Осень, кофе и улики

Глава 22.

Николетта распахнула окна, наслаждаясь вернувшимся на пару дней теплом. Осеннее тепло было обманным, как и все в запутанной истории, с которой им пришлось столкнуться.

Беда в том, что убийцу няни они так и не нашли. Мозаика двух остальных преступлений в конце концов сложилась, словно в старой детской трубочке со стеклышками, которые больше не делают – ты крутишь трубочку, стеклышки разлетаются, путаются, а потом неожиданно занимают нужное место и перед глазами возникает стройный узор. Вот и здесь все, наконец, сложилось. Но часть стеклышек выпала, оказалась лишней и как же сложить из них четкий узор? Неужели начинать все сначала?

Голова думала о своем, а руки занимались привычным делом.

В камине потрескивали сухие яблоневые ветки, без этого никак, если хочешь, чтобы духи природы охраняли настойки. Отблески пламени перемешивались с солнечными лучами и создавали причудливые узоры среди теней на стенах кухни. Скажи кто Николетте, что и в ее душе живет немного луканской магии, ни за что не поверит. А между тем она творила настоящие чудеса.

Руки перебирали, сортировали сокровища: шалфей, собранный в полнолуние, с горчинкой ветра, прилетевшего с холодной серебряной луны, мята, растущая у ручья за старой мельницей, терпкая, как запах прелых листьев, цветы липы из холщового мешочка, сладкие, как воспоминания о лете, тайный ингредиент – апельсиновые корки, высушенные на террасе под жарким солнцем с каплей меда с пасеки синьора Луиджи.

Заваривание чая было привычным ритуалом. Она насыпала смесь в глиняный чайник с трещинкой, чтобы душа чая могла дышать, лила кипяток горкой, создавая бурлящий вулкан. Чаи и травяные смеси Николетты славились по всей округе. «Пей, Розалѝ, – говорила она синьоре, у которой сын уехал в Милан. – Шалфей – чтобы помнить, мята – чтобы отпустить, липа – чтобы сердце не каменело». И Розалия, пригубив, улыбалась сквозь слёзы: «Ты ведь добавила туда волшебства, правда, Летта Денизи?»

Для рождественского базара она готовила настойки в бутылках с восковыми печатями: «Радость» – на лепестках роз и зверобое, для тех, кто давно забыл, как смеяться от души, «Храбрость» – на чабреце и ягодах можжевельника, пахнущее дымом костра, для тех, кто никак не может решиться и сделать нужный шаг, «Любовь» – тайная смесь с лепестками шафрана. В деревне говорили, что она шептала над каждой бутылкой: «Пусть тот, кто выпьет, найдёт то, что ищет». Они и сами пытались, да ничего не получалось. Ведьма она, Николетта, просто луканская магия в каждом проявляется по-своему.

А когда соседи заходили погреться, она ставила на стол чашки с чаем «трёх монахинь» – смесью ромашки, тимьяна и тмина. «Этот чай, – говорила она, – как жизнь: сначала горчит, потом согревает, а в конце оставляет сладость на душе».

И когда на площади зажигались рождественские огни, к ее прилавку тянулись очереди. Он пах летним садом и детством. А Николетта, кутаясь в огромный шерстяной шарф, улыбалась: «Мои травы – кусочки лета для тех, кто мерзнет. И разве не в этом рождественское чудо?

Каждый, кто покупал её бутылочку, уносил с собой не просто настойку – законсервированный лучик солнца, который будет согревать долгими вечерами, напоминая, что даже в стужу можно найти тепло в кружке ароматного чая из трав синьоры Николетты.

Привычное занятие и ароматы трав прочистили голову. Нужно поговорить с Симоне, узнать, почему его жена попала в психиатрическую больницу. Тогда у нее будет четкое представление, верны ли ее подозрения. Ведь Джиза Альбани снова заняла почетное место главной подозреваемой. Конечно, лучше поговорить вне дома, но нельзя терять времени.

И все же она задержалась еще на несколько минут. Ведь Пенелопа сварила кофе и уже намазывала тосты клубничным вареньем. Нельзя же не позавтракать!

