Охотник за разумом. Особый отдел ФБР по расследованию серийных убийств

Глава 3 Ставки на дождевые капли

Пробуют многих, отбирают единиц.

Это постоянно напоминали нам, новобранцам. Почти все, заинтересованные в карьере в правоохранительных органах, мечтают стать специальными агентами Федерального бюро расследований, но только лучшим предоставляется эта возможность. Долгая и внушающая гордость история организации восходит к 1924 году, когда малоизвестный юрист при правительстве по имени Джон Эдгар Гувер был поставлен во главе коррумпированного, недофинансированного и плохо управляемого Бюро. И тот же самый мистер Гувер – которому на момент моего поступления было семьдесят пять лет – продолжал управлять безмерно уважаемым органом, которым оно стало, причем управлять железной рукой. Поэтому все мы знали: подвести Бюро нельзя.

Телеграмма от директора приказывала мне явиться в кабинет 625 в старое здание Почты США на Пенсильвания-авеню в Вашингтоне к девяти утра 14 декабря 1970 года, чтобы начать курс обучения, длящийся четырнадцать недель, в ходе которого я должен был превратиться из обычного гражданина в специального агента ФБР. Для этого я приехал к родителям на Лонг-Айленд; отец так гордился мной, что поднял перед домом американский флаг. С учетом моих занятий в предыдущие несколько лет у меня не было приличной гражданской одежды, поэтому отец купил мне три официальных темных костюма – синий, черный и коричневый, – белые сорочки и две пары ботинок, черные и коричневые. Потом он сам отвез меня в Вашингтон, чтобы я ни в коем случае не опоздал в первый день на работу.

С порога нас стали погружать в ритуалы и традиции ФБР. Специальный агент, проводивший церемонию присяги, велел нам поднести к глазам свои золотые значки и смотреть на них, произнося текст. Мы все говорили хором, глядя на женщину с повязкой на глазах и с весами в руке, торжественно клянясь защищать Конституцию США от поползновений врагов, внутренних и внешних. «Ближе держите! Ближе!» – напоминал специальный агент, пока нам не пришлось таращиться на значки перед самым своим носом.

Мой класс новобранцев состоял исключительно из белых мужчин. В 1970-х чернокожих агентов-мужчин в ФБР были считаные единицы, а женщин не было совсем. Так продолжалось весь срок правления Гувера, и даже из могилы он продолжал оказывать на Бюро свое потустороннее, но мощное влияние. Большинству мужчин было от двадцати девяти до тридцати пяти лет, поэтому я в свои двадцать пять был одним из самых младших.

Нас наставляли проявлять бдительность и беречься советских агентов, которые попытаются скомпрометировать нас и выведать наши секреты. Эти агенты могли быть повсюду. Наиболее настороженно следовало относиться к женщинам. Промывание мозгов оказалось столь эффективным, что я отменил свидание с одной исключительной красавицей, работавшей в том же здании, которая сама пригласила меня на ужин. Я боялся, что это подстава и что меня проверяют.

Академия ФБР на военно-морской базе в Куантико, Вирджиния, еще не была до конца достроена и не действовала в полную силу, поэтому там мы проходили только физическую и стрелковую подготовку, а в классе занимались в здании старой почты в Вашингтоне.

Первое, что внушают каждому новичку, – агент ФБР стреляет только с целью убить. Соображения, на которых основана эта политика, простые: если ты берешься за оружие, ты уже принял решение стрелять. А если ты принял это решение, ситуация достаточно серьезная, чтобы оправдать стрельбу, соответственно, достаточно серьезная и для того, чтобы лишить кого-то жизни. В моменте у тебя нет роскоши планировать свой выстрел или времени предаваться ментальным упражнениям; пробовать просто остановить противника или свалить с ног – слишком рискованно. Нет смысла рисковать – ни собой, ни потенциальной жертвой.

Нас обучали уголовному праву, анализу отпечатков, расследованию преступлений – насильственных и интеллектуальных, техникам ареста, обращению с оружием, рукопашному бою и истории роли Бюро в правоохранительной сфере. Предмет, который мне больше всего запомнился, мы проходили в самом начале курса; он назывался «обращение с ругательствами».

