Осень, кофе и улики

Глава 29.

Пенелопа перебирала миндаль, щелкая каждый орех, будто проверяя на звонкость. Ведь миндаль должен петь, а не дребезжать, как пустое ведро. Она обдала орехи кипятком, сняла кожицу, тонкую, как папиросная бумага, а потом тщательно толкла миндаль в мраморной ступке до состояния бархатной пыли, пахнущей марципаном и детством.

Тяжёлые гроздья винограда, пропитанные летним солнцем, не потеряли свежести, и она разрезала ягоды, выпустила взрывную сладость, сбрызнула щепоткой коричневого сахара. Виноград в пироге как слёзы радости, сначала кислит, а потом растворяется в нежности.

В широкой миске она взбила яйца с сахаром до бледного октябрьского света, туда же – миндальную пудру, щепотку соли, что будто бы случайно упала с её пальцев, и струйку оливкового масла, густого, темно-зеленого с золотом. Тесто получилось воздушным, как предвкушение счастья.

«Секрет в нежности, – шепчет Пенелопа, выкладывая в форму слой теста, – тесто боится громких звуков». Наконец слои готовы, сверху рассыпался виноград, погрузился в тесто, как драгоценные камни в бархат.

И вот уже аромат наполняет кухню, и взволнованная гостья приходит в себя и немного успокаивается.

Когда пирог достают, он пружинит под пальцами, а сверху покрыт золотой коркой, потрескавшейся, как старый пергамент. Пенелопа посыпает его сахарной пудрой, словно первый снег падает на луканские горы.

Николетта и Карлотта сглотнули слюну.

– Миндальный пирог – как воспоминания о детстве. Снаружи твёрдый, а внутри полон тепла. Он не боится осенних холодов.

Молодая женщина напротив вздрогнула.

– Иногда поступки людей вызваны не злобой, а желанием всё исправить.

Гостья открыла рот, но не успела ничего сказать, потому что кто-то заколотил в дверь.

Николетта еле успела отпрыгнуть от двери, которая с грохотом распахнулась, впустив взбешенного синьора Петтини. Его лицо побагровело от ярости.

– Вы видите? Видите?! – он швырнул на пол бесформенный узел, из которого торчали деревянные распорки и уголки белых наволочек. – Это безобразие! Они продолжают надо мной издеваться! Это уже не кража, это насмешка! Я зря потратил на вас время!

– Успокойтесь, – строго сказала Николетта, которую он чуть не снёс в дверях, – Криком делу не поможешь. – Она глянула поверх очков, как смотрела когда-то на хулиганистого ученика. Потом склонилась над узлом, который Петтини швырнул на пол, развязала.

Пенелопа смотрела, не отрываясь, её взгляд стал острым, цепким.

Из груды тряпья и дерева показался потрёпанный корешок книги. Николетта вытянула её, и с обложки, украшенной золотым тиснением сказочного замка, на них глянули знакомые с детства сказочные персонажи.

Синьор Петтини поднял голову и замер, впервые разглядев присутствующих. Молодая женщина залилась краской.

– Стеллина?

– Папа…

– Что ты тут делаешь?

А Пенелопа, не сводя глаз с книги, тихо сказала:

– Это были твои любимые сказки. Ты заставляла читать их каждый вечер и он…-она перевела взгляд на синьора Петтини, – он читал их разными голосами. Особенно хорошо у него получался бас: «Я тебя съем!»

– Откуда вы…

Синьор Петтини замер. Его взгляд, только что полный ярости, упал на книгу в руках Николетты. Он словно увидел сквозь годы ту картину – свет ночника, тёплую детскую пижамку, маленькую дочь, прижавшуюся к нему и услышал свой собственный, совсем не грозный, а весёлый голос, читающий сказки…

Он медленно шагнул к Николетте, взял из ее рук книгу. Грубые пальцы дрожали, когда он провёл ладонью по обложке.

– Папа… – тихо сказала дочь. Голос её дрогнул.

Он поднял на неё глаза. И всё в нём переломилось. Маска суровости рухнула, обнажив бездну боли и тоски. Он смотрел на взрослую женщину, но видел ту самую девочку.

– Зачем? – выдохнул он, и голос его сорвался. – Зачем всё это… эти наволочки… эти… распорки…

– Я строила тебе дом, папа. Тот, что мы потеряли. Распорки – это его каркас, его правила. А наволочки… чтобы в нём было мягко. Чтобы можно было прилечь и отдохнуть. Чтобы ты… перестал быть таким… жестким и закрытым. Начал слышать своих детей…

По щеке синьора Петтини катилась слеза, которую он не замечал, упала на старую книгу, растворилась в картоне обложки.

– Я… я думал, ты ненавидишь меня, – прошептал он.

– Я скучала по тебе, – тихо ответила она.

Петтини сделал шаг, потом ещё один, и вот он уже стоял перед ней, большой, неуклюжий мужчина, сжимая в руках книгу, словно ключ к их общему прошлому. Он не обнял дочь. Еще рано, он был не готов. Он просто опустил голову и положил свою ладонь ей на плечо. А она накрыла его руку своей.

Карлотта Карлини отвернулась к окну, смахивая соринку из глаза. Конечно, просто соринку, разве железная лейтенант карабинеров может расчувствоваться!

Николетта утерла слезы и сказала преувеличенно громко:

– А давайте… пить кофе!

– Наконец-то здравая мысль, – отозвалась Пенелопа, бросая взгляд на пучки сушеных трав на полке. – Твои ромашки здесь не помогут, Николетта. Тут нужно что-то серьёзное. Тут нужен кофе. Крепкий. Чёрный. Чтобы согревал душу

– А я разве предлагала что-то иное? Осень за окном, листопад… И две замёрзшие души. Только кофе и может согреть их снова.

Пенелопа насыпала в мокку кофе и терпкий аромат моментально наполнил комнату. Этот запах был твёрдым и честным – совсем как предстоящий разговор между отцом и дочерью.

Женщины наблюдали, как синьор Петтини и его дочь, всё ещё стоя в центре комнаты, смотрят друг на друга, и аромат из кофейника, показался им самым главным словом примирения, которое только можно было придумать.