А потом, завернувшись в шарф поверх куртки – осеннее солнце светит, но не греет – Николетта оседлала свой скутер и отправилась в дом Альбани.

* * *

Она сразу заметила Симоне, мужчина работал во дворе, накладывая ненужные камни в тачку.

– Довольно тяжелая работа для миланского бизнесмена.

– Вы считаете меня слабаком? – Ухмыльнулся хозяин дома. – Я могу рассказать пару историй, от которых у вас волосы завьются кудрями. Хотя… они у вас и так прекрасно вьются.

Николетта покраснела. Она хорошо знала, на что похожи ее спутавшиеся лохмы после поездки на скутере.

– Простите, что пришла без предупреждения, – она старательно сгоняла краску со щек, но разве это так работает!– Мне стала известна некоторая информация, которая требует обсуждения.

– Да?

– Это насчет Адальджизы. Я знаю про больницу, и карабинеры знают.

Симоне поморщился. – Это не то, чем выглядит.

– Я и не говорю, что это выглядит как-то особенно. Просто… вы понимаете, о чём я спрашиваю, я уверена. В других обстоятельствах задавать такие вопросы было бы непростительно. Но… была ли Адальджиза в больнице по своей воле? Это важно.

– Да. Абсолютно. Это был… был момент, когда она испытала… тревогу. Она всегда боролась с ужасной тревогой. Однажды это дошло до критической точки.

– А диагноз?

– Я не совсем уверен, что у неё был диагноз, просто сильная тревога, с которой она не справлялась и что-то вроде депрессии. – Мужчина глубоко вздохнул и поставил ногу на камень. – Я всецело поддерживал её во время пребывания в больнице, но не могу сказать, что был впечатлён оказанным ей уходом. Психическое здоровье всегда остаётся загадкой.

Он на мгновение опустил взгляд, потер щеку, прежде чем снова взглянуть на Николетту. – Теперь, полагаю, вы понимаете, почему переезд сюда показался мне хорошей идеей? И отец… ну, вы сами видели.

Николетта кивнула. – Я люблю эту деревню всем сердцем, поэтому меня не удивляет, если она кому-то ещё нравится. Но я… я никогда не знала других мест. Проблема в том, что люди в деревне всегда будут задаваться тем же вопросом, что и я. Американец в деревне не вызовет столько удивления, сколько миланец, променявший вожделенный город на нашу глушь.

Симоне пожал плечами и отвернулся. В этот момент свет упал на его лицо, и Николетта увидела шрам на щеке, которого раньше не замечала. Длиной около пяти сантиметров, он шёл от скулы к челюсти, как раз там, где он мгновением ранее гладил его пальцем, вспоминая о госпитализации жены.

«Она порезала мужа», – подумала Николетта. «Мадонна Санта, она порезала его!» Кто знает, при каких обстоятельствах это произошло – может быть, это был несчастный случай (хотя она готова была поспорить, что нет). Как бы то ни было, женщина была уверена, что Адальджиза Валетти порезала мужа ножом и оставила шрам на его красивой щеке.

Не время было давить. Лучше поговорить с Бани, выяснить, смогут ли карабинеры получить подтверждение из больницы, пусть дальнейшие шаги будут сделаны оттуда.

Она еще немного постояла рядом с Симоне, разговаривая о всяких обыденных вещах и получая удовольствие. В этом мужчине было что-то такое… даже синьору на седьмом десятке он заставлял чувствовать себя молодой и привлекательной. И надо же, он защищает жену…

Они дрались? Или она подкралась и застала его врасплох? И как, чёрт возьми, можно простить того, кто на тебя так напал?

* * *

Рев был таким громким, что графин на буфете дребезжал.

– Dio mio, – нахмурился Симоне, входя в дверь. – Что тут происходит?

– Это мама, – тихо сказала Джизелла. – С Клариче.

Симоне вздрогнул и в несколько прыжков взлетел по лестнице, перепрыгивая через три ступеньки. Он ворвался в спальню и обнаружил жену в постели, в том же кардигане от Версаче, что она носила всю неделю. Адальджиза сурово смотрела на дочь. Клариче заливалась слезами.

