Ошибка по совместимости

26 Алиса

Её малышу было около двух месяцев. Совсем кроха — не больше виноградинки, но уже такой любимый, будто они знали друг друга сто жизней. Алиса не просто осознавала — она чувствовала его. Маленькое тёплое присутствие где-то внутри, едва уловимое, как дыхание на стекле.

Катюша по-прежнему лежала в больнице — на сохранении. Утром Алиса писала ей сообщения, в обед, если успеваа перед работой, забегала с фруктами, а вечерами… вечерами оставалась одна. Точнее — вдвоём.

— Что мы будем сегодня ужинать? — шептала она, ласково гладя живот. — Суп? Или может всё-таки котлеты? А если… рыбки? Или огурчиков. М-м… солёных. Тех самых, что с любовью каждый год закатывала и предавала тётя Кати.

И смеялась сама себе. Её смешил этот разговор, и одновременно он наполнял дом уютом. Это был её маленький ритуал, их общение. С ней теперь всегда был кто-то ещё. Кто-то, кто уже стал её смыслом.

Катю в стационаре держали на строгой диете.

Тошнота, рвота, потеря веса…

Алиса с уважением смотрела, как та стойко выдерживала:

— Варёная гречка, без масла.

— Немного сухариков.

— Несладкий чай.

— Отвары из ромашки и шиповника.

— Чайная ложка варёной курицы — и то, если «не пойдёт обратно».

Иногда Катя с тоской смотрела на ветку бананов, принесённую Алисой, но не притрагивалась. А вот Алиса — ела. С аппетитом и благодарностью. Ей можно было всё. Почти. Если бы не сильная сонливость, она и вовсе бы не заметила, что в её теле происходят такие перемены.

— В 21:00 — отбой, — с улыбкой говорила она подруге. — Малыш требует смотреть «Калыханку» и спать. У нас — режим.

Катя, увидев её в субботу, впервые улыбнулась почти по-настоящему.

Синяки под глазами потускнели, кожа стала менее серой.

Лечащий врач, правда, предупреждала:

— Ваша беременность будет непростой. Сильный токсикоз, угроза — настройтесь на сохранение до конца срока.

Катю отпустили на пару часов — только чтобы оформить академический отпуск. Слабая, но упрямая, она всё равно пошла сама, не позволив Алисе сопровождать. И та гордилась ею — в тихую, без громких слов.

Беременность Алисы и Кати были будто из разных миров.

Катя лежала — уставшая, мучимая, каждый день сражаясь с собственным телом. А Алиса... Алиса будто расцвела. Волосы стали гуще, кожа — ровнее и чище. Улыбка — мягче. И в глазах — свет. Тот самый, что замечают мужчины.

И они замечали.

— Прекрасно выглядите, — сказал бариста в кофейне, подмигнув, когда она брала травяной чай.

— Улыбка у вас особенная, — сказал мужчина в троллейбусе, подав руку при выходе.

— Может, как-нибудь сходим в кино? — вдруг спросил знакомый с университета, с которым до этого они обменялись только парой нейтральных фраз.

Алиса не кокетничала. Она просто шла. Светилась изнутри. И этот свет будто звал к ней других.

Но ей не нужен был никто. Сейчас всё её сердце было отдано внутри. Тому, кто рос в ней. Тому, кто появился вопреки.

Время шло. Надо было ехать в Полоцк. Говорить родителям.

И разговор, которого она боялась больше всего.

«Как сказать им? Как объяснить, что у их внука или внучки не будет рядом отца?»

Алиса не спала ночью перед поездкой. Крутилась, думала, вспоминала. То, как отец однажды сказал:

— Ты, главное, не наделай глупостей. Ты же отличница.

То, как мама тревожно всматривалась в неё по видеосвязи:

— Ты не заболела, Алисочка? У тебя глаза какие-то... другие.

«Глупость? Это — мой ребёнок. Я не сделала глупость. Я дала жизнь.»

Она ехала в маршрутке, смотря в тёмное окно, где отражалась её взрослеющее лицо. И спрашивала себя:

«А если они откажутся от меня? Если осудят? Если скажут “а мы тебя предупреждали”?»

Но она уже не могла отступить. Внутри неё билось крохотное сердечко. И ей нужно было говорить.

Маршрутка подъезжала к Полоцку, когда уже стемнело. За окнами проносились темнеющие поля, сонные деревушки, редкие огоньки в окнах. Алиса слегка откинулась на спинку сиденья, кутаясь в шарф. На животе лежала ладонь — как всегда, почти машинально.

«Мы почти дома», — подумала она.

И вот — знакомые силуэты. Огромные ели и сосны начали выстраиваться вдоль дороги, словно немые стражи. Их кроны уходили в темноту, могучие, величественные. Здесь они были иными, не такими, как под Минском — шире, