Охотник за разумом. Особый отдел ФБР по расследованию серийных убийств

Глава 6 В дорогу

Когда в июне 1977 года я пришел в отдел поведенческих наук, там работали девять специальных агентов, занимавшихся преимущественно преподаванием. Главный курс, предлагавшийся как персоналу ФБР, так и студентам Национальной академии, назывался «Прикладная криминальная психология». Учрежденный Говардом Тетеном в 1972-м, он посвящался вопросу, который больше всего тревожит детективов и вообще всех, расследующих преступления: мотиву. Его целью было дать студентам понимание того, как думают и действуют опасные преступники. Каким бы популярным и полезным ни был курс, базировался он в основном на исследованиях и теориях из академической психологии. Часть материала была заимствована из личного опыта Тетена, а позднее к нему добавился материал инструкторов. Но в то время единственными, кто обладал организованными, систематизированными и обоснованными сведениями, были ученые. Мы же с профессиональной точки зрения понимали, что их знания могут иметь лишь ограниченное применение в правоохранительной сфере и раскрытии преступлений.

Среди прочих курсов, предлагаемых академией, были «Современные проблемы полицейской работы», где обсуждались трудовые вопросы, профсоюзы, социальные отношения и связанные с ними темы; «Социология и психология», повторявший обычный вводный курс для высших учебных заведений; «Преступления на сексуальной почве» – его, к несчастью, рассматривали скорее как развлечение, а не как учебу. В зависимости от того, кто преподавал «Преступления на сексуальной почве», к курсу относились с большей или меньшей серьезностью. Один из инструкторов начинал с того, что демонстрировал студентам куклу старика в плаще – если нажать ему на голову, старик распахивал плащ и демонстрировал свой пенис. На курсе показывали сотни фотографий людей с разными, как их теперь называют, парафилиями, которые мы тогда считали просто извращениями: фетишистов, эксгибиционистов и т. д. Часто это вызывало у аудитории неуместный смех. Когда говоришь о вуайеризме или показываешь мужчину, переодетого женщиной, еще можно допустить пару-тройку смешков над каким-нибудь фото. Но когда речь идет о крайних проявлениях садомазохизма или педофилии и кто-то начинает смеяться, можно сделать лишь один вывод: с этим человеком, с его инструктором или с ними обоими что-то не так. Понадобилось несколько долгих лет и немало усилий по привлечению внимания, чтобы Рою Хейзелвуду и Кену Лэннингу удалось начать глубинное исследование таких тем, как изнасилование и сексуальная эксплуатация детей, на серьезном, профессиональном уровне. Хейзелвуд уже на пенсии, но продолжает консультировать; Лэннинг выходит на пенсию уже скоро. Эти двое остаются ведущими экспертами правоохранительных органов по данным двум темам соответственно.

Однако во времена Гувера и его политики «только факты, мэм» никто, располагающий хоть каким-то влиянием, не считал то, что впоследствии стало профилированием, действенным инструментом раскрытия преступлений. Собственно, сама фраза поведенческая наука звучала как оксюморон, а на тех, кто этой наукой занимался, смотрели так, словно они изучают ведьмовство или визионизм. Поэтому применять ее следовало потихоньку, в неофициальном порядке. Когда Тетен и Маллэни начали составлять психологические профили, это делалось лишь на словах – никогда на бумаге. Первым правилом всегда было «не зли Бюро», и никто не стал бы оформлять документы, которые запросто могли полететь ему – или его ОСА – в лицо.

По инициативе Тетена, основывавшегося на знаниях, полученных у доктора Брассела в Нью-Йорке, кое-какое неофициальное консультирование все-таки проводилось – для полицейских, которые за ним обращались, – но не существовало никакой образовательной программы, и никому не приходило в голову, что именно этим должен заниматься отдел поведенческих наук. Чаще всего какой-нибудь выпускник Национальной академии просто звонил Тетену или Маллэни обсудить дело, с которым у него возникли проблемы.

Один из первых звонков поступил от полицейского из Калифорнии, у которого не получалось раскрыть убийство женщины, получившей множественные колотые ранения. Помимо жестокости убийства, ничем другим оно не выделялось, а на одной жестокости профиль не построишь. Но когда офицер описал немногие факты, которыми располагало следствие, Тетен рекомендовал ему поискать поблизости от места жительства жертвы щуплого непривлекательного одиночку лет под тридцать, который убил женщину в порыве эмоций и сейчас страшно боится, что его найдут. Когда они придут к его дому и постучат в двери, Тетен советовал просто посмотреть ему в глаза и сказать:

– Ты знаешь, почему я здесь.

Он быстро расколется.

Два дня спустя офицер снова позвонил сказать, что они начали поочередно обходить все дома в районе. Когда парень, подходивший под «профиль» Тетена, открыл дверь, то еще прежде, чем полицейский произнес заученную фразу, сам воскликнул:

– Ну вот, вы меня поймали!

Хотя в то время могло показаться, что Тетен вытаскивает кроликов из шляпы, в его описании объекта и ситуации имелась определенная логика. С годами мы развили эту логику и сделали то, с чем Пэт Маллэни баловался в свободное время, важным орудием борьбы с жестокими преступлениями.

Как часто бывает с открытиями в определенной области, это было практически случайным. Случайность заключалась в том, что я, как инструктор отдела поведенческих наук, толком не понимал, что делаю, и ощущал необходимость в большем количестве информации из первых рук.

Когда я пришел в Куантико, Маллэни уже готовился уходить на пенсию, а Тетен считался верховным гуру, поэтому обязанность ввести меня в курс дела легла на двух ребят ближе всего ко мне по возрасту и статусу – Дика Олта и Боба Ресслера. Дик был на шесть лет старше меня, а Боб – на восемь. Оба до ФБР служили в военной полиции. Курс прикладной криминальной психологии занимал около сорока учебных часов из одиннадцатинедельного обучения в Национальной академии. Поэтому наиболее эффективным способом внедрить в него нового человека была выездная школа, когда инструкторы из Куантико преподавали те же дисциплины, но в сжатом виде, в местных департаментах полиции или академиях по всей стране. Школы были популярны, и обычно у нас имелся список заявок, в основном от начальников и высшего руководства, прошедших полный курс в Национальной академии. Поехать на две недели вместе с инструктором и посмотреть, как он работает, было полезно, чтобы разобраться, что тебе предстоит делать. И вот я начал ездить с Бобом.

