Охотник за разумом. Особый отдел ФБР по расследованию серийных убийств

Глава 15 Убить того, кого любишь

Грег Маккрэри сидел в своем кабинете без окон в Куантико, просматривая документы, когда к нему поступил телефонный звонок из полицейского департамента в его регионе. Это было одно из тех шокирующих дел, о которых приходится слышать довольно часто.

Молодая мать-одиночка выходила из квартиры в жилом комплексе, окруженном парком, чтобы поехать на шопинг со своим двухлетним сыном. Уже садясь в машину, она вдруг ощутила сильный спазм в животе, поэтому развернулась, бросилась бегом через парковку и нырнула в туалет возле заднего входа в здание. Квартал был спокойным, все соседи знали друг друга, и своему сыну она наказала дожидаться ее в холле и играть, пока она не выйдет.

Уверен, вы уже поняли, что случилось дальше. Она выходит из туалета спустя сорок пять минут, но ребенка в холле нет. Еще не беспокоясь, она ищет вокруг здания, думая, что он просто вышел на улицу, хотя погода ветреная и прохладная.

А потом видит ее: вязаную варежку сына, лежащую на асфальте на парковке. Его самого нигде нет. У матери начинается паника.

Она бросается в свою квартиру и спешно набирает 911. Сбиваясь, говорит оператору, что ее ребенка похитили. Полицейские тут же мчатся к ней и прочесывают всю округу в поисках зацепок. Женщина к этому моменту бьется в истерике.

Пресса подхватывает ее историю; она выступает сама, обращаясь к похитителю и умоляя вернуть ребенка. Полиция, как бы ни сочувствовала ей, хочет прикрыть свою задницу; женщине на всякий случай предлагают проверку на полиграфе, которую она проходит. Копы знают, что в делах о похищении детей время бесценно, поэтому сразу звонят Грегу.

Он выслушивает их, потом ему включают запись с 911. Кое-что в ней его смущает. Дальше появляется новая зацепка: исстрадавшейся матери приходит по почте посылка без обратного адреса или требований выкупа – просто такая же варежка, как та, что она нашла на парковке. Материнская душа разрывается в клочья.

Но теперь Грегу все ясно. Он говорит полиции, что мальчик мертв и убила его собственная мать.

«Откуда вы знаете? – давит на него полиция. – Извращенцы похищают детей постоянно. Откуда вам знать, что это не один из таких случаев?»

Грег объясняет. Во-первых, дело в самом сценарии. Для матери нет ничего страшней, чем похищение ее ребенка извращенцем. Так как же она допустила, чтобы ее сын так долго оставался без присмотра? Если ей так приспичило в туалет, причем надолго, почему она не взяла его с собой или не устроила еще где-нибудь? Конечно, все могло произойти так, как она говорит, но тут добавляются сопутствующие факторы.

На пленке из 911 она четко заявляет, что кто-то «похитил» ее ребенка. По опыту Грега родители делают все возможное, чтобы психологически не согласиться с такой жуткой вероятностью. Даже будучи в истерике, она скорее сказала бы, что он пропал, сбежал, что она не знает, где он, – что-нибудь в этом роде. Использование слова похищение на этой стадии означает, что она заранее продумала сценарий, который собиралась изобразить.

Обращение к похитителю в прессе само по себе не говорит против нее, хотя все помнят выступление по телевизору Сьюзан Смит из Южной Каролины, у которой похитили двоих маленьких сыновей. Обычно родители, которые так поступают, действуют из лучших побуждений. Но проблема в том, что подобного рода публичные заявления используют и виновные, чтобы обезопасить себя.

Но решающим фактором стала для Грега возвращенная варежка. Обычно детей похищают по одной из трех причин: мошенники – с целью выкупа; растлители малолетних – для получения сексуального удовлетворения; жалкие, одинокие, психически нестабильные люди, отчаянно желающие иметь ребенка. Мошеннику приходится связываться с семьей по телефону или письмом, чтобы передать свои требования. Другие два типа похитителей всеми силами стараются держаться от семьи подальше. И никому из трех не придет в голову просто отправить семье какую-то вещь ребенка, чтобы родные поняли: он похищен. Семья и так это знает. Если предоставляется какое-то доказательство совершенного преступления, оно сопровождается требованием; в противном случае это не имеет смысла.

Грег решил, что мать инсценировала похищение в соответствии со своими представлениями о том, каким оно может быть. К несчастью для нее, она понятия не имела о настоящей динамике преступлений такого типа и потому все испортила.

Естественно, у нее были причины так поступить, и потому она смогла себя убедить, что не сделала ничего плохого. Таким вот образом она и прошла полиграф. Но Грега та проверка не удовлетворила. Он пригласил опытного эксперта-полиграфолога из ФБР и провел повторную проверку, на этот раз относясь к ней как к подозреваемой. И результаты оказались совсем другими. После нескольких прямых вопросов мать созналась в убийстве ребенка и указала полиции, где захоронила тело.

Мотив у нее был самым обычным – тот, который Грег заподозрил с самого начала. Рано родив и оставшись в одиночестве, она не участвовала в обычных молодежных развлечениях, потому что занималась сыном. Потом познакомилась с мужчиной, который предлагал серьезные отношения и хотел завести собственных детей, но тот четко дал ей понять: для ее ребенка в их жизни места не будет.

В данном преступлении важно то, что, даже если бы полиция просто обнаружила тело, без заявления о пропаже, Грег все равно пришел бы к тому же выводу. Ребенка нашли похороненным в лесу, в теплом костюме, завернутым в одеяло и полностью накрытым плотным полиэтиленовым мешком. Похититель или растлитель малолетних не стал бы так заботиться о том, чтобы ему было тепло и «удобно», и не постарался бы защитить тело от воздействия природных факторов. Обычно на местах насильственных преступлений остаются следы, выдающие давно копившуюся нескрываемую ярость, а на местах захоронения трупов – признаки враждебного и злобного отношения к жертве, в то время как это захоронение носило следы любви и чувства вины.

У человечества имеется долгая история убийств самых близких и любимых – ну или тех, кого мы вроде бы должны любить. В своем первом телевизионном интервью после назначения на должность начальника отдела поведенческих наук Алан Берджесс сказал: «Насилие передается из поколения в поколение, восходя к библейским временам, когда Каин застрелил Авеля». К счастью, репортеры не придрались к его трактовке орудия первого в мире убийства.

Одним из крупнейших уголовных дел в Англии XIX века тоже было дело о семейном насилии. В 1860 году инспектор Скотленд-Ярда Джонатан Уичер приехал в город Фром в Сомерсете расследовать убийство маленького мальчика Фрэнсиса Кента из семьи местных богачей. Полиция была убеждена, что ребенка убили цыгане, но, проведя расследование, Уичер пришел к выводу, что настоящей виновницей является шестнадцатилетняя сестра Фрэнсиса Констанс. С учетом положения семьи и невероятности самой мысли о том, что девочка-подросток могла убить маленького брата, показания Уичера в суде не приняли в расчет и Фрэнсис была оправдана по выдвинутым против нее обвинениям.

Всеобщее возмущение заставило Уичера уволиться из Скотленд-Ярда. Годами он работал, чтобы доказать, что все-таки был прав и девушка совершила убийство. Он обанкротился, потом заболел, и это заставило его прекратить поиски правды – за год до того, как Констанс Кент сама созналась в преступлении. Ее опять судили и приговорили к пожизненному заключению. Три года спустя Уилки Коллинз опубликовал свой новаторский детективный роман «Лунный камень», отчасти основанный на деле Кент.

Ключом ко многим убийствам внутри семьи является инсценирование. Убийца, близкий к жертве, пытается с его помощью отвести подозрения от себя. Одним из наиболее ранних примеров таких дел, над которым мне выдалось поработать, является убийство Линды Хэни Дувр в Картерсвилле, Джорджия, на следующий день после Рождества 1980 года.

Хотя они с мужем Ларри разошлись, дружба между супругами сохранилась. Миниатюрная – 157 сантиметров и 54 килограмма – двадцатисемилетняя Линда регулярно наведывалась в семейный дом, чтобы помогать ему с уборкой. Собственно, именно ею она занималась в ту пятницу, 26 декабря. Ларри тем временем повел их маленького сына на прогулку в парк.

Когда они после обеда вернулись домой, Линды нигде не было. Но вместо чистоты и порядка Ларри нашел спальню в полном хаосе. Простыни и подушки были сброшены с кровати, ящики комодов наполовину выдвинуты, повсюду валялась одежда, а на ковре темнели пятна, похожие на кровь. Ларри немедленно позвонил в полицию, копы примчались и обыскали дом сверху донизу.

Тело Линды нашли завернутым в покрывало из спальни, откуда торчала одна голова, в техническом пространстве под домом. Развернув одеяло, полицейские увидели, что на ней задрали футболку и лифчик, джинсы спустили до колен, а трусы сдернули на бедра. На голове и лице остались следы удара тупым предметом, а на теле – множественные ножевые ранения, причиненные после того, как бюстгальтер сдвинули вверх. Полицейские сочли, что орудием убийства стал нож из кухонного шкафчика, но найти его не смогли (он так и пропал). Судя по состоянию места преступления, на нее напали в спальне, а потом вытащили тело на улицу и спрятали под домом. Следы крови на бедрах свидетельствовали о том, что убийца специально придал ему определенную позу.

Ничто в биографии Линды Дувр не делало ее жертвой высокого риска. Хоть они с Ларри и разошлись, других отношений Линда не завела. Единственным необычным стрессовым фактором были праздники и нечто, приведшее к распаду их брака.

Основываясь на фотографиях с места преступления и информации, отправленной мне полицией Картерсвилла, я сказал, что НС может быть одним из двух типов. Либо это молодой и неопытный неадекватный одиночка, живущий поблизости и совершивший преступление случайно, поскольку подвернулась возможность. После этих моих слов полицейские упомянули, что у них давно были проблемы с одним парнем, живущим по соседству, которого местные побаивались.

Но в преступлении присутствовали элементы инсценировки, заставлявшие меня склониться ко второму типу: тому, кто хорошо знал жертву и хотел отвести от себя подозрения. Единственной причиной, по которой убийце могло понадобиться спрятать тело прямо в доме, являлось то, что мы называем «убийством по личным мотивам». Травмы лица и шеи тоже говорили в пользу личного мотива.

Я сказал, что, на мой взгляд, НС достаточно умен, но образование у него не выше среднего, а работа требует физической силы. У него есть история насильственных преступлений, и он плохо справляется с фрустрациями. Он подвержен переменам настроения, не умеет принимать поражения и, вероятно, на момент убийства страдал от депрессии по той или иной причине – вероятнее всего, из-за проблем с деньгами.

У инсценировки имелись собственная логика и рациональное оправдание. Человек, убивший Линду, не хотел оставлять ее тело на виду, чтобы другой член семьи – очевидно, сын – его не нашел. Вот почему он потратил время, чтобы завернуть ее в одеяло и спрятать под домом. Он хотел, чтобы все выглядело как преступление на почве секса – отсюда и задранный лифчик, и обнаженные гениталии, – хотя следов изнасилования обнаружено не было. Он считал, что должен так поступить, но ему все равно было неприятно, что полицейские увидят ее обнаженные гениталии и грудь, поэтому он прикрыл их одеялом.

Я предполагал, что убийца будет охотно сотрудничать со следствием и сильно переживать о смерти жертвы, но, как только его алиби поставят под вопрос, станет враждебным и злобным. После совершения преступления он может начать сильнее пить, употреблять наркотики или обратиться к религии. Может изменить внешность, уйти с работы или переехать. Я сказал полиции обратить внимание на полное преображение поведения и личностных черт.

– Сейчас он совсем не такой, как до убийства, – сказал я.

Вот только я не знал, что, затребовав у меня профиль, полиция Картерсвилла уже предъявила Ларри Брюсу Дувру обвинение в убийстве жены и просто хотела убедиться, что не ошиблась с подозреваемым. Это меня взбесило – по нескольким причинам. Во-первых, у меня была куча более насущных дел, с которыми я едва справлялся. Но, куда важнее, я мог сильно подставить Бюро. К счастью для всех, профиль совпал идеально. Как я объяснил директору и ОСА в Атланте, окажись он не столь точным, ловкий адвокат запросто мог вызвать меня свидетелем защиты и вынудить сказать, что по определенным пунктам подозреваемый не вписывается в мой «экспертный» профиль. С этого момента я всегда спрашивал полицейских, подозревают ли они кого-либо, пусть даже не собирался узнавать заранее, кого именно.

По крайней мере, в этом деле осуществилось правосудие: 3 сентября 1981 года Ларри Брюс Дувр был признан виновным в убийстве Линды Хэни Дувр и приговорен к пожизненному заключению.

Вариацией на тему инсценировки в домашних условиях является и убийство Элизабет Джейн Вольсиффер, или Бетти, в 1986-м.

В семь часов утра в субботу, 30 августа, полицию Уилкс-Барре, Пенсильвания, вызвали по адресу Берч-стрит, 75 в дом востребованного дантиста и его семьи. Прибыв на место пять минут спустя, офицеры Дейл Минник и Энтони Джордж увидели тридцатитрехлетнего доктора Эдварда Глена Вольсиффера лежащим на полу – якобы в результате удара по голове и попытки задушить. Его брат Нил находился с ним рядом. Нил объяснил, что живет через дорогу и что брат ему позвонил, так что он тут же бросился на выручку. Глен был в шоке и выглядел полностью дезориентированным; он сказал, что номер Нила оказался единственным, который он смог вспомнить. Нил, как только пришел, сразу же вызвал полицию.

Мужчины говорили, что тридцатидвухлетняя жена Глена Бетти и их пятилетняя дочь Даниель находятся наверху. Каждый раз, когда Нил порывался пойти проверить, что с ними, Глен терял сознание или начинал стонать, так что пока ни один из мужчин наверх не поднимался. Глен боялся, что преступник все еще в доме.

Офицеры Минник и Джордж обыскали дом. Злодея они не нашли, но в спальне наткнулись на труп Бетти. Она лежала на боку рядом с кроватью головой к изножью. Судя по синякам на шее, высохшей пене на губах и голубоватому оттенку лица с синяками, ее задушили руками. Простыни были испачканы кровью, но с лица жертвы кровь как будто стерли. На ней была только ночная рубашка, задранная до пояса.

Даниель спала, целая и невредимая, у себя в детской. Когда она проснулась, то сказала полиции, что ничего не слышала – ни взлома, ни звуков борьбы, вообще никакого шума.

Не описывая сцену наверху, Минник и Джордж спустились обратно и спросили доктора Вольсиффера, что произошло. Он ответил, что проснулся, когда уже светало, от неожиданного звука – как будто кто-то лезет в дом. Доктор достал из тумбочки пистолет и, не будя Бетти, пошел посмотреть, что происходит.

Стоя на пороге спальни, он увидел наверху лестницы крупного мужчину. Тот его не заметил, и доктор последовал за ним вниз, но потом потерял из виду и начал осматривать первый этаж в попытке его найти.

Внезапно ему на шею сзади накинули какую-то веревку или шнур, но он успел бросить пистолет и просунуть руку под удавку, затягивавшуюся у него на горле. Глен лягнул нападавшего, попав ему в пах, отчего тот ослабил хватку. Но, прежде чем Глен смог развернуться, его ударили сзади по голове, и он потерял сознание. Очнувшись некоторое время спустя, он позвонил брату.

Травмы, полученные доктором Вольсиффером, не показались серьезными ни полиции, ни парамедикам, которых они вызвали, – у него был синяк на затылке, розовые царапины на шее сзади, а также мелкие повреждения кожи на грудной клетке и ребрах слева. Тем не менее его на всякий случай доставили в отделение скорой помощи. Тамошние врачи тоже ничего у него не нашли, но, поскольку он утверждал, что терял сознание, Глена оставили для наблюдения в палате.

С самого начала история Вольсиффера показалась полиции подозрительной. С какой стати преступнику проникать в дом через второй этаж при свете дня? На улице они нашли старенькую приставную лестницу, ведущую к открытому окну задней спальни, в которое злоумышленник предположительно забрался. Однако лесенка была хлипкой и вряд ли выдержала бы вес даже человека средних габаритов. Ее прислонили к задней стене дома, но ступеньками в неверном направлении. Она не оставила вмятин на мягкой земле в том месте, где стояла, и на алюминиевой водосточной трубе, к которой была прислонена. А на ступеньках и крыше возле окна не осталось следов росы или травинок, которые указывали бы, что кто-то тем утром по ней поднимался.

Картина внутри дома тоже была противоречивой. Ничего ценного не пропало – даже украшения, лежавшие на виду в спальне. Если преступник проник в дом с целью убийства, то почему он оставил мужчину с пистолетом лежать внизу, а сам поднялся и убил – не изнасиловав – его жену?

Особенно смущали полицейских две вещи. Если Глена душили настолько, что он отключился, почему у него на шее спереди не осталось следов? И само невероятное: ни Глен, ни его брат Нил не поднялись проверить, как там Бетти и Даниель.

С течением времени история доктора Вольсиффера изменилась, что внесло в дело еще больше путаницы. Он стал припоминать подробности касательно убийцы. Это был мужчина в темном свитере, маске из чулка и с усами, говорил Вольсиффер. По многим пунктам он противоречил сам себе. Членам семьи он сказал, что в пятницу вечером задержался на работе, но, прежде чем лечь спать, разговаривал с женой. Полицейским же он говорил, что не будил Бетти. Изначально он утверждал, что из ящика стола украли 1300 долларов, но отозвал свои показания, когда полиция нашла чек на депозит с такой же суммой. Полицейские, прибывшие на вызов, пробовали его опрашивать, но он ничего не мог сказать, находясь практически в забытьи, тем не менее в больнице, когда ему сообщили о смерти жены, упомянул, что слышал разговор полиции с коронером.

В ходе расследования Глен Вольсиффер придумывал все новые и с каждым разом более невероятные сценарии нападения. Со временем количество преступников выросло до двух. Он признался, что у него был роман с бывшей ассистенткой, но заявил полиции, что порвал с ней год назад. Однако позже он подтвердил, что виделся с ней – и занимался сексом – за несколько дней до убийства. А еще забыл сообщить полиции о другом романе, который был у него тогда же, с замужней женщиной.

Друзья Бетти Вольсиффер утверждали, что она, хоть и любила мужа, устала от его измен и поздних возвращений, особенно по пятницам, которые вошли у Глена в привычку. За несколько дней до того, как ее убили, она сказала подруге, что собирается «поставить вопрос ребром», если он опять задержится в эту пятницу.

После первых опросов у себя дома и в госпитале Глен отказался разговаривать с полицейскими по рекомендации своего адвоката. Поэтому копы сосредоточились на его брате Ниле. Его рассказ о том утре выглядел не менее странным, чем у брата, а от полиграфа он отказался, заявив, что они часто ошибаются и он боится, как бы результат ему не навредил. Под давлением полиции, семьи Бетти и СМИ Нил согласился явиться на допрос в здание суда в октябре.

Около 10:15, через пятнадцать минут после запланированного времени, Нил погиб при лобовом столкновении его «Хонды» с грузовиком «Мак». Двигался он при этом в противоположную от суда сторону. Расследование коронера показало, что он покончил с собой, хотя позднее полиция пришла к выводу, что он проехал перекресток и, разнервничавшись, пытался вернуться. Наверняка мы этого уже не узнаем.

За год, прошедший с момента убийства, полиция Уилкс-Барре собрала массив косвенных доказательств, указывающих на Глена, но прямых улик, позволяющих выдвинуть обвинение в убийстве, у них по-прежнему не было. Его отпечатки пальцев и волосы нашли на месте преступления, но, поскольку оно произошло в его собственной спальне, тут не было ничего удивительного. Полиция выдвигала предположения, что удавку или окровавленную одежду, которая была на нем, он мог выбросить в протекавшую поблизости реку, прежде чем звонить брату. Их единственная надежда на арест и приговор заключалась в подкреплении дела заключением эксперта, который подтвердил бы, что убийца знал жертву лично и устроил инсценировку на месте преступления.

В январе 1988 года полиция Уилкс-Барре попросила меня проанализировать материалы дела. Просмотрев объемистые папки, я пришел к выводу, что убийство действительно совершил человек, хорошо знавший жертву, а потом устроил инсценировку, чтобы отвести от себя подозрения. Поскольку у полиции уже был подозреваемый, составлять традиционный профиль или указывать пальцем на мужа не имело смысла; я просто попытался вооружить полицию сведениями, которые способствовали бы аресту.

Проникновение в дом в таком районе, когда перед ним припаркованы две машины, да еще при свете дня, было высокорискованным преступлением против низкорисковой жертвы. Сценарий с ограблением выглядел крайне неубедительно.

То, что убийца проник в дом через окно второго этажа и сразу двинулся вниз по лестнице, не проверив спальни, шло вразрез с нашими многолетними исследованиями и консультациями по уголовным делам.

Не было никаких доказательств, что преступник принес с собой оружие, что опровергало предположения о проникновении с целью убийства. Миссис Вольсиффер не подверглась никаким действиям сексуального характера, что отметало версию о неудавшемся изнасиловании. Не было также следов попытки что-нибудь украсть – еще одна причина отказаться от сценария с ограблением. Это сужало спектр потенциальных мотивов.

Метод убийства – мануальная странгуляция – указывал на личный характер преступления. Незнакомец не выберет его – особенно тот, кто спланировал преступление и приложил достаточно усилий, чтобы проникнуть в дом.

Полиция продолжала методически и скрупулезно выстраивать дело. Хотя они были убеждены, что знают, кто убийца, доказательств по-прежнему не хватало для суда. Тем временем Глен Вольсиффер переехал в Фоллз-Черч, Вирджиния, за пределами Вашингтона, округ Колумбия, и начал там новую стоматологическую практику. В конце 1989 года на основании моего отчета полиция составила запрос на выдачу ордера на арест. Третьего ноября 1989 года, тридцать восемь месяцев спустя после убийства, команда из представителей полиции штата, округа и города приехала в Вирджинию и арестовала Вольсиффера в его стоматологическом кабинете.

Одному из офицеров, арестовывавших его, Вольсиффер сказал:

– Все произошло слишком быстро. Так получилось. Все было как в тумане.

Позднее он утверждал, что говорил о нападении на него, а не об убийстве жены.

Хотя я в то время уже подтвердил свои компетенции эксперта по криминальному анализу во многих штатах, защита выставила меня «колдуном вуду», делающим заключения безосновательно, и судья постановил, что показаний я давать не могу. Тем не менее обвинение смогло использовать сведения, которые я предоставил, и в сочетании со скрупулезной полицейской работой они помогли добиться обвинительного приговора за убийство третьей степени.

В деле Вольсиффера имелось немало красных флажков – шаткая лестница, стоящая не в том месте, инсценирование места преступления без признаков сексуального насилия, неубедительные следы удавки на шее, очевидное отсутствие тревоги, выразившееся в нежелании проверить, что с женой и дочерью, а также тот факт, что ребенок не слышал никакого шума. Но главным красным флажком было отсутствие логики в действиях и поведении предполагаемого злоумышленника. Любой, кто вламывается в дом, чтобы совершить преступление – тоже любое, – первым делом постарается устранить наибольшую угрозу – в данном случае девяностокилограммового двухметрового вооруженного хозяина – и только потом займется меньшей угрозой, невооруженной женщиной.

Следователю надо всегда фиксировать подобные несоответствия. Возможно, из-за того, что мы повидали немало таких дел, мы всегда заглядываем дальше, чем говорят свидетели, и обращаем внимание на то, что в действительности показывает поведение.

В каком-то смысле мы словно актеры, готовящиеся к роли. Актер видит слова на страницах сценария, но ему нужно сыграть подтекст – то, о чем в действительности эта сцена.

Одним из наиболее показательных примеров тому является убийство Кэрол Стюарт и причинение тяжких телесных повреждений ее мужу Чарльзу в 1989-м в Бостоне. Дело было громким и грозило массовыми беспорядками, если его быстро не раскрыть.

Поздно вечером, когда пара возвращалась домой через Роксбери – супруги ехали с занятий по естественным родам, – на их машину, остановившуюся на светофоре, якобы напал крупный чернокожий мужчина. Он застрелил тридцатилетнюю Кэрол, а потом взялся за двадцатидевятилетнего Чарльза, который получил несколько тяжелых ранений в живот, потребовавших шестнадцатичасовой операции. Хотя врачи в больнице Бригема и Женском госпитале сделали все, чтобы спасти Кэрол, она скончалась через несколько часов. Их ребенок, мальчик Кристофер, появился на свет путем кесарева сечения, но умер спустя несколько недель. Чарльз еще поправлялся, когда состоялись пышные и широко освещавшиеся в прессе похороны Кэрол.

Бостонская полиция взялась за дело и перетрясла всех чернокожих, кто хотя бы немного подходил под данное Чарльзом описание преступника. В конце концов он опознал одного из них.

Однако довольно скоро его история оказалась под сомнением. Брат Чарльза Мэтью не поверил в версию с ограблением, когда тот призвал его на помощь, чтобы избавиться от мешка с предположительно украденными вещами. На следующий день окружной прокурор объявил, что Чарльз Стюарт обвиняется в убийстве. Чарльз покончил с собой, спрыгнув с моста.

Чернокожее сообщество было возмущено обвинениями, которые выдвигал Чарльз, – как и шесть лет спустя, когда Сьюзан Смит ложно обвинила чернокожего мужчину в похищении двоих ее детей. В случае Смит шериф в Южной Каролине приложил максимум усилий, чтобы разобраться с проблемой. В сотрудничестве с прессой и федеральными властями (в том числе нашим агентом Джимом Райтом) он за несколько дней докопался до истины.

В деле Стюарт все вышло не так четко, хотя я считаю, что полиции следовало тщательней сличать показания Стюарта с картиной на месте преступления. Не каждый зайдет так далеко, устраивая инсценировку, – я имею в виду, так тяжело ранит сам себя. Но, как и в деле Вольсиффера, если предполагаемый злодей первой устраняет наименьшую угрозу – в большинстве случаев женщину, – на то должна быть причина. При ограблениях преступник всегда пытается первым ликвидировать наиболее опасного соперника. Если наибольшую угрозу не устраняют первой, надо искать другой мотив. Сын Сэма, Дэвид Берковиц, сперва стрелял в женщин, потому что они были его главной мишенью. Мужчины просто оказывались не в том месте не в то время.

Проблема с инсценированными преступлениями для всех сотрудников правоохранительных органов заключается в том, что эмоционально очень легко начать сочувствовать жертве. Человеку, только что пережившему тяжелое потрясение, хочется верить. И если он хоть немного актер, если преступление выглядит убедительно, многие могут не захотеть заглянуть глубже. Как врачи, мы становимся на сторону жертв, но мы никому не сможем помочь, если утратим объективность.

Какой человек мог совершить такое преступление?

Сколь бы болезненным ни был порой ответ, именно это мы обязаны выяснить.