– Что случилось?

– Она меня ударила! Ненавижу, всех вас ненавижу! – Завопила девочка и выбежала из комнаты.

Симоне глубоко вздохнул. – Перестань. Я же тебе бесчисленное количество раз говорил, перестань.

–Ты считаешь, им стоит позволять дерзить? Я должна просто позволить девочкам, моим дочерям, говорить и делать всё, что им вздумается? Ты этого хочешь, Симоне?

– Конечно, нет! Я совсем не об этом говорю, и ты прекрасно это знаешь! Мы говорили столько раз об этом, Джиза! Твои врачи…

– Ты увез меня в эту глушь, чтобы запереть! Это твоя вина во всем, только твоя! И ты же знаешь, я не выношу, когда ты на меня кричишь, – сказала жена, слепо нащупывая одной рукой платок.

Собрав остатки самообладания, Симоне прошёл через спальню в ванную и начал снимать пыльную одежду.

– Теперь ты меня игнорируешь?

Не отвечая, Симоне закрыл дверь и встал под душ. Включая воду он услышал вопли своего отца. Закрыл глаза, включил душ во всю мощь и встал под тугие струи, изо всех сил стараясь отгородиться от всего, что происходило за стенами ванной комнаты. Какая же потеря для него, убийство Виолы… Девочка была спасением! Внутри клокотали обида и ярость и горячая вода не могла их унять.

* * *

– Дорогая, ты просто предполагаешь, у нас нет доказательств.

Николетта пожала плечами. – Ну, ладно, это так. Но… то чувство, когда у тебя есть идея и ты нутром знаешь, что она верна, независимо от того, есть у тебя доказательства или нет… Я сумбурно выражаюсь, но ты понимаешь, о чём я говорю. У тебя случилось также с Конфеттини.

– У меня был шарф. – Брандолини улыбнулся. – Я уже знал, кто убийца и не стал ждать анализа ДНК. Но хорошо, признаю, что у тебя довольно хорошая интуиция.

– Спасибо,– расплылась Николетта в довольной улыбке.

– Но я не готов идти к лейтенанту Карлини с твоими подозрениями. Даже если Адальджиза действительно напала на Симоне и порезала мужа, это не значит, что она задушила Виолетту. А еще… Карлини не примет ни одного твоего предложения.

– Полагаю, мы не получим подтверждение из больницы, что Джиза была там, потому что напала на мужа?

– Без ордера судьи- нет. Законного способа нет.

– А как насчет незаконного? Мы можем подкупить медсестру.

– Дорогая ты говоришь с карабинером! Выбирай выражения. В сериалах – может быть. И будь больница в деревне, я не сомневаюсь, что ты бы давно все разузнала без… подкупа. Но в пригороде Милана… Невозможно.

– Ты не убедила его, Летта Денизи! – В гостиную вплыл аромат кофе, потом с чашечкой в руках появилась Пенелопа.

Брандолини хмыкнул. – Представьте ситуацию, маэстра. Предположим, что Джиза неуравновешенная и склонна к насилию. Однажды она замахивается ножом на мужа. У нее мог быть припадок или ее спровоцировали. Но какое отношение это имеет к няне? Нападение на супруга отличается от нападения на кого-либо другого. Потенциал для обиды и ярости гораздо выше.

– Иногда я радуюсь, что никогда не выходила замуж,– фыркнула Николетта.

– Я слышала, что просто не опустить сидение унитаза в тридцатый раз может свести человека с ума. – Мягко сказала Пенелопа.

– Вы не понимаете! Неуравновешенная жена могла убить няню! Она была в ярости и ревности, учитывая, кто такой Симоне.

– Ну-ка расскажи подробнее, кто он такой.

Николетта покраснела. – Я просто имею в виду, что он обаятельный мужчина. Ему нравятся женщины. Я бы ничуть не удивилась, что между ним и Виолой что-то есть, или что няня сама этого хотела, а Саймон её соблазнил, или что-то в этом роде.

– Значит, ты ему не доверяешь? Я был уверен, что ты очарована нашим синьором Альбани.

Николетта рассмеялась: – Может и очарована. Но доверять ему? Молодую женщину жестоко задушили в его библиотеке, конечно, я ему не доверяю.

– Но не считаешь его убийцей.

– Нет. Ну, я об этом думала, нужно учитывать всех, кто был в доме той ночью. У него были средства и возможности, согласна. Но где мотив, Бани? Он любит женщин. Полагаю, ему не хватает Виолы независимо от того, было между ними что-то или нет.

Брандолини помедлил. Понятно, что ревновать не стоит, одна разница в возрасте между подозреваемым и его подругой отметает всякую возможность для подозрения, но Николетта слишком часто краснела, когда говорила о Симоне Альбани.

– Ты берешь за основу самый простой мотив. Но есть еще более простой, об этом часто рассказывают в твоих книгах. У них мог быть роман, Виола пригрозила рассказать жене и Симоне решил ее заткнуть.

– Он не кажется неуравновешенным или отчаявшимся. Бесчисленные легионы жён – и браков – пережили измену, и никто никого не убил. А Джиза никуда не денется. В крайнем случае Виолу бы просто уволили.

Карабинер вздохнул. – Это дело казалось неразрешимым и даже абсурдным. А потом все встало на свои места. стало ясным и понятным. И тут мы снова уперлись в тупик. Я понимаю, сейчас кажется, что Джиза- самый вероятный кандидат в убийцы. Но у нас нет ничего, а главное – нет отпечатков пальцев. Если даже частичка ее ДНК окажется на одежде Виолы – они несколько месяцев жили в одном доме, это нормально.

В дверь постучали, вбежала соседка Кьяра, глаза покраснели, слезы текут по лицу.

– Что случилось, дорогая?

– Синьора Джервази… – слезы еще сильнее потекли из глаз Кьяры, лицо сморщилось.

Сердце Николетты упало. – Что случилось?

– Она… она умерла прошлой ночью. Или, может быть, сегодня утром. Я не уверена точно. Ее соседка вошла, а она… лежала в своей постели.

Николетта испуганно глянула не Пенелопу. Нет, это же ничего не значит, синьоре Джервази было сто четыре года, Пенелопе до этого возраста еще жить, да жить!

– Думаю, мы не должны быть шокированы, – сказала старшая подруга. – Хотя это не значит, что новость не ужасна. Но какова синьора Джервази! Дожила до такого возраста и тихонько умерла во сне. Все, как она и хотела.

– А я в шоке. – Кьяра вытерла глаза рукавом. – Я была почти уверена, что она бессмертна.

– Так всегда казалось. Улицы деревни будут без нее другими. – Николетта выглянула в окно, на узкую улочку, круто ведущую вниз, где она так часто встречала старушку с тележкой, останавливающуюся поговорить с друзьями.

– Не будут. – Сказала Пенелопа. – Эти камни всегда были такими и всегда будут, независимо от того, кто проходит между ними.

Николетта вскинулась, но подруга предостерегающе подняла руку. – Я не договорила. Камни не меняются. Но среди них скользит столько призраков… люди не исчезают бесследно, они остаются там, где всегда было их сердце… пусть даже просто тенями.

Кьяра снова хлюпнула носом и удалилась. А Николетта вдруг оживилась. – Бани, мы не подумали о семье Виолы! Ты ни разу ничего о ней не рассказал. Они же забрали тело? Где будут похороны?

– У Виолы есть сестра, но она живет в Швеции. Родители давно умерли.

– Как печально! Я хочу сказать, печально, что некому оплакивать бедную девочку.

– Тело кремировали и похорон не будет, во всяком случае с речами у могилы и прочим.

– Но мы же можем позвонить сестре и поговорить о Виоле?

Словно в ответ на ее слова раздался звонок телефона.

– Алло? – Неуверенно ответила Николетта.

– Добрый день, синьора Денизи. – Раздался тоненький детский голос.

– Добрый день. Кто это? – И тут ее осенило. – Джизелла? Это ты?

– Да, синьора.

– Рада тебя слышать. Могу я…что-то случилось? Хочешь, я приду?