– Двери закрыли? – спросил инструктор, после чего раздал нам всем список. – Я хочу, чтобы вы как следует запомнили эти слова.

В списке, насколько я помню, содержались такие жемчужины англосаксонского лексикона, как говно, трахать, куннилингус, минет, член и членоголовый. От нас требовалось выучить список наизусть, чтобы, встретившись с этими словами в работе – например, во время допроса подозреваемого, – мы знали, как поступить. А именно: проследить, чтобы любые отчеты, содержащие эти слова, были переданы стенографистке непристойностей – я не шучу! – а не обычной секретарше. Стенографистками непристойностей работали женщины постарше, зрелые и закаленные, способные лучше справляться с шоком от подобных словечек и фраз. Помните, в те времена в Бюро работали мужчины, да и общество в 1970-х было чувствительней, чем сегодня, по крайней мере в гуверовском ФБР. Нам даже дали тест на правописание этих слов, после чего листы собрали и – предполагаю – измельчили, прежде чем выбросить в корзину.

Несмотря на подобные глупости, мы все идеализировали свою будущую работу – борьбу с преступностью – и считали, что внесем в нее весомый вклад. Примерно на половине курса подготовки меня вызвали в офис заместителя директора по обучению Джо Каспера – одного из доверенных лейтенантов Гувера. Люди в Бюро называли его Добрый Призрак, но прозвище было ироническим, а не дружеским. Каспер сказал мне, что я хорошо справляюсь в большинстве областей, но отстаю по «внутриорганизационной коммуникации» – методологии и номенклатуре, с помощью которой общаются между собой разные отделы Бюро.

– Что ж, сэр, я хочу быть лучшим, – ответил я. О чересчур ретивых новобранцах говорили, что у них «синий огонь из задницы»; это могло помочь в продвижении, но также делало тебя меченым. Если «синий» преуспевал, его ждала великолепная карьера. Но если он допускал промашку, его падение обсуждалось очень долго и широко.

Каспер, может, был грубоват, но отличался прозорливостью; за долгое время работы он повидал «синих» в огромных количествах.

– Хочешь быть лучшим? Вперед!

Он всучил мне толстенный том с терминологией и приказал выучить ее всю к возвращению с рождественских каникул.

Чак Ландсфорд, один из двух наших консультантов в академии, прознал о том, что случилось, и подошел ко мне.

– Что ты ему сказал? – спросил он.

Я объяснил.

Чак закатил глаза. Мы оба знали, что это мне аукнется.

На каникулы я поехал домой к родителям. Пока остальные члены семьи праздновали, я сидел с головой погрузившись в изучение терминологии. Каникулы не удались.

Когда в начале января я вернулся в Вашингтон, все еще горящий «синим огнем», мне пришлось пройти письменный тест по изученной информации. Не могу выразить, какое облегчение я испытал, когда другой наш консультант, Чарли Прайс, сказал, что я выполнил его на 99 процентов.

– На самом деле на сто, – по секрету признался он, – но мистер Гувер говорит, никто не совершенен.

Примерно на половине четырнадцатинедельной программы у нас спросили насчет предпочтений по первому назначению. Большинство агентов ФБР трудятся в пятидесяти девяти полевых офисах по всей стране. Я понимал, что распределение представляет собой нечто вроде шахматной партии между новобранцами и штаб-квартирой, поэтому, как всегда, попытался представить себя на месте соперника. Я был из Нью-Йорка и возвращаться туда особо не хотел. Лос-Анджелес, Сан-Франциско, Майами, может, Сиэтл и Сан-Диего казались наиболее желанными направлениями. Если я выберу не самый востребованный город, то с большей вероятностью буду назначен именно туда.

Я выбрал Атланту. И получил Детройт.

После выпуска каждому из нас выдали постоянное удостоверение, шестизарядный смит-вессон 10-й модели 38-го калибра, шесть пуль и приказание как можно скорее убраться из города. Штаб-квартира очень волновалась, что новенькие натворят дел в Вашингтоне, прямо под носом у Гувера, и всем не поздоровится.

