Ошибка по совместимости

11 Артём

Бали встретил их солнечными рассветами, лёгким бризом с океана и утренними криками птиц, которые Артём раньше слышал только в документальных фильмах. Они сняли виллу с бассейном, и в первые дни он с удовольствием фотографировал рассветы, просыпаясь раньше Насти. Поначалу всё казалось идеальным — пальмы, прохладный кофе, шорох песка под босыми ногами. Они гуляли, пробовали местную кухню, устраивали фотосессии у водопадов. Но чем спокойнее становилось снаружи, тем громче говорил его внутренний голос.

На третий или четвёртый день он заметил, что не ощущает рядом близкого человека. Настя была, как всегда, красива: загорелая кожа, ровная спина, идеальные волосы, белоснежная улыбка — и при этом какая-то пустота. Ни взгляда, ни жеста, в которых он почувствовал бы тепло, движение навстречу. Он начал ловить себя на том, что не хочет держать её за руку, не ждёт, когда она выйдет из душа. Всё становилось искусственным, почти вымученным.

Он понял, что влюбился не в неё, а в придуманный образ. Она была красива, училась в медицинском — это как бы говорило о её серьёзности, целеустремлённости. И он… он выстроил в голове идеальную картинку: сложил её из стройной фигуры, мягкого голоса, покладистого нрава и лёгкой симпатии, которую когда-то заметил. Но по-настоящему он её не знал. И, возможно, никогда и не хотел знать.

Настя старалась подстроиться: выбирала платья — она видела, что ему нравится, когда её образ был именно женственным, а не стильным, — улыбалась, когда он говорил. Но всё это было лишь формой, не содержанием.

Он думал об этом каждый вечер — сидя в воде у края бассейна, когда за горизонтом гасло солнце и всё вокруг замирало. На Бали её в его жизни резко оказалось много — слишком много. И именно тогда, среди этого почти театрального спокойствия, к нему пришло странное чувство — облегчение при мысли, что через две недели отпуск заканчивается. Как будто он устал не от путешествия, а от её присутствия рядом. И при этом он был этому рад — как человек, которому наконец позволили снять тесную одежду.

Через неделю он улетел. Под предлогом работы. Да, проект с поляками требовал внимания. Да, нужно было быть рядом с командой. Но настоящая причина была глубже: он больше не мог притворяться. Вдали от привычной обстановки, в этой стерильной красоте тропиков он наконец увидел — рядом с ним чужой человек.

Настя осталась на острове ещё на неделю. Он не стал её отговаривать — наоборот, был даже рад этой паузе, когда мог наконец побыть наедине с собой и своими мыслями.

Вернувшись в Минск, он ощутил, насколько легче стало дышать. Пространство, в котором он оказался один, не казалось пустым. Наоборот — впервые за долгое время он чувствовал тишину не как отсутствие, а как свободу.

Прошла неделя. Настя вернулась — загорелая, с браслетами, фотографиями, новыми историями. Она была счастлива. Не сразу заметила: что-то изменилось. Слишком гладко, слишком холодно — будто между ними кто-то опустил стекло.

Прошёл месяц. Всё это время Артём всё чаще задерживался на работе, работал по субботам, а иногда и по воскресеньям. Он старался приходить поздно, чтобы минимизировать общение. В доме становилось всё тише, и напряжение между ними сгущалось, как туман.

И вот наступила та самая суббота.

Когда он вернулся из офиса, в квартире было тепло, пахло свежим мясом и тимьяном. Настя поджарила стейк, аккуратно накрыла стол. На ней был домашний костюм, в котором она выглядела по-домашнему уютно — будто всё было по-прежнему.

Он сел, поел молча. Потом отнёс тарелку в мойку, вытер руки полотенцем и спокойно сел напротив неё.

— Нам надо развестись, — сказал он ровно.

Настя замерла. Потом медленно опустила вилку.

— Артём, ты шутишь?

Он покачал головой.

— Нет. Всё серьёзно.

Настя вскочила со стула, обошла стол и обняла его за плечи, прижалась щекой к его голове.