– Нет, не здесь… не здесь. Я хотела бы узнать, можно мы встретимся, только не дома. Я плохо знаю деревню, но вы мне объясните…

– Как насчет кондитерской Алессии? Она довольно близко к твоему дому.

Просто спроси любого, кого встретишь на улице, и тебе подскажут. Я уже бегу.

– Спасибо, -прошептала Джизелла и в трубке раздались гудки.

* * *

Когда Николетта, запыхавшись, подбежала к кондитерской, двери были закрыты. Конечно, Алессия собиралась на днях уехать в Потенцу, она совсем забыла…

Краем глаза она увидела ребёнка на углу и замахала руками: – Сюда, carissima! Придется зайти в соседнее кафе, здесь сегодня закрыто.

Девочка замешкалась в дверях кафе, словно собиралась убежать. На лице была написана надежда, что пол сейчас разверзнется и она провалится в бездну.

Николетта наугад взяла несколько пирожных и апельсиновый сок. За столиком девочка чуть-чуть оттаяла, откусила кусочек абрикосового пирожного, смакуя подгоревшие карамелизированные кусочки и ванильный крем.

– Надеюсь, вы найдете того, кто это сделал. Я рада, что отец вас нанял.

– Ты умная девочка и все подмечаешь. Может, ты что-то видела или слышала?

Девочка покачала головой. – Нет. Я очень люблю детективы, была одна передача по телевизору, которую мы смотрели в Милане… но я знаю, что это просто выдумка, и я не знаю, чем занимаются детективы в реальной жизни.

– Ну, я хоть и не настоящий детектив, могу сказать, что это гораздо менее гламурно, чем по телевизору. Часто лучшие улики появляются во время кропотливой, нудной работы, если честно: рыться в чьём-то мусоре и искать квитанции, снова и снова опрашивать людей, пока они наконец не упомянут о, казалось бы, незначительном факте, который переворачивает дело с ног на голову. Ты удивишься, как часто дело зависит от какой-нибудь мелочи, которую все упускают из виду.

– Но вы же это умеете.

– Я ищу. Но никогда не знаю, что я упустила.

– А вы прямо всех-всех поймали?

Николетта гордо кивнула: – Всех. Но, конечно, нам с синьорой Пенелопой помогали другие люди. Джизелла. Ты можешь быть со мной откровенной. Есть… особая причина, по которой ты мне позвонила?

– Я… я позвонила, потому что… ну, я не хотела звонить вам, но вы были такой милой на днях, и теперь, когда Виолы нет… пожалуйста, не говорите моему отцу или матери. Не думаю, что им это понравится.

Николетта кивнула. – Я очень, очень хорошо умею хранить секреты.

«Но какая же умненькая и воспитанная девочка, как хорошо она умеет разговаривать со взрослыми. Я была милой, ну надо же!»

Джизелла улыбнулась. Два её передних зуба были немного кривоваты и придавали очарования.

– Я скучаю по Виоле. Я могла бы ей всё рассказать. Мне становилось легче, когда я разговаривала с ней, когда мама…

Николетта почувствовала покалывание в затылке. -Когда мама…?

– Нам доставалось… достается…

– О, дорогая… Но ваш папа…

– Ему это не нравится. Но она сильнее его. Он ничего не может сделать.

Николетта задумалась. Неужели хорошие манеры Симоне не позволяют ему справиться с женой? И как помочь девочкам? Обратиться в службу опеки? Но не сделает ли она хуже? Единственный выход – доказать вину Адальджизы в убийстве Виолы Креспелли. Конечно, арест матери за убийство это трагедия, но, по крайней мере, это установило бы безопасное расстояние между злобной матерью и милыми девочками, которые, как и любой ребёнок, заслуживали гораздо большего.

– Я позвонила вам не из-за этого, – сказала Джизелла выпрямившись и глядя на Николетту с серьёзным выражением лица.

– А из-за чего?

– Это насчёт той ночи. Я… я люблю наблюдать за людьми. И слушать.

