свое полевое отделение. Я искренне ему сочувствовал, но в определенном смысле полицейские похожи на преступников: вечно соревнуются, кто круче.

Несмотря на мою общительность и юмор, я тоже несколько раз попадал. Как-то студенты вынесли из моей спальни всю мебель; потом застелили постель отрезанной простыней; неоднократно мне затягивали унитаз полиэтиленовой пленкой. Надо же как-то снимать стресс!

Наступил момент, когда они уже сводили меня с ума и я мечтал хоть ненадолго выбраться оттуда, и мои ребята – они явно были хорошими копами! – этот момент точно почувствовали. Они подняли мой зеленый MGB на цементные блоки так, чтобы колеса на пару миллиметров не доставали до земли. Я прыгаю в машину, завожу мотор, врубаю скорость и впустую давлю на газ, не понимая, почему никуда не еду. Я вылезаю, проклиная всю чертову британскую инженерию, заглядываю под капот, пинаю ногами колеса, наклоняюсь и заглядываю под дно. Внезапно парковку заливает яркий свет. Они все сидят в своих машинах, светя на меня фарами. Поскольку я им вроде как нравился, они все-таки поставили MGB обратно на землю, как следует потешившись надо мной.

Иностранных студентов они тоже разыгрывали. Многие из этих парней прилетали с пустыми чемоданами, а потом бросались в магазин для военных и скупали все подряд как сумасшедшие. Мне особенно запомнился один высокопоставленный египетский полковник. Он спросил копа из Детройта, что означает гребаный. (Большая ошибка.) Коп ему сказал – в каком-то смысле верно, – что это слово на любой случай, которое используется в разных ситуациях и годится практически всегда. Одно из его значений «красивый» или «классный».

И вот полковник заявляется в магазин, подходит к фотографическому отделу, тычет в витрину и провозглашает:

– Я хочу купить эту гребаную камеру.

Изумленная продавщица переспрашивает:

– Простите?

– Хочу купить гребаную камеру.

Другие парни быстренько подскочили к нему и объяснили, что, хотя это слово имеет массу значений, его не используют в присутствии женщин и детей.

Потом был японец, офицер полиции, заблаговременно поинтересовавшийся у других копов, как принято приветствовать инструкторов и вообще уважаемых людей. И каждый раз, когда я видел его в холле, он улыбался, почтительно кланялся мне и говорил:

– Мать вашу, мистер Дуглас!

Я не заморачивался: тоже кланялся, улыбался и отвечал:

– И вашу тоже.

Обычно японцы присылали в Национальную академию студентов попарно. Со временем стало ясно, что один из них был старше по званию, а другой младше и второй приезжал, чтобы чистить старшему туфли, заправлять за ним постель, убирать комнату и вообще прислуживать. Однажды другие учащиеся пожаловались Джиму Коттеру, что старший регулярно отрабатывает на младшем приемы карате и других боевых искусств, избивая его до полусмерти. Коттер отвел старшего в сторонку и объяснил, что в академии все студенты равны, а потом недвусмысленно предупредил, что не потерпит подобного поведения. С такими вот культурными особенностями нам приходилось иметь дело.

Я присутствовал на занятиях в Национальной академии и понимал, как там преподают. К концу курса, в декабре, оба отдела – поведенческий и образовательный – предложили мне место. Начальник образовательного отдела предлагал оплатить мне дальнейшее обучение в университете, но я подумал, что поведенческие науки больше меня интересуют.

Я вернулся в Милуоки за неделю до Рождества, настолько уверенный, что получу должность в Куантико, что мы с Пэм купили участок земли в четыре акра чуть к югу от Академии ФБР. В январе 1977 года Бюро объявило о пересмотре штатного расписания, на время действия которого все внутриведомственные переводы замораживались. Это означало, что я пока никуда не еду – при этом у меня на руках участок в Вирджинии, за который надо платить ипотеку. Пришлось занять денег у отца; мое будущее в Бюро оставалось неясным.

Но вдруг, несколько недель спустя, когда я работал над делом с агентом по имени Генри Маккаслин, мне позвонили из штаб-квартиры и сообщили, что переводят в Куантико в июне – в отдел поведенческих наук.

В свои тридцать два года я должен был занять место Пэта Маллэни, который переходил в инспекционный отдел в штаб-квартире. Должность была серьезная, но я рвался в бой. Единственное, что меня беспокоило, – люди, которым я буду преподавать. Я уже знал, как они обращаются с консультантами – даже с теми, которые им нравятся. Что уж говорить об инструкторах, пытающихся наставлять их в собственной работе! Я, как говорится, был готов плясать, но не знал музыку. Если мне придется преподавать им поведенческую науку, надо придумать способ, как убрать из нее максимум пустой нудятины. И если я хочу, чтобы матерые копы лет на пятнадцать-двадцать старше меня слушали, надо иметь убедительные аргументы.

Этот-то страх и заставил меня сделать следующий шаг.