— Я люблю тебя, Артём… Пожалуйста, не делай этого. Дай мне шанс. Я справлюсь, я стану лучше. Только не бросай меня сейчас…

Он аккуратно взял её за руки, отстранил от себя и встал. Его движения были мягкими, спокойными, но непреклонными.

— В этом и дело, Настя, — он говорил мягко, без упрёка. — Ты всё время стараешься быть удобной. Но это не жизнь. Я не чувствую, что рядом со мной настоящий человек.

Она смотрела на него, не мигая. На глаза наворачивались слёзы.

— Но… Я не могу сейчас уйти. Мне ещё два года учиться в медуниверситете. Мне некуда идти.

— Я помогу тебе с арендой квартиры, — спокойно сказал он. — Здесь ты остаться не можешь, Настя. Это моя квартира, и я хочу начать всё с чистого листа. В понедельник я подаю заявление на развод. Просто мы больше не пара. Нам нужно признать это честно.

Она молчала. Он не ждал ответа. Просто встал, ушёл в спальню и закрыл дверь.

Их разговор закончился прежде, чем она поняла, что это был конец.

На следующее утро Настя попыталась вернуть его — через постель. Но это не изменило ничего.

После душа Артём посмотрел на неё через зеркало.

— Это ничего не меняет. Сегодня найди себе квартиру. Я оплачу любую. Чем раньше ты съедешь, тем лучше.

В понедельник он подал заявление на развод. Им назначили трёхмесячный срок на раздумья. Через неделю Настя съехала, собрав все свои вещи.

Спустя пару недель, во время очередной тренировки в спортзале, он неудачно упал. Простое неловкое движение — и сильный спазм внизу живота. Врач посоветовал пройти обследование. Скан, анализы, ещё анализы. Всё выглядело формально: ничего страшного. Но потом уролог вызвал его отдельно.

Диагноз прозвучал сухо, почти официально. "Идиопатическая субфертильность" — бесплодие неясного генеза. На бумаге — формально здоров. В жизни — нет.

Он вышел из клиники под звон городского шума, но внутри — была пустота. Будто кто-то аккуратно, но решительно вырезал часть его самого.

С тех пор он перестал мечтать о семье. Не планировал детей. И женщин не рассматривал как потенциальных спутниц жизни. Секс — да. Близость — нет. Он отключил себя от этого сценария. Сначала было больно. Потом — стало всё равно.

За месяц до финального заседания по разводу, Настя неожиданно приехала к нему домой. Она выглядела напряжённой, но в глазах горел огонёк надежды.

— Артём… я беременна.

Он смотрел на неё молча. Несколько секунд — тишина.

— Когда ты узнала? — спокойно спросил он.

— Несколько дней назад… Я думала… Я надеялась, что это может что-то изменить. Это же могло случиться тогда, утром, в воскресенье. Помнишь? — голос дрожал.

Он вздохнул и отвернулся к окну. Потом повернулся обратно.

— Это не мой ребёнок, Настя.

Она побледнела.

— Что ты говоришь… почему ты так…

— Потому что я бесплоден.

Он не сказал больше ни слова. И она не задала ни одного вопроса. Через пять минут она ушла.

Когда за ней закрылась дверь, Артём остался стоять посреди гостиной. В комнате было тихо, но внутри — ещё тише. Не глухо. Не тревожно. А как в запечатанной капсуле, где нет воздуха, где ничего не движется. Ни боли, ни гнева, ни сожаления.

Он медленно подошёл к окну, отдёрнул штору. За стеклом шёл снег. Мелкий, рассыпанный, как пыль. Мир продолжал идти вперёд, но он чувствовал: что-то в нём окончательно встало на паузу. Будто внутри него выгорело последнее пламя, которое ещё цеплялось за иллюзии.

Он сел на подоконник, прижал лоб к холодному стеклу. Было странно спокойно. Настолько, что даже тревожно.

Он не хотел больше ничего. Ни объяснений, ни возвратов, ни новых начал. Он поставил точку. Чётко. Холодно. Навсегда.

Это был конец не брака — конца он не боялся. Это был конец его прежнего "я" — наивного, мечтающего, ищущего тепла. С того дня он стал другим. Строже. Тише. Ровнее. Он выбрал не чувствовать.

Так было проще.