– Ты имеешь в виду ту ночь, когда у твоих родителей была вечеринка? У Николетты снова легонько закололо в затылке, так случалось всегда, когда она чувствовала, что сейчас услышит что-то важное. Ну, ладно, по крайней мере иногда.

– Да, в ту ночь, когда Виолу задушили, – буднично ответила девочка. -Я записала, что говорили люди. Хочешь послушать?

– Конечно, хочу.

– Ну, тот доктор… Я пропустила первую часть, но он говорил, что… кто-то должен… студенты бывают такими непослушными, или что-то в этом роде. и он может рассказать много историй.

– Кому он это сказал?

– Виоле. А ещё он сказал, что её фамилия напоминает ему о том, как он ел вкусные блинчики.

А еще директор школы похлопал её по попе, когда Виола проходила мимо, когда бежала за Клариче. Как будто они были парнем и девушкой. Но это не так. Виола сказала мне, что ей слишком занято, чтобы заводить парня.

– Понятно. Что-нибудь ещё?

– Я попросила на кухне собрать нам небольшую коробочку с едой и мы с Клариче сидели под столом, как будто нас тоже пригласили. Там внизу много всего видно.

Покалывание исчезло.

– Я не знаю, как ее зовут, такая высокая женщина в туфлях на каблуках. Она сидела рядом с мужчиной в грубых ботинках. В Милане в таких не ходят в гости.

– Это деревня, дорогая. Так что с женщиной?

– В общем, я слышала, как она что-то сказала директору школы, когда Виола вышла из столовой. Она сказала: «Никто не знает, пусть так и остаётся». Тихо, чтобы никто не услышал.

– Милая девочка, ты нам очень помогла. И не надо звонить, ты в любое время можешь приходить к нам с Пенелопой. Помнишь, я говорил тебе про желтый домик на горе? Тебе всегда рады.

Девочка кивнула.

– Проводить тебя домой?

Джизелла посмотрела на Николетту как на сумасшедшую. – Я всегда ходила одна по своему району в Милане. С Пьетрапертозой я справлюсь.

Итак… женщина на каблуках. Анна-Мария, вышедшая замуж за Лоренцо Лапини. Она была на местной, а познакомилась с владельцем бара на каком-то рынке в Потенце и вышла за него замуж после короткого периода бурных ухаживаний. Это очень удивило жителей деревни, они были уверены, что Лапини никогда не женится, он слишком любил ухаживать за разными женщинами. Собственно, какой итальянец этого не любит, и брак тут никому еще не мешал. Но Лапини неожиданно остепенился. Они с женой прекрасно ладили и часто смеялись вместе – а что может быть лучшим показателем счастливой семейной жизни!

* * *

В то же время те же мысли мучили Анну-Марию. Шел десятый день исчезновения Лоренцо. «Может быть, я начала воспринимать всё как должное, предполагать, что брак будет продолжаться без моих усилий, сам по себе. Что-то было не так, а я этого не замечала.»

Она беспокойно приводила в порядок дом, хотя он и так был в идеальном состоянии. Прошла мимо зеркала в прихожей, остановилась, чтобы взглянуть на себя. Обычная женщина средних лет с короткими волосами, от природы вьющимися. В талии немного полновата, а на лбу и вокруг глаз уже проступают морщины. Анна-Мария вздохнула, представив, как Лоренцо бегал за ней по всему дому, распевая арии, хватал её за руку, как они падали на диван, хохоча. Что ей теперь делать с этими воспоминаниями?

Конечно, она слышала истории о любвеобильности Лоренцо. Но в ту ночь она впервые увидела, как её муж с вожделением смотрит на другую женщину. Няня несколько раз проходила через столовую, как до, так и во время ужина, и Лоренцо не спускал с неё глаз. Сердце упало, но она не подала виду, не превращаться в ворчливую, ревнивую жену из-за одного лишь взгляда. Дело не в ней, твердила она себе в ту ночь. И сейчас ее тревожили не пристальные взгляды мужа на постороннюю девушку, а его исчезновение. Они были так близки, делились своими страхами и надеждами, ничего не скрывая друг от друга…

Дело было даже не в том, что он сбежал, а в том, что он ничего ей об этом не рассказал – ни тогда, ни позже, хотя знал, что она будет сходить с ума от беспокойства. Она не могла поверить – даже после нескольких дней без связи – что он сделал что-то не так. Он просто не мог этого сделать, это было совершенно бессмысленно.