Кроме этого, мне вручили брошюрку под названием «Как выжить в Детройте». Расовая сегрегация была там самой выраженной в стране – последствие беспорядков 1967 года, – и город мог претендовать на титул столицы преступности с больше чем восемьюстами убийствами в год. По факту у нас в офисе действовал мрачноватый тотализатор – мы ставили на то, сколько точно убийств будет зафиксировано до конца года. Как большинство новых агентов, я был полон вдохновения и энтузиазма, но очень скоро понял, во что ввязался. Я четыре года провел в ВВС, но ближе всего к боям был, когда лежал в госпитале на базе рядом с раненым ветераном Вьетнама – мне оперировали нос после многочисленных травм, полученных на футбольном поле и на боксерском ринге. До Детройта я ни разу не оказывался в положении врага. ФБР много где ненавидели: его агенты наводняли кампусы колледжей и вербовали осведомителей по всему городу. Со своими мрачными черными машинами мы были как меченые. Во многих кварталах люди швырялись в нас камнями. Их немецкие овчарки и доберманы тоже нас не любили. Нам говорили не соваться в некоторые районы без оружия и надежного тыла.

Местная полиция также на нас злилась. Она обвиняла Бюро в перехвате дел, публикации пресс-релизов до окончания следствия и включении преступлений, раскрытых полицейскими, в фэбээровскую статистику. Любопытно, что в мой первый год, 1971-й, было нанято около тысячи новых агентов и груз нашего практического обучения лег не на плечи Бюро, а на местных копов, вынужденных взять нас под свое крыло. Значительной частью своих успехов мое поколение специальных агентов, бесспорно, обязано профессионализму и щедрости полицейских офицеров по всей территории США.

В городе постоянно происходили ограбления банков. По пятницам, когда в банки завозили наличные для выплаты зарплаты, обычно случалось два-три вооруженных ограбления – порой до пяти. Пока в банках Детройта не начали устанавливать пуленепробиваемые стекла, количество погибших и раненых было ужасающим. У нас был случай, снятый на камеру наблюдения: управляющего застрелили в упор за рабочим столом, практически казнили, пока перепуганные супруги, обратившиеся за займом, просто сидели напротив и смотрели. Убийце не понравилось, что управляющий не смог открыть для него вход в сейфовое хранилище. Страдали не только банковские служащие, распоряжавшиеся десятками тысяч долларов наличными. В некоторых районах сотрудники Макдоналдсов рисковали ничуть не меньше.

Меня назначили в отдел реагирования, занимавшийся преступлениями, которые уже произошли, в том числе ограблениями банков и шантажом. В этом отделе я работал в команде НПИП: незаконного побега с целью избежания преследования. Это оказалось отличным опытом, потому что наша команда постоянно находилась в действии. Помимо ежегодного тотализатора на количество убийств, мы соревновались, кто в отделе произведет больше арестов в течение дня. Мы были как конкурирующие торговцы подержанными машинами – старались продать побольше за установленное время.

Чаще всего нам приходилось иметь дело с так называемой 42-й категорией: военными дезертирами. Вьетнамская война разделила страну надвое, и большинство тех парней, так или иначе выбравшись оттуда, отнюдь не собирались возвращаться. Категория 42 совершала больше всего нападений на сотрудников правоохранительных органов – из всех типов беглецов.

Мое первое столкновение с НПИП произошло, когда я проследил армейского дезертира до автомастерской, где он работал. Я представляюсь и думаю, что он спокойно пойдет за мной. Вместо этого он выхватывает самодельную заточку с ручкой, обмотанной черным скотчем, и бросается на меня. Я отскакиваю, едва не получив удар. Бросаюсь на него, швыряю на застекленную дверь гаража, потом на пол, придавливаю коленом и приставляю к голове пистолет. Управляющий мастерской кричит, что я забираю его лучшего работника. Господи, во что я ввязался? О такой ли карьере я мечтал? Стоит ли такая жизнь того, чтобы рисковать своей шкурой? Психология труда начинает играть новыми красками.

Преследование дезертиров часто приводило к эмоциональным сценам и создавало напряженность между военными и ФБР. Иногда мы исполняли ордер на арест, отыскивали парня и хватали прямо на улице. Разъяренный, он останавливал нас и демонстрировал оторванные пальцы или искусственную ногу, а потом сообщал, что получил за них «Пурпурное сердце» или «Серебряную звезду» во Вьетнаме. Такое случалось регулярно: дезертиры, возвратившиеся в часть сами или доставленные принудительно армейскими силами, отсылались во Вьетнам в качестве наказания. Многие из них затем отличались в боях, но военные нам ничего не сообщали. Официально они оставались ушедшими в самоволку. Это чертовски осложняло нам работу.

Еще хуже было прийти по зарегистрированному месту жительства дезертира и услышать от его родителей – в слезах и праведном гневе, – что он героически погиб. Мы охотились за мертвецами, погибшими в боях, потому что военные не потрудились поставить нас в известность.

Вне зависимости от профессии, когда оказываешься в поле, начинаешь понимать, как многому тебя не учили в университете или на переподготовке. Вот например: что делать с пистолетом в разных ситуациях, включая поход в общественную уборную? Оставить его на ремне, спускающемся до пола? Или попытаться повесить на дверь кабинки? Какое-то время я клал его на колени, но от этого сильно нервничал. С подобными затруднениями сталкивается каждый из нас, но их как-то неудобно обсуждать с более опытными коллегами. Через месяц службы это стало настоящей проблемой.

Переехав в Детройт, я купил себе еще один «Фольксваген-Жук», который по иронии стал самой популярной моделью у серийных убийц. Тед Банди ездил на «Жуке» – в том числе по нему его и опознали. В общем, как-то раз я остановился возле местного торгового центра, собираясь купить себе костюм. Зная, что буду примерять разные, я решил оставить пистолет в безопасном месте. Поэтому сунул его в бардачок и отправился в магазин.

Заметьте, что у «Фольксвагена-Жука» есть несколько необычных характеристик. Двигатель у него располагается сзади, а запаска – в багажнике спереди. Поскольку в те времена запаски были ходким товаром, а их кража не представляла труда, их воровали постоянно. В конце концов, колеса-то всем нужны! Ну и конечно, багажник моей машины открывался из бардачка.

Уверен, об остальном вы уже догадались. Я прихожу и вижу, что стекло в машине разбито. В моей версии этого изощренного преступления злоумышленник разбил окно машины, залез в бардачок, чтобы открыть багажник и вытащить запаску, но увидел добычу пособлазнительнее. Я делаю такой вывод, потому что пистолет пропал, а запаска осталась на месте.

«Вот же дерьмо! – говорю я себе. – Еще и месяца не пробыл на службе, а уже поставляю оружие врагам!» Мне прекрасно известно, что потеря оружия или значка – это немедленный выговор с занесением в личное дело. Поэтому я обращаюсь к старшему в нашей команде Бобу Фицпатрику. Фицпатрик – здоровенный парень, настоящая отцовская фигура. Он элегантно одевается и считается в Бюро живой легендой. Он понимает, что я попал, и знает, как мне несладко. О потере оружия необходимо доложить в офис директора – просто великолепно с учетом того, что это будет первой записью в моем личном деле. Он говорит, надо подойти творчески: написать, например, что я берег общественный порядок и не хотел напугать продавцов, которые могли увидеть пистолет и решить, что их грабят. Фицпатрик заверил меня, что повышения в ближайшие несколько лет новичкам все равно не дают, поэтому выговор не причинит мне особого вреда, если в дальнейшем я проявлю себя с наилучшей стороны.

Это я и попытался сделать, хотя мысли о том пистолете преследовали меня еще долго. Смит-вессон 10-й модели, который я сдал в оружейную Куантико почти четверть века спустя, уходя в отставку из Бюро, был тем самым, который мне выдали после потери первого. Слава богу, тот пистолет не всплыл ни на одном преступлении. Фактически он исчез без следа.

Я жил с еще двумя холостыми агентами, Бобом Макгонигелом и Джеком Кунстом, в меблированном таунхаусе в Тейлоре, Мичиган, южном пригороде Детройта. Мы все сдружились, а Боб впоследствии был моим шафером на свадьбе. А еще – настоящим маньяком. Даже на работу он носил вельветовые костюмы и лавандовые рубашки. Кажется, он единственный в ФБР не боялся Гувера. Позднее Боб перешел на работу под прикрытием, где костюм вообще не требовался.

Он начинал в Бюро клерком и до должности спецагента дошел «внутренними путями». Многие лучшие сотрудники ФБР начинали клерками, включая нескольких, нанятых мной для отдела содействия расследованиям. Но в определенных кругах бывших клерков недолюбливали, как будто у них были привилегии при отборе в агенты.

Боб был великолепен в так называемых наводящих звонках. Это была проактивная техника, которую мы использовали для поимки преступников и которая оказывалась особенно полезной, когда подключался элемент неожиданности.

Боб мастерски изображал разные акценты. Если подозреваемый принадлежал к мафии, он прикидывался итальянцем. Для «Черных пантер»[7] мог сойти за уличного хулигана. Изображал исламиста, грубияна-ирландца, еврея-эмигранта, белого из Гросс-Пойнта[8]. Он не только имитировал голоса, но и подражал дикции и использовал лексику, соответствующую персонажу. В этом он был так хорош, что однажды позвонил Джо Делькампо – еще одному агенту, о котором вы прочтете в следующей главе, – и убедил того, что он – чернокожий бандит, желающий стать информатором ФБР. В то время на нас сильно давили, заставляя привлекать больше осведомителей в городе; Боб назначил встречу с Джо, который считал, что наткнулся на золотую жилу. На встречу никто не пришел, а на следующий день в офисе Джо сильно разозлился, когда Боб приветствовал его тем же голосом, которым говорил по телефону!

Моей работой было арестовывать плохих парней, но вскоре я заинтересовался мыслительным процессом, стоящим за преступлением. Я задавал арестованному вопросы: например, почему он выбрал тот банк, а не этот или что заставило его остановиться на этой конкретной жертве? Мы все знали, что грабители предпочитают нападать на банки в пятницу после обеда, потому что в это время там больше всего наличных. Но мне хотелось разобраться, какие соображения влияют на планирование и осуществление грабежа.

Я не выглядел особенно угрожающе; как и в университете, люди охотно открывались мне. Чем больше вопросов я задавал этим парням, тем больше понимал, что успешные преступники – хорошие профайлеры. У них обычно был продуманный и разработанный профиль того типа банка, который они предпочитали. Некоторым нравились банки рядом с крупными транспортными магистралями и шоссе, чтобы легче было убегать; так они оказывались за много миль от места преступления до начала погони. Некоторым нравились маленькие удаленные отделения, в том числе временные, в трейлерах. Многие посещали банк заранее, чтобы определиться с диспозицией и узнать, сколько человек там работает и какого количества посетителей можно ожидать в определенное время. Иногда они ходили по всем отделениям, пока не находили то, где не было сотрудников-мужчин, и грабили именно его. Здания без окон на улицу считались лучшими, поскольку свидетели снаружи не могли заметить ограбление, а свидетели внутри не видели машины, на которой уезжал грабитель. Опытные практики считали, что записка с требованием денег куда лучше, чем объявление вслух с размахиванием пистолетом; при этом они не забывали забрать записку с собой перед уходом, чтобы не оставлять улик. Лучшей машиной для побега считалась угнанная, а лучшим сценарием отхода было припарковать ее перед банком заранее, чтобы на нее не обратили внимания. В банк ты приходишь пешком, а после ограбления уезжаешь. Грабитель, особенно удачно поживившийся в конкретном банке, мог какое-то время следить за ним и, если условия там не менялись, повторить ограбление через несколько месяцев.

Из всех общественных учреждений банки лучше всего защищены от ограблений. И все равно я неоднократно поражался тому, как часто персонал забывал вставить пленку в камеры наблюдения или выключал сигнализацию, а потом не удосуживался активировать снова либо пользовался тревожной кнопкой так часто, что полиция начинала реагировать гораздо медленней, считая вызов ложным срабатыванием. Это было все равно что написать на вывеске: «ОГРАБЬТЕ НАС!»

Однако стоило начать профилировать эти случаи – я тогда еще называл так данный процесс, – и становились видны паттерны. А заметив паттерны, можно начинать применять проактивные меры для поимки плохих парней. Например, если ты повидал множество ограблений и поговорил с достаточным количеством грабителей, чтобы понять, что привлекло их в каждом из случаев, ты можешь дать рекомендации по улучшению защитных мер во всех отделениях банка, за исключением одного. Естественно, это отделение ставится под плотное наблюдение полиции и ФБР с переодетыми агентами внутри. Собственно, ты подталкиваешь грабителя выбрать именно этот банк и ждешь его там. Когда мы начали применять эту проактивную тактику, процент раскрываемости ограблений пошел вверх.

Чем бы мы ни занимались в то время, мы делали это под бдительным оком Дж. Эдгара Гувера, как наши предшественники c 1924 года. Сейчас, когда назначения делаются как в игре в «музыкальные стулья», а общественность судит и выносит приговор, сложно представить себе степень влияния, которое Гувер оказывал не только на ФБР, но и на правительство, прессу и общественность в целом. Если кто-то хотел написать книгу или сценарий о Бюро – как, например, бестселлер Дона Уайтхеда 1950-х «История агента ФБР» или популярный фильм Джеймса Стюарта, основанный на этой книге, – либо снять сериал, как «ФБР» Ефрема Цимбалиста – младшего, – ему надо было получить личное разрешение и благословение мистера Гувера. Члены правительства находились в постоянном страхе, что у директора «на них что-то есть», особенно когда он звонил и предупреждал дружеским тоном, что ФБР «наткнулось» на неприятный слушок, распространению которого он будет препятствовать всеми средствами.

Но нигде влияние Гувера не сказывалось сильнее, чем в полевых отделениях ФБР и в управлении Бюро. Общепринятым фактом считалось то, что престиж ФБР зависит лично от него. Он практически в одиночку превратил Бюро в тот мощный орган, которым оно являлось, и неустанно боролся за увеличение бюджета и повышение зарплат. Его обожали и боялись, и если ты что-то имел против него, то держал это при себе. Дисциплина была строжайшей, а региональные инспекции превращались в кровавую баню. Если инспекторы не находили достаточно просчетов, требовавших исправления, Гувер мог заподозрить, что они недостаточно скрупулезно исполняют свою работу, а это означало, что каждая инспекция должна увенчаться определенным количеством выговоров – вне зависимости от того, есть для них основания или нет. Это было все равно что план по штрафам за нарушение ПДД. Дошло до того, что ответственные спецагенты, ОСА, находили козлов отпущения, которых в ближайшем будущем не ожидало повышение, чтобы выговоры не очень повредили их карьере.

Однажды – после страшного взрыва в федеральном офисе в Оклахома-Сити в 1995 году это уже не кажется забавным – после инспекции в ФБР поступил звонок о заложенной бомбе. Его проследили до телефонной будки возле здания, где располагалось полевое отделение. Начальство отдало приказ увезти будку на экспертизу и сравнить все отпечатки на монетах в аппарате с отпечатками сотрудников отделения – их было 350 человек. К счастью для всех нас, здравый смысл возобладал, и экспертизу делать не стали. Но это наглядный пример того, какое напряжение создавала политика мистера Гувера.