Для проведения выездных школ имелся стандартный регламент: ты уезжал из дому в воскресенье, преподавал в каком-нибудь департаменте или академии с понедельника до обеда пятницы, потом переезжал в следующую школу, и все повторялось снова. Спустя некоторое время ты начинал чувствовать себя Одиноким рейнджером[12] – врывался в город, делал свое дело, помогая местным, а потом по-тихому смывался, закончив работу. Иногда мне хотелось оставить им на память серебряную пулю.

С самого начала я испытывал неудобство от необходимости преподавать то, что я сам знаю понаслышке. Большинство инструкторов – и я первый – не имели непосредственного опыта раскрытия дел, о которых шла речь на занятиях. В каком-то смысле это напоминало курс криминологии в колледже, который ведет профессор, никогда не работавший в реальных условиях улицы. Мы обсуждали какие-то фронтовые байки, которые изначально рассказал полицейский, занятый в расследовании, потом многократно приукрашивали другие, и теперь они имели мало отношения к подлинным событиям. На момент моего поступления в отдел дошло до того, что инструктору, излагавшему подробности определенного дела, возражал из аудитории учащийся, который его раскрыл! А худшим было, что инструктор не всегда уступал и мог заявить, что он прав – прямо в лицо свидетелю событий! Такие методы и такое отношение приводят только к тому, что твой класс теряет доверие к твоим словам, вне зависимости от того, расследовали учащиеся то дело или нет.

Другой моей проблемой был возраст – мне только что исполнилось тридцать два, а выглядел я еще моложе. Мне предстояло обучать опытных копов, многие из которых были лет надесять-пятнадцать меня старше. Как я смогу говорить с ними авторитетно и чему-то учить? Большую часть непосредственного опыта в расследовании убийств я приобрел под крылом матерых детективов убойных отделов в Детройте и Милуоки, а теперь собирался объяснять таким же сыскарям, как делать их работу. Поэтому я решил, что лучше поднабраться знаний, прежде чем выходить к этим ребятам, и побыстрее.

Я был неглуп. Прежде чем начинать занятие, всегда спрашивал, есть ли в классе кто-то, участвовавший в расследовании или имевший дело с преступником, которых я сегодня планировал обсудить. Например, если я собирался поговорить о Чарльзе Мэнсоне, то сперва задавал вопрос:

– Есть тут кто из Департамента полиции Лос-Анджелеса? Кто-нибудь работал над этим делом?

Если такой человек находился, я просил его рассказать о расследовании. Так я подстраховывался, чтобы не брякнуть глупость, в которой участник дела сможет меня уличить.

И все равно, даже если тебе всего тридцать два и ты только-только из полевого офиса, когда преподаешь в Куантико или приезжаешь преподавать от имени Куантико, ты должен поддерживать авторитет Академии ФБР с ее грандиозными ресурсами. Копы постоянно обращались ко мне на переменах или в выездных школах звонили по вечерам мне в отель и просили совета по текущим делам.

– Привет, Джон, у меня тут одно дело, похожее на то, о котором ты сегодня говорил. Что ты насчет этого думаешь?

Отвертеться было невозможно. Нужен был авторитет, чтобы говорить с уверенностью, – и не авторитет Бюро, а личный.

Неизбежно наступает момент – по крайней мере, у меня он наступил, – когда ты понимаешь, что на любимую музыку, коктейли «Маргарита» и просто валяние на диване перед телевизором у тебя просто не остается времени. Ко мне это осознание пришло в коктейль-баре в Калифорнии в начале 1978-го. Мы с Бобом Ресслером вели выездную школу в Сакраменто. На следующий день, уезжая, я заметил, что большинство ребят, о которых мы говорим на курсе, вполне себе живы и проживут еще долго. Что, если с ними поговорить: спросить, почему они совершали свои преступления, и взглянуть на ситуацию их глазами? В конце концов, попытка не пытка. Не получится – ну и ладно.

Я давно считался парнем с «синим огнем» в заднице, и предложение лишь укрепило эту мою репутацию в глазах Боба. Но он согласился поддержать мою безумную идею. Девизом Боба всегда было «Лучше просить прощения, чем разрешения», – и в данном случае он полностью оправдывался: мы оба знали, что, если попросим разрешения у начальства, нам его никогда не получить. Мало того, все, что мы попытаемся сделать, будут изучать под микроскопом. Бюрократы предпочитают не спускать глаз с ретивых энтузиастов.

Калифорния всегда отличалась необычными и примечательными убийствами, поэтому мы решили, что стоит начать оттуда. Постоянным представительством ФБР в Сан-Рафаэле, чуть севернее от Сан-Франциско, руководил Джон Конуэй. Когда-то он учился у Боба в Куантико, имел надежные связи в системе исполнения наказаний штата и согласился выступить посредником и обо всем договориться за нас. Нам требовался человек, которому мы сможем доверять и который будет доверять нам, потому что, прознай начальство о нашем проекте, нам бы не поздоровилось.

Первым преступником, которого мы собирались опросить, был Эд Кемпер, отбывавший тогда свои последовательные пожизненные сроки в психиатрическом учреждении строгого режима в Вакавилле, на полпути между Сан-Франциско и Сакраменто. Мы преподавали дело Кемпера в Национальной академии, хотя никогда не встречались с ним лично, поэтому подумали начать с него. А вот согласится ли он поговорить с нами или нет, оставалось вопросом.

Детали его дела подробно задокументированы: Эдмунд Эмиль Кемпер 3-й родился 18 декабря 1948 года в Бербанке, Калифорния, и вырос с двумя сестрами в дисфункциональной семье, где его мать Кларнелл и отец Эд-младший постоянно скандалили и в конце концов развелись. Когда Эд начал вести себя «странно» – в частности, расчленил двух домашних кошек и поиграл со старшей сестрой Сьюзан в ритуал жертвоприношения, – мать упаковала его вещички и отправила к отцу. Эд сбежал и вернулся к матери, но та отослала его к бабке и деду по отцовской линии на глухую ферму в Калифорнии у подножия гор Сьерра. Там он отчаянно скучал и чувствовал себя очень одиноким, отрезанным от семьи и того небольшого комфорта, который давала ему привычная школа. И вот в один прекрасный день в августе 1963-го тяжеловесный четырнадцатилетний дылда застрелил бабку Мод из винтовки 22-го калибра, а потом несколько раз ударил труп кухонным ножом. Бабка, видите ли, приказала ему остаться дома и помочь с делами, не отпустив на поле с дедом, которого внук любил больше. Понимая, что дедушка Эд-старший не обрадуется тому, что увидит, Эд по возвращении застрелил и его, а труп бросил во дворе. Когда позже его допрашивали в полиции, он лишь пожимал плечами и говорил:

– Хотелось почувствовать, каково это – застрелить бабушку.

Кажущееся отсутствие мотивов этого двойного убийства привело к тому, что Эда с диагнозом «личностное расстройство пассивно-агрессивного типа» отправили в госпиталь Атаскадеро для психически больных преступников. Он вышел оттуда в 1969-м в двадцать один год, несмотря на возражения некоторых психиатров, под опеку матери, которая успела развестись с третьим мужем и устроиться работать секретаршей в недавно открывшемся Калифорнийском университете в Санта-Крузе. К тому времени Эд Кемпер вымахал выше двух метров и весил около 135 килограммов.

Два года он перебивался временными подработками, бесцельно катался по улицам на машине и взял в привычку подвозить девушек, голосовавших на обочинах. Санта-Круз и окрестности, как магнитом, манили хорошеньких студенток со всей Калифорнии, а Кемпер в подростковые годы был такого общества лишен. Он пытался устроиться в дорожный патруль, но получил работу только в Департаменте обслуживания дорог штата.

Седьмого мая 1972 года он подсадил двух соседок по комнате из колледжа Фресно, Мэри Энн Пеше и Аниту Лучезу. Он завез их в уединенное место, заколол обеих ножом, а потом отвез трупы в дом матери, где сфотографировал на поляроид, вскрыл и поиграл с их внутренними органами. То, что осталось, упаковал в полиэтиленовые пакеты и похоронил тела в горах Санта-Круза, а головы выбросил в овраг возле дороги.

Четырнадцатого сентября Кемпер согласился подвезти пятнадцатилетнюю школьницу Айко Ку; он задушил ее, сексуально надругался над трупом и привез домой для вскрытия. На следующее утро, когда он прибыл на плановый психиатрический осмотр для оценки ментального состояния, голова Ку лежала в багажнике его машины. Осмотр прошел прекрасно, и психиатры заключили, что Кемпер больше не представляет опасности для общества и самого себя, так что данные о его подростковом преступлении можно засекретить. Кемпер был в восторге от такого символического совпадения: он продемонстрировал системе свое пренебрежение и превосходство одновременно. Он снова поехал в горы и похоронил расчлененные останки Ку близ Боулдер-Крика.

(Во времена, когда действовал Кемпер, Санта-Круз вполне мог бы носить скорбный титул столицы серийной преступности в мире. Герберт Маллин – умный, привлекательный, с диагностированной параноидной шизофренией – убивал, по его собственному заявлению, мужчин и женщин по наущению голосов у него в голове, утверждавших, что это необходимо для спасения окружающей среды. По тем же примерно мотивам двадцатичетырехлетний замкнутый автомеханик Джон Линли Фрейзер, живший в лесу за городом, сжег дом и убил семью из шести человек в предупреждение тем, кто загрязняет природу. «Материализм должен быть уничтожен, или человечеству конец» – такую записку он оставил под дворником семейного «Роллс-Ройса». Чуть ли не каждую неделю в Санта-Крузе совершались тяжкие преступления.)

Девятого января 1973 года Кемпер подсадил в Санта-Крузе студентку Синди Шолл, угрожая пистолетом, затолкал ее в багажник своей машины, а потом застрелил. Как обычно, он отвез ее тело в дом матери, занимался с ним сексом в своей постели, а потом вскрыл труп в ванной. Останки он упаковал в пакет и сбросил со скалы в океан близ Кармела. С головой он проделал кое-что новенькое: закопал ее во дворе лицом вверх по направлению к окну материнской спальни, поскольку та всегда хотела, чтобы на нее «смотрели снизу вверх».

К тому времени Санта-Круз дрожал от ужаса перед Убийцей студенток. Девушек предупреждали не садиться в машины к незнакомцам, особенно за пределами якобы безопасного студенческого городка. Но мать Кемпера работала в колледже, и у нее на машине была служебная наклейка.

Меньше месяца спустя Кемпер подсадил Розалинд Торп и Элис Лью, застрелил обеих и засунул в багажник. Он обошелся с ними как с предыдущими жертвами, доставив тела домой, а потом сбросил расчлененные останки в каньон Иден неподалеку от Сан-Франциско, где их через неделю и нашли.

Его тяга к убийствам нарастала с опасной скоростью – даже для него. Кемпер подумывал о том, чтобы расстрелять всех жителей своего квартала, но в конце концов решил этого не делать. У него возникла идея лучше – наконец-то он понял, к чему стремился все это время. В пасхальные выходные, пока мать спала, Кемпер проник к ней в комнату и насмерть забил ее молотком. Потом отрезал ей голову и изнасиловал обезглавленный труп. В последнем приливе вдохновения он вырезал ей гортань и спустил в кухонный измельчитель под раковиной.

– Это показалось мне символичным, – сказал он позднее полиции, – потому что она всю жизнь орала на меня и ругалась.

Но когда он включил измельчитель, тот застопорился и выплюнул окровавленную гортань обратно.

– Даже мертвая, она продолжала мне досаждать. Я никак не мог ее заткнуть!

Потом он позвонил Салли Хэллетт, подруге матери, и пригласил на праздничный ужин. Когда та приехала, Кемпер избил ее, задушил, отрезал ей голову, а тело положил к себе в кровать, отправившись спать в постель матери. В пасхальное воскресенье он рано утром сел в машину и без единой мысли в голове помчался на восток. Он постоянно слушал радио, ожидая, что вот-вот прославится на всю страну. Но о нем не говорили ни слова.

В пригородах Пуэбло, Колорадо, измученный и дезориентированный от недостатка сна, разочарованный тем, что его показной жест не вызвал никакого отклика, он остановился у придорожной телефонной будки, позвонил в полицию Санта-Круза и, с трудом убедив дежурного, что это не шутка, признался в убийствах и в том, что он – тот самый Убийца студенток. А потом терпеливо ожидал, пока из полиции пришлют людей его забрать.

Кемпера признали виновным в восьми убийствах первой степени. На вопрос, какое наказание он сам бы себе назначил, тот ответил:

– Смерть под пытками.

Хотя Джон Конуэй предлагал заранее договориться о нас с тюремным руководством, я принял решение, что лучше потребовать встречи наскоком, уже по приезде на место. Хотя это означало, что мы поедем без предварительного согласования, на мой взгляд, так было правильнее. В тюрьме секретов нет; если распространится слух, что какой-то заключенный поддерживает связи или разговаривает с фэбээровцами, его тут же объявят стукачом. Если же мы заявимся непрошеными, всем в тюрьме будет ясно, что мы действуем по своей инициативе, без предварительного сговора или сделки. Поэтому я слегка удивился, когда Эд Кемпер с готовностью дал согласие с нами поговорить. Очевидно, никто уже давно не расспрашивал его о совершенных преступлениях, и Кемперу стало интересно, чем мы занимаемся.

Посещение тюрьмы строгого режима – жутковатый опыт даже для федерального агента. Первое, что приходится сделать, – это сдать оружие. Естественно, к заключенным с ним не допускают. Второе требование – подписать заявление, подтверждающее, что тюрьма не несет ответственности в случае, если тебя возьмут в заложники, и не будет вести переговоры по твоему спасению. Как вы понимаете, агент ФБР в заложниках – это сильный козырь. После всех формальностей нас с Бобом Ресслером и Джоном Конуэем провели в комнату со столом и стульями и оставили ждать прибытия Кемпера.

Первое, что поразило меня, когда его ввели, – громадные размеры этого парня. Я знал, что он высокий и из-за своих габаритов был изгоем в школе и среди соседей, но с близкого расстояния он выглядел настоящим великаном. Он с легкостью мог бы переломить любого из нас пополам. У него были отросшие темные волосы и пышные усы, из расстегнутой рабочей рубашки торчал гигантский живот, обтянутый белой футболкой.

Точно так же я заранее знал, что Кемпер очень умен. У него был коэффициент интеллекта 145, и за то время, что мы с Бобом провели с ним, мы неоднократно подозревали, что он, пожалуй, поумнее нас обоих. У него было достаточно времени, чтобы посидеть и поразмыслить о своей жизни и своих преступлениях, поэтому, поняв, что мы хорошо изучили его дело и поймем, если он станет морочить нам головы, Кемпер полностью раскрылся и говорил с нами откровенно.

Он не проявлял ни дерзости, ни раскаяния. Скорее вел себя спокойно и дружелюбно, хотя в то же время отстраненно, с позиций аналитика. В ходе разговора его оказалось сложно перебить, чтобы задать вопрос. Хоть какие-то чувства он проявлял, лишь рассказывая, как с ним обращалась мать.

Поскольку мне приходилось преподавать «Прикладную криминальную психологию», не будучи уверенным, что все, что я говорю, – правда, я больше всего интересовался старым вопросом: преступниками рождаются или становятся? Хотя однозначного ответа нет и быть не может, рассказы Кемпера поднимали кое-какие любопытные вопросы.

Не было сомнений, что родители Эда жили как кошка с собакой. Он говорил, что с малых лет настолько походил на отца, что мать его возненавидела. Потом проблемой стали его размеры. К десяти годам он вымахал в настоящего гиганта, и Кларнелл боялась, что он изнасилует свою сестру Сьюзан. Поэтому она заставляла его спать в подвале без окон возле отопительного котла. Каждую ночь Кларнелл запирала дверь в подвал на замок, и они со Сьюзан поднимались в спальни наверху. Это приводило его в ужас и возбуждало зависть к обеим женщинам. К тому же этот момент совпал с окончательным разрывом родителей. Из-за своих габаритов, застенчивости и отсутствия примера для подражания Эд всегда был замкнутым и отчужденным. Когда его, как преступника, запирали в подвале, он чувствовал себя грязным и опасным, хотя не сделал ничего плохого, поэтому вскоре у него начали появляться мысли о пытках и об убийствах. Он начал с того, что убил и расчленил двух домашних кошек – одну карманным ножом, а вторую мачете. Позднее мы поймем, что эта детская черта – жестокость по отношению к животным – является ключевым элементом так называемой триады убийцы, включающей также энурез и поджигательство.

Печальная ирония заключалась в том, что мать Эда в Санта-Крузе любили и преподаватели, и студенты. Ее считали добрым и заботливым человеком, к которому всегда можно обратиться, если возникнут проблемы или просто захочется выговориться. Однако дома она обращалась со своим застенчивым сыном как с настоящим монстром.

Она открыто заявляла ему, что у него никогда не будет девушки или жены. Студентки, которые его окружают, ему не по зубам. Постоянно подвергаясь таким нападкам, Эд в конце концов решил оправдать ее ожидания.

В каком-то смысле мать тем не менее заботилась о нем. Когда он выказал интерес к работе в дорожном патруле, именно она добилась, чтобы с него сняли подростковую судимость – по ее мнению, пятно от убийства бабушки и деда не должно было ограничивать Эда во взрослой жизни.

Такое стремление преступника работать в полиции стало для нас еще одним открытием, на которое мы натыкались неоднократно в ходе наших исследований серийных убийц. Тремя основными мотивами серийных убийц и насильников являются доминирование, манипулирование и контроль. Если вспомнить, что большинство из них – злобные неудачники, уверенные, что в жизни им ничего не светит, да к тому же подвергались того или иного рода физическому или эмоциональному насилию, как Эд Кемпер, неудивительно, что они мечтают стать полицейскими.

Полицейский олицетворяет власть и всеобщее уважение. Находясь на службе, он имеет право наказывать плохих парней – для всеобщего блага. В ходе исследований мы обнаружили, что очень немногие полицейские срываются с катушек и совершают тяжкие преступления, в то время как многие серийные убийцы пытаются поступить в полицию или найти похожую службу – охранниками или сторожами. Мы начали указывать в некоторых наших профилях, что НС может водить машину, как у полицейских: «Форд-Краун-Виктория» или «Шевроле-Каприс». Иногда, как в случае Убийцы детей из Атланты, преступник покупает списанный полицейский автомобиль.

Еще одним распространенным феноменом являлась дружба с полицейскими. Эд Кемпер рассказал нам, что часто посещал бары и рестораны, где бывали полицейские, и завязывал разговор. Так он чувствовал себя инсайдером, ощущал на себе отблеск полицейской славы. А когда стал Убийцей студенток, мог получать сведения о ходе расследования и планировать свой следующий шаг. Вот почему, когда Кемпер позвонил из Колорадо в конце своего долгого кровавого пути, ему с трудом удалось убедить кого-то из копов Санта-Круза, что это не пьяная шутка и что Убийца студенток и правда их дружище Эд. Благодаря тому, что мы от него узнали, мы стали держать в уме вероятность, что преступник попытается внедриться в полицейскую среду. Годы спустя, работая над делом Артура Шоукросса, убивавшего проституток в Рочестере, Нью-Йорк, мой коллега Грег Маккрэри совершенно верно предсказал, что убийцей окажется кто-то из хороших приятелей местных копов – человек, старающийся держаться ближе к ним и тем самым добывающий информацию.

Меня крайне заинтересовала методология Кемпера. То, что он неоднократно выходил сухим из воды, совершая одинаковые преступления в одной и той же местности, означало, что он действует «правильно», анализирует свои преступления и совершенствует технику. Для большинства таких парней охота и убийство – самые важные составляющие жизни, их основная «работа», и они думают о ней постоянно. Эд Кемпер был так хорош в том, что делал, что, когда однажды его остановили на дороге за неработающий задний подфарник, а у него в багажнике лежали два трупа, офицера покорила вежливость нарушителя, и он отпустил его с предупреждением. Кемпер не боялся, что его изобличат или арестуют, наоборот, опасность его возбуждала. Он бесстрастно сообщил нам, что, если бы офицер заглянул в багажник, он бы его убил. В другой раз он убедил охранника в университете пропустить его, когда в машине две женщины умирали от огнестрельных ран. Обе были до подбородка укрыты одеялами: одна на переднем сиденье рядом с Кемпером, другая на заднем. Кемпер спокойно и немного смущенно объяснил, что девушки перебрали и он везет их домой. Последнее было правдой. Однажды он подсадил женщину, которая ловила машину, с сыном-подростком, планируя убить их обоих. Но по дороге заметил в зеркало заднего вида, что досужий мальчишка записал номер его машины, поэтому благоразумно отвез мать с сыном до места и спокойно высадил.

Благодаря своей сообразительности Кемпер даже проводил на других заключенных психологические тесты в тюрьме, поэтому знал терминологию и сам прекрасно мог проанализировать свое поведение. Все касающееся преступлений было для него частью вызова, игры – даже то, как подсадить жертву в машину, не возбудив у нее подозрений. Он рассказывал, что когда притормаживал возле симпатичной девушки и спрашивал, куда она едет, то бросал взгляд на часы, словно решая, хватит ли у него времени. Думая, что имеет дело с человеком занятым, у которого есть дела поважнее, чем подвозить автостопщиц, жертва расслаблялась и отбрасывала сомнения. Помимо лучшего представления о модус операнди убийцы, такая информация дала нам указание на очень важный вывод: нормальные разумные предположения, вербальные подсказки, язык тела и все прочее, на чем мы основываемся при оценке других людей и вынесении суждений о них, к социопатам зачастую неприменимы. Для Эда Кемпера, к примеру, подсадить к себе симпатичную автостопщицу было самым важным делом, и он долго, много и активно размышлял о том, как лучше добиться своей цели, – гораздо дольше, больше и активнее, чем девушка, случайно попавшаяся на его пути, размышляла о нем.

Манипулирование. Доминирование. Контроль. Вот три основные мотивации серийных преступников. Все, что они делают и о чем думают, направлено на дело, заполняющее их в остальном пустые жизни.

Вероятно, самым принципиальным фактором в формировании серийного насильника или убийцы являются фантазии. Я имею в виду фантазии в широком смысле. Фантазии Эда Кемпера начали развиваться очень рано и затрагивали отношения между сексом и смертью. Игра, в которую он играл с сестрой, включала привязывание его к стулу, как будто он находился в газовой камере. Его сексуальные фантазии, включающие других людей, заканчивались смертью партнера и расчленением. Привыкнув считать себя неадекватным, Кемпер не стремился к нормальным отношениям между мальчиком и девочкой. Он думал, что никакая девочка его не захочет. Поэтому у себя в голове он стремился к компенсации – ему надо было полностью обладать своей воображаемой партнершей, а это означало и полный контроль над ее жизнью.

– Живые, они были как чужие, не делились со мной, – объяснял он, делая признание в суде. – Я пытался завязать отношения. Когда я их убивал, думал только о том, что теперь они будут моими.

У большинства убийц на сексуальной почве происходит постепенная эскалация от фантазий к реальности, и переход часто стимулируется порнографией, жестокими экспериментами над животными и насилием в отношении сверстников. Последнее будущий преступник объясняет для себя тем, что «дает им сдачи» за плохое к нему отношение. В случае Кемпера другие дети обижали и отвергали его из-за гигантских размеров и застенчивости. Он сказал нам, что перед тем, как расчленить двух домашних кошек, он украл у сестры куклу и отрезал ей голову и руки, планируя в дальнейшем делать то же самое с живыми существами.

На другом уровне буйная фантазия Кемпера подталкивала его избавиться от доминирующей жестокой матери – все, что он делал, став преступником, следует анализировать именно в этом ключе. Не поймите меня неправильно: я ни в коем случае не оправдываю его действия. Мой опыт и знания говорят мне, что люди должны отвечать за свои поступки, но, по моему мнению, Эд Кемпер был примером человека, который не родился серийным убийцей, а стал им. Были бы у него те же фантазии об убийствах, расти он в более стабильной и заботливой семье? Кто знает. Но стал бы он реализовывать их, если бы не его неудержимый гнев на доминирующую женскую фигуру в его жизни? Я так не думаю, потому что вся «карьера» Кемпера как убийцы являлась, по сути, попыткой добраться до мамочки. Когда он наконец дошел до последнего, заключительного акта, спектакль закончился.

Была еще одна характеристика, которую мы наблюдали снова и снова. Преступник очень редко направлял свой гнев на его истинный объект. Хотя Кемпер рассказывал нам, что мог на цыпочках прокрадываться в материнскую спальню по ночам, держа в руке молоток и фантазируя, как размозжит ей череп, потребовалось по меньшей мере шесть убийств, прежде чем он на самом деле набрался смелости совершить то, чего так хотел. Мы видели немало вариаций подобного замещения. Например, многие убийцы забирают у жертвы «трофеи» – это может быть кольцо, ожерелье и т. д. Убийца дарит трофей своей жене или девушке, даже если она – источник его гнева и враждебности. Как правило, он говорит, что купил украшение или нашел его где-нибудь. Глядя на ожерелье у нее на шее, он заново проживает возбуждение и удовлетворение от убийства и ощущает свое доминирование и контроль, зная, что мог бы сделать с партнершей то же, что и с несчастной жертвой.