И всё же… где же он, чёрт возьми?

* * *

Николетта уселась на скутер, ставший ее привычной лошадкой за последние годы, и вновь отправилась в дом Альбани. Был один человек, с которым они пока не поговорили, и хотя беседа с ним могла стать проблемой, вдруг повезет!

Человек в старческом маразме не может быть свидетелем, но кто сказал, что он не заметил что-то в моменты просветления.

Она припарковалась у ворот, зашла во двор, ожидая увидеть Симоне, как всегда занятого работой, но двор оказался пуст.

Постучала в дверь – но никто не ответил. – Есть кто-нибудь? Алло!

«Но Раффаэле же не мог уйти»,– подумала Николетта и, прекрасно понимая, что не стоит этого делать, повернула ручку входной двери и вошла в дом.

– Есть кто-нибудь?

Ей показалось, что сверху послышался звук, негромкий, словно ножки стула царапают пол. Николетта пошла на звук, толкнула дверь и вошла в комнату, залитую холодным светом осеннего солнца. Старик сидел в кресле лицом к окну, он не обернулся на звук шагов.

– Синьор Раффаэле… Меня зовут Николетта Денизи. Я хотела бы поговорить с вами.

Старик повернул голову. Волосы растрепаны и давно не стрижены, но в глазах… она готова была поклясться, что увидела проблеск любопытства.

– Кто вы? – спросил он, прищурившись.

– Николетта Денизи. Я была здесь в тот вечер, когда… когда убили Виолу.

Старик встал и подошёл к ней. Он был высоким, крепкого телосложения и все еще не лишен физической силы. – Кто такая Виола?

Николетта поперхнулась. – Няня. Молодая женщина, которая жила здесь и помогала заботиться о ваших внучках.

– Воры, – ответил Раффаэле. Подошёл ближе, взял Николетту за плечо и с силой поцеловал её в обе щеки.

– Кто-то что-то украл у вас? – женщина попыталась сделать шаг назад.

Старик откинул голову назад и расхохотался. – Что-то украл? Они крадут всё, дорогая, всё.

– Что именно? – Нужно просто уйти, а она все еще задавала вопросы. Старик не в своем уме, надеяться не на что.

– Мои ножницы, – прошептал он. – И мою струну. Она лопнула и я ее забрал. Я всегда говорил им, что важно иметь струну. Пригодится. Но эта молодёжь, что они понимают в лишениях? Используют вещь и выбрасывают. Всё одноразовое.

– А потом возвращаются к вам за добавкой, потому что всё, что они одолжили, пропало.

Старик посмотрел на Николетту с изумлением. Он так и не смог никого из них вразумить, а она сразу все поняла.

– Вам нравилась Виола?

– Виола? – Он подошёл к столику у кровати, открыл узкий ящик и достал оттуда верёвку. Медленно обмотал вокруг пальцев левой руки. – Кто ты?

Он медленно приближался.

– Николетта Денизи, – ответила она неестественно высоким голосом. – Мне было интересно, помните ли вы что-нибудь из той ночи, ночи ужасной бури. «Может, катаклизмы произвели такое впечатление, что запомнились?»

Старик не ответил, но обмотал другой конец шнура вокруг правой руки. Он стоял совсем близко, изучающе глядя ей в глаза.

– Уверена, в вашем возрасте очень трудно сменить место жительства и переехать в новый дом, в новую деревню. Что вы любите делать, Раффаэле? Вы любите рыбачить?

«Что я несу, какая рыбалка!». Его руки уже натягивали веревку. Он делал это неосознанно или пытался её напугать?

Сработало, намеренно это было или нет. Николетта оглянулась, убедилась, что дверь открыта и путь к быстрому отступлению имеется.

– Рыбалка? – с недоумением спросил Раффаэле. -В этом доме полно воров, – добавил он хриплым шёпотом.

– И убийца? – Прошептала она в ответ.