На все существовали стандартные оперативные процедуры. Хотя мне никогда не доводилось встречаться с мистером Гувером лицом к лицу, у меня был (и остается) его фотопортрет с личной подписью, стоявший на столе в кабинете. Существовала стандартная процедура даже для получения такого портрета начинающим агентом. ОСА говорил тебе написать его секретарю восторженное письмо, где говорилось бы, как ты гордишься тем, что являешься спецагентом ФБР, и как восхищаешься мистером Гувером. Если письмо выходило удачным, ты получал фотографию с автографом и наилучшими пожеланиями, чтобы все видели: у тебя есть личные связи с директором.

Насчет некоторых других процедур нельзя было сказать, являются ли они прямыми директивами Гувера или просто чрезмерно ретивой интерпретацией его пожеланий. Например, от всех в отделении ожидали переработок, и каждый старался превысить их среднее количество. Думаю, вы уже поняли дилемму. Месяц за месяцем, как в какой-то безумной пирамиде, часы продолжали нарастать. Агенты, приходившие в Бюро с чистыми помыслами и высоким моральным духом, оказывались вынуждены приписывать себе рабочее время. Никто не осмеливался выйти на перекур или выпить кофе. Как менеджеры по продажам, агенты не позволяли себе пройтись по офису или даже позвонить домой. Каждый придумывал себе способы сбежать на волю: я, например, работал над своими делами в закутке в общественной библиотеке.

Одним из величайших последователей Евангелия от Святого Эдгара был наш ОСА Нил Уэлш по кличке Виноградина. Уэлш был здоровенным парнем, около метра восьмидесяти пяти, в очках в толстой роговой оправе. Он отличался решимостью и стоицизмом – но отнюдь не теплотой и дружелюбием. Он сделал отличную карьеру в Бюро, возглавляя, помимо прочего, полевые отделения в Филадельфии и Нью-Йорке. Ходили слухи, что он займет место Гувера, когда (я бы сказал – если) неизбежный день в конце концов наступит. В Нью-Йорке Уэлш сформировал группу, которая впервые эффективно использовала федеральный закон о сговоре для коррупционной и рэкетирской деятельности против организованной преступности. Но у нас в Детройте мы действовали по всем правилам.

Вполне ожидаемо, Уэлш и Боб Макгонигел столкнулись лбами, и произошло это однажды в субботу, когда мы были дома. Бобу поступил звонок: Виноградина хочет видеть его немедленно вместе с начальником нашей команды Бобом Фицпатриком. Макгонигел идет к нему, и Уэлш заявляет, что кто-то использовал служебный телефон для звонка в Нью-Джерси. Пользоваться телефоном в личных целях запрещено. То, что он сделал, можно истолковать двояко, но в ФБР ошибки толкуются не в пользу служащих.

Уэлш, обычно резкий, начинает издалека, прибегая к проверенной технике допроса:

– Итак, мистер Макгонигел, что насчет тех звонков по телефону?

Боб начинает признаваться во всех звонках, которые может припомнить, потому что боится, нет ли у Уэлша на него чего-нибудь серьезного, надеясь удовлетворить жажду крови у начальства, сдав какую-нибудь мелочь.

Уэлш встает во весь свой впечатляющий рост, наклоняется над столом и с угрозой тычет в него пальцем:

– Макгонигел, вот что я вам скажу: у меня два аргумента против вас. Во-первых, вы бывший клерк. Ненавижу гребаных клерков! Во-вторых, если я еще когда-нибудь увижу вас в лавандовой рубашке, особенно во время инспекции, то буду гнать вас пинками до самого конца Ист-Джефферсон-стрит. А если когда-нибудь увижу вас у телефона, то сброшу в лифтовую шахту. А теперь вон из моего кабинета!

Боб выходит как побитый, убежденный в том, что его уволят. Нам с Джеком Кунстом искренне его жаль. Но на следующий день Фицпатрик говорит мне, что после ухода Макгонигела они с Уэлшем хохотали так, что чуть не надорвали себе животы.

Годы спустя, когда я возглавлял отдел содействия расследованиям, меня неоднократно спрашивали – с учетом всего, что мы знаем о криминальном поведении и анализе, – может ли кто-нибудь из нас совершить идеальное убийство. Я всегда отвечал «нет»: даже при всех наших знаниях поведение после преступления все равно нас выдаст. Я считаю, что инцидент между Макгонигелом и Уэлшем доказывает: даже успешный агент ФБР не может выстоять под давлением мастера допроса.

Кстати, с того момента, как Боб вышел из кабинета начальника в ту субботу, он носил исключительно белые рубашки… белейшие в городе, пока Нила Уэлша не перевели в Филадельфию.

Успехи Гувера в получении финансирования от государства через конгресс во многом объяснялись статистикой, которой он и правда мог похвастаться. Но для того чтобы обеспечить эти цифры, полевым агентам приходилось трудиться не покладая рук.

В начале 1972-го, гласит история, Уэлш пообещал боссу сто пятьдесят арестов за незаконное букмекерство. Очевидно, на тот момент эта категория преступлений требовала повышенного внимания. Мы разработали целую операцию с сетью информаторов, прослушкой и тактическим планированием, кульминацией которой стало воскресенье Суперкубка, главный для незаконных ставок день в году. «Ковбои Далласа», проигравшие «Балтиморским кольтам» годом раньше, играли с «Дельфинами Майами» в Новом Орлеане.

Аресты букмекеров следовало производить с молниеносной быстротой, потому что они используют горючую бумагу (которая мгновенно воспламеняется) или бумагу из картофельного крахмала (которая растворяется в воде). Операция обещала быть непростой, потому что весь тот день шел дождь.

Мы тогда арестовали более двухсот букмекеров. В какой-то момент у меня в машине на заднем сиденье оказался арестованный в наручниках, которого надо было доставить во временный изолятор, куда мы всех их отправляли. Он был очаровательным, очень дружелюбным. А еще красивым: прямо как Пол Ньюман. Он мне сказал:

– Когда-нибудь, когда все это закончится, надо будет встретиться сыграть в ракетбол.

Он охотно шел на контакт, поэтому я начал задавать ему вопросы, как грабителям банков:

– Почему вы этим занимаетесь?

– Мне нравится, – отвечал он. – Вы можете всех нас арестовать сегодня, Джон. Но это погоды не сделает.

– Но для такого умного человека, как вы, заработать деньги легальным способом куда проще!

Он покачал головой, словно я никак не мог понять. Дождь полил еще сильнее. Он покосился в сторону, на боковое окно машины.

– Видите две эти капли? – Он показал пальцем. – Давайте вы поставите на то, что левая стечет с окна раньше правой. И все. Никакой Суперкубок не нужен. Достаточно двух дождевых капель. Вы не сможете нас остановить, Джон, сколько ни старайтесь. Таковы уж мы.

Для меня эта короткая встреча была как гром среди ясного неба. Откровение, ниспосланное свыше. Если оглядываться назад, это может показаться наивным, но внезапно все, о чем я спрашивал, все мои исследования относительно грабителей и других преступников – все стало предельно ясно.

Таковы уж мы.

Есть что-то врожденное, глубоко укорененное в разуме и психике преступника, заставляющее его действовать определенным образом. Позднее, когда я начал изучать разум и мотивацию серийных убийц, когда начал анализировать их преступления в поисках поведенческих подсказок, я искал тот элемент или набор элементов, которые выделяли преступление или преступника и показывали, каков он.

Позднее я придумал термин почерк, чтобы описать этот уникальный элемент, это личностное побуждение, присутствующее всегда. И использовал его в сравнении с традиционным понятием «модус операнди», который гибок и может меняться. Эта концепция легла в основу того, чем мы занимаемся в отделе содействия расследованиям.

Как выяснилось, сотни арестов, произведенных нами в воскресенье Суперкубка, ни к чему не привели: суд отверг эти дела из-за технической ошибки. В спешке, которой сопровождалась операция, ордеры на обыск подписал помощник генерального прокурора, а не сам прокурор. Но ОСА Уэлш исполнил обещание и предоставил цифры Гуверу, так что они оказали должное воздействие на Капитолийский холм[9]. А я получил инсайт, который стал поворотным пунктом в моей карьере в правоохранительных органах, благодаря всего лишь двум каплям дождя.