Постепенно в своем анализе мы начали разбивать преступление на две фазы – предшествующую непосредственно убийству и последующую. Кемпер уродовал тела жертв, что должно указывать на его сексуальный садизм. Но делал он это посмертно, а не при жизни, так что его целью не было наказать жертву или причинить ей страдания. Слушая Кемпера по многу часов, мы поняли, что расчленение было скорее фетишистским, чем садистским, и больше относилось к фантазиям об обладании.

Не менее важными были и обращение с трупами, и процесс избавления от них. Своих ранних жертв он тщательно захоранивал подальше от материнского дома. А поздних, включая мать и ее подругу, оставил чуть ли не у всех на виду. Это в сочетании с его разъездами по городу с телами в багажнике мы расценили как насмешку над обществом, которое насмехалось над ним.

Мы встречались с Кемпером неоднократно в течение нескольких лет, и каждое его интервью давало нам новую информацию и более точные детали. Перед нами был человек, хладнокровно убивавший молодых умных девушек в расцвете их жизни. Тем не менее должен признаться: в каком-то смысле мне нравился Эд. Он был дружелюбным, открытым, сентиментальным и с хорошим чувством юмора. Насколько можно такое сказать с учетом ситуации, мне нравилось находиться с ним рядом. Естественно, я бы не хотел, чтобы он снова ходил по улицам, да и он, по здравом размышлении, со мной бы согласился. Но мое личное отношение к нему, которое я сохраняю по сей день, указывает на еще один важный фактор во взаимодействии с опасными преступниками. Многие из этих парней весьма приятные, общительные и бойкие.

Как этот человек мог совершить столь страшные вещи? Это, должно быть, ошибка, влияние обстоятельств. Вот что говоришь себе, когда общаешься со многими из них: ты не можешь до конца осознать невероятность их преступлений. Вот почему психиатры, судьи и офицеры по надзору часто допускают ошибки – тема, к которой мы еще вернемся далее.

Пока же повторюсь: хочешь понять художника – посмотри на картины. Вот что я всегда говорю моим людям. Вы не можете утверждать, что поняли или оценили Пикассо, не изучив его картин. Успешный серийный убийца планирует свою работу не менее тщательно, чем художник – свои холсты. Они обдумывают свое «искусство» и совершенствуют его. Поэтому часть моей оценки таких людей, как Эд Кемпер, основывается на личных встречах и взаимодействии на персональной основе. Остальное я получаю из исследований их работы.

Посещения тюрем стали нашей с Бобом Ресслером обычной практикой во время выездных школ, когда у нас появлялось время и получалось договориться с тюремным начальством. Я тоже, если выезжал один, проверял, какая тюрьма или исправительное учреждение находится поблизости и нет ли там кого, представляющего для нас интерес.

С течением времени мы совершенствовали свои методы. Обычно мы были заняты четыре с половиной дня в неделю, поэтому интервью старались проводить по вечерам и в выходные. С вечерами возникали затруднения, так как в тюрьмах после ужина проходит перекличка и затем в блоки никого не допускают. Но постепенно я пришел к выводу, что значок ФБР открывает двери в большинство тюрем и кабинет начальника, поэтому стал являться без предупреждения, и это, как правило, срабатывало. Чем больше интервью я проводил, тем уверенней становился на своих занятиях с опытными копами. Теперь я основывался на реальных знаниях, а не на байках, рассказанных очевидцами событий.

Далеко не все беседы позволяли нам глубоко проникнуть в душу преступника. По-настоящему открывались лишь немногие. Большинство, как попугаи, повторяли свои показания на суде или оправдания, которые давным-давно заучили наизусть. Их слова нам приходилось самостоятельно толковать и интерпретировать. Тем не менее интервью давали нам представление о том, как работает разум преступника, позволяя почувствовать себя в его шкуре.

В первые недели и месяцы нашей неофициальной исследовательской программы мы умудрились опросить более полудюжины убийц и преступников, покушавшихся на убийство. В их число входили Артур Бреммер, покушавшийся на Джорджа Уоллеса (тюрьма Балтимора), Сара Джейн Мур и Линетт «Пискля» Фромм, пытавшиеся убить президента Форда (Олдерсон, Западная Вирджиния), и гуру Фромм, Чарльз Мэнсон, в Сан-Квентине на другом берегу залива от Сан-Франциско и мрачной громады Алькатраса.

Всех в правоохранительной системе интересовал Мэнсон. Прошло десять лет с убийств Тейт и Лабьянки в Лос-Анджелесе, но Мэнсон оставался самым знаменитым и внушающим больше всего страха преступником в мире. Мы преподавали его случай в Куантико, и, хотя факты были хорошо известны, я чувствовал, что мы совсем не понимаем психологию этого парня. Я понятия не имел, чего от него ожидать, но полагал, что любой, кто успешно манипулировал другими, заставляя их исполнять свою волю, заслуживает нашего пристального изучения.

Мы с Бобом Ресслером встретились с ним в небольшой переговорной в центральном блоке Сан-Квентина. Три стены переговорной были из армированного стекла; помещение предназначалось для встреч заключенных с адвокатами.

Мое первое впечатление о Мэнсоне было диаметрально противоположным тому, что произвел на меня Эд Кемпер. Глаза Мэнсона, совершенно дикие, бегали туда-сюда, и двигался он как-то дергано. Он оказался куда меньше ростом, чем я предполагал, – не выше метра шестидесяти. Как мог этот субтильный типчик оказывать такое мощное влияние на свою так называемую «Семью»?

Ответ стал ясен, когда он забрался на спинку стула, поставленного во главе стола, чтобы смотреть на нас во время разговора сверху вниз. Готовясь к интервью с ним, я прочитал, что в пустыне он обычно усаживался на валун, чтобы добавить себе роста при произнесении своих «нагорных проповедей». Он сразу дал нам понять, что, несмотря на громкий процесс и обширное освещение в прессе, не понимает, почему его посадили в тюрьму. Он ведь никого не убивал – общество просто выбрало его в качестве козла отпущения и символа темной стороны Америки. Свастика, которую он вырезал у себя на лбу перед судом, поблекла, но все еще просматривалась. Он продолжал поддерживать контакты со своими последовательницами в других тюрьмах благодаря участливым помощникам.

По крайней мере, в одном смысле он был похож на Эда Кемпера и большинство других парней, с которыми мы говорили: у него было ужасное детство и воспитание – если эти слова вообще применимы к его случаю.

Чарльз Миллз Мэнсон родился в Цинциннати в 1934 году у шестнадцатилетней проститутки Кэтлин Мэддокс; она была не замужем, а фамилию ребенку дала, основываясь на туманных предположениях о том, кто его отец. Кэтлин регулярно оказывалась в тюрьме и на эти промежутки отдавала Чарли своей религиозной тетке и ее садисту-мужу, обзывавшему мальчика девчонкой, заставлявшему его в первый раз пойти в школу в девичьей одежде и требовавшему, чтобы он «вел себя как мужик». К десяти годам Чарли практически жил на улицах, периодически попадая в разные воспитательные и исправительные школы. В знаменитом «Бойз-Тауне» отца Фланагана[13] он продержался всего четверо суток.

Еще подростком он начал воровать, подделывать деньги, заниматься сутенерством, совершать нападения и попадать за это в исправительные учреждения все более строгого режима. ФБР занималось им в связи с делом об угоне машин за границу штата по закону Дайера. В последний раз он вышел условно-досрочно в 1967-м, прямехонько к началу «лета любви», и подался в Хайт-Эшбери в Сан-Франциско, куда со всего Западного побережья съезжались сторонники «власти цветов», а также секса, наркотиков и рок-н-ролла. Любитель халявы, Мэнсон быстро научился изображать просветленного гуру перед толпой недоучек, большинству из которых не исполнилось и двадцати лет. Он играл на гитаре и внушал своим наивным последователям банальные трюизмы в загадочном изложении. Вскоре он уже жил за их счет, имея столько секса и запрещенных веществ, сколько пожелает. Вокруг него собралась кочевая «Семья» из последователей обоих полов, число которых порой доходило до пятидесяти человек. Чарли проповедовал им грядущий апокалипсис и расовую войну, в результате которых «Семья» восторжествует с ним во главе. На самом деле это был текст песни «Хелтер-Скелтер» с «Белого альбома» «Битлз».

В ночь на 9 августа 1969 года четверо членов «Семьи Мэнсона», возглавляемые Чарльзом Тексом Уотсоном, ворвались в уединенный дом кинорежиссера Романа Полански и его жены-кинозвезды Шерон Тейт на Сьело-драйв, 10050 в Беверли-Хиллз. Полански уехал по делам, но Тейт и четверо ее гостей – Эбигейл Фолджер, Джей Себринг, Войтек Фрайковски и Стивен Пэрент – были жестоко убиты, а на стенах и телах жертв их кровью были написаны слоганы и девизы «Семьи». Шэрон Тейт находилась почти на девятом месяце беременности.

Два дня спустя по наущению Мэнсона шестеро членов «Семьи» убили и изуродовали бизнесмена Лено Лабьянку и его жену Розмари в их доме в Сильвер-Лейк в Лос-Анджелесе. Лично Мэнсон в убийстве не участвовал, но присутствовал в доме на последовавшей за ним оргии. Далее Сьюзан Аткинс, участвовавшая в обоих убийствах и поджоге дорожной техники на шоссе, была арестована за проституцию, что привело к аресту других членов «Семьи» и едва ли не самому громкому судебному процессу в истории Калифорнии – по крайней мере, до знакового дела О. Дж. Симпсона[14]. На двух раздельных процессах Мэнсона и нескольких его последователей приговорили к смертной казни за убийства Тейт и Лабьянки, а также за другие преступления, след которых вел к секте, включая убийство и расчленение Дональда «Коротышки» Ши, каскадера и члена секты, которого заподозрили в стукачестве. Когда в штате запретили смертную казнь, им заменили приговор на пожизненное заключение.

Чарли Мэнсон был необычным серийным убийцей. Собственно, так и непонятно, убил ли он кого-то собственными руками. Тем не менее его прошлое под вопрос не ставилось, как и ужасы, которые его последователи сотворили по его наущению и от его имени. Мне очень хотелось узнать, как человек может стать таким сатанинским мессией. Нам пришлось высидеть долгие часы его дешевого философствования и пустой болтовни, но по мере того, как мы давили на него, пытаясь добиться конкретики, у нас начало вырисовываться кое-какое о нем представление.

Чарли вовсе не собирался становиться темным гуру. Его целью были слава и деньги. Он мечтал играть на ударных в какой-нибудь знаменитой рок-группе вроде «Бич бойз». С детства вынужденный выживать самостоятельно, он научился быстро оценивать людей и определять, что они могут для него сделать. Он мог бы стать незаменимым сотрудником моего отдела: находить слабые стороны тех, за кем мы охотились, и предлагать стратегии их поимки.

Приехав после освобождения по УДО в Сан-Франциско, он оказался среди целых толп запутавшихся, наивных подростков-идеалистов, восхищенных его жизненным опытом и напускной мудростью. У многих из них, в особенности девушек, были проблемы с отцами, что влекло их к Чарли, а он оказался достаточно ловок, чтобы воспользоваться этим и привлечь их на свою сторону. Он изображал перед ними отцовскую фигуру, заполняя их пустые жизни сексом и короткими просветлениями под действием наркотиков. Невозможно было находиться рядом с Чарли Мэнсоном и не поддаться влиянию его взгляда – глубокого и всепроникающего, дикого и гипнотического. Он знал, на что этот взгляд способен и какой может иметь эффект. Он рассказал нам, что в детстве его часто избивали, а он, хрупкий и субтильный, не мог ответить тем же и компенсировал физическую слабость силой своей личности.

Он проповедовал классические ценности: нельзя загрязнять природу, расовые предрассудки уродливы и разрушительны, любить хорошо, а ненавидеть плохо. Но стоило ему завлечь эти потерянные души в свои сети, как он пускал в ход внушение, подчиняя своему контролю их тела и души. Он использовал депривацию сна и пищи, секс и наркотики, чтобы добиться полного доминирования – как над военнопленными. Все в мире было черным или белым, и один Чарли знал правду. Он бренчал на гитаре и раз за разом повторял свою мантру: только Чарли способен искупить грехи больного разлагающегося общества.

Базовую динамику лидерства и власти в группе, которую Мэнсон нам описывал, мы видели впоследствии во многих других трагических эпизодах схожего масштаба. Точно так же, как Мэнсон, людей завлекали и использовали в своих целях пресвятой Джим Джонс, инициировавший массовое самоубийство своей паствы в Гвиане, и Дэвид Кореш в «Ветви Давида» в Вако, Техас, среди многих других. И, несмотря на очевидную разницу в действиях между этими тремя, у них есть неоспоримое сходство. Информация, которую мы получили из бесед с Мэнсоном и его последователями, помогла нам понять Кореша и его действия, равно как и другие секты.

Мэнсон не был мессией – он просто стремился к контролю. Его проповеди из «Битлз» позволяли этот контроль поддерживать. Но, как Мэнсон понял, если не держать свою паству под контролем 24/7, ее легко растерять. Дэвид Кореш тоже это знал и держал своих последователей в настоящей крепости в сельской глубинке, которую они не могли покидать и потому постоянно находились под его влиянием.

Послушав Мэнсона, я пришел к выводу, что он не планировал и не замышлял убийство Шэрон Тейт и ее гостей – на самом деле он, наоборот, утратил контроль над ситуацией и своими последователями. Выбор места и жертв явно был случайным. Одна из членов секты Мэнсона бывала в доме и считала, что там есть деньги. Текс Уотсон, симпатичный студент из Техаса, настоящий американец, стремился подняться в иерархии и соперничал с Чарли за власть и влияние. Накачанный ЛСД, убежденный в приближении «нового завтра», о котором толковал их предводитель, Уотсон и возглавил нападение на дом Тейт – Полански, совершил убийство и подтолкнул остальных к последовавшим бесчинствам.

Затем, когда сорвавшиеся с катушек юнцы вернулись и рассказали Чарли, что они натворили, что апокалипсис начался, он уже не мог дать заднюю и признаться, что они восприняли его слова чересчур серьезно. Это уничтожило бы его влияние и авторитет. Он предпочел сделать вид, что сам толкнул их на преступление, а потом повел к дому Лабьянки, чтобы они повторили это снова. Примечательно, что, когда я спросил Мэнсона, почему он не вошел в дом и не участвовал в убийстве, он объяснил мне – как дурачку, – что находился на условно-досрочном: с какой стати рисковать своей свободой?

Поэтому на основании материалов дела и наших бесед с Мэнсоном я сделал вывод, что это не Мэнсон вовлек своих последователей в преступления, которые ему были зачем-то нужны: наоборот, это они его втянули в свои преступления и вынудили принять свершившийся факт.

Каждые несколько лет Мэнсон подает прошение об УДО, и каждый раз ему отказывают. Его преступления имели слишком широкую огласку и были слишком жестокими, чтобы ему дали еще шанс. Я тоже не хочу, чтобы он вышел на свободу. Но если вдруг его когда-нибудь выпустят, я с учетом наших знаний о нем не считал бы Мэнсона серьезной угрозой, в отличие от других серийных преступников. Мне думается, он укроется где-нибудь в глухомани либо попытается нажиться на своей печальной славе. Убивать он не станет. Куда большую опасность будут представлять сбившиеся с пути неудачники, которые обязательно потянутся к нему и провозгласят своим богом и пастырем.

После того как количество проведенных нами с Ресслером интервью перевалило за десяток, стало совершенно ясно, что мы что-то нащупываем. Впервые мы смогли соотнести то, что творится у убийцы в голове, со следами на месте преступления.

В 1979 году мы получили около пятидесяти запросов на составление профилей, которыми наши инструкторы пытались заниматься одновременно с преподавательской деятельностью. В следующем году количество запросов удвоилось, через год – удвоилось еще раз. К тому времени меня почти полностью освободили от преподавания, и я стал единственным сотрудником отдела, занятым исключительно оперативной работой. Я продолжал проводить презентации в Национальной академии и на подготовке агентов, если позволяло расписание, но, в отличие от остальных, занимался преподаванием в довесок к основным обязанностям. Я вел практически все дела об убийствах, поступавшие к нам, и те дела об изнасилованиях, на которые у Роя Хейзелвуда не оставалось времени.

То, что некогда было побочной деятельностью без официального разрешения, превратилось в небольшой исследовательский проект. Я был назначен на вновь созданную должность «руководителя программы криминального профилирования» и начал работать с полевыми офисами, координируя передачу дел от местных полицейских департаментов.

Как-то раз мне понадобилось лечь в больницу примерно на неделю: сказались старые травмы от бокса и футбола, когда мне неоднократно ломали нос. Дышать становилось все труднее, и мне предстояла операция по выпрямлению носовой перегородки. Я лежал в повязках, почти ничего не видя вокруг, когда ко мне в палату вошел другой агент и бросил на кровать двадцать папок с делами.

С каждой встречей мы узнавали все больше, но теперь надо было формализовать наше исследование и систематизировать результаты. Тут помог Рой Хейзелвуд, с которым мы вместе писали статью об «убийствах похоти» для «Правоохранительного бюллетеня ФБР». Рой занимался какими-то исследованиями с доктором Энн Берджесс, профессором по уходу за психиатрическими больными из школы медсестер при Пенсильванском университете и ассоциированным директором по исследованиям бостонского Департамента здравоохранения. Берджесс активно публиковалась и была известна как один из главных в стране экспертов по психологическим последствиям изнасилований.

Рой привез ее к нам в отдел поведенческих наук, познакомил со мной и с Бобом и описал ей, чем мы занимаемся. Энн впечатлилась и сказала, что, по ее мнению, наше исследование – первое в своей области. Она полагала, что с его помощью мы сможем понимать криминальное поведение, как ДСР – «Диагностическое и статистическое руководство по психическим заболеваниям» – помогает понимать и классифицировать типы психических расстройств.

Мы согласились работать вместе, а Энн удалось выбить грант на 400 тысяч долларов от финансируемого правительством Национального института юстиции. Нашей целью было подробно проинтервьюировать от тридцати шести до сорока преступников, сидящих в тюрьмах, и проанализировать результаты. С нашей помощью Энн разработала опросник на пятидесяти семи страницах, который надо было заполнять на каждом интервью. Боб отвечал за распределение средств гранта и связи с институтом; нам с ним при помощи агентов в регионах предстояло посещать тюрьмы и опрашивать отобранных заключенных. Мы должны были описать методологию каждого преступления, изучить и задокументировать поведение до его совершения и после, а Энн – систематизировать и обработать результаты. Мы рассчитывали, что проект займет три-четыре года.

То был момент, когда криминальный следственный анализ вступил в свою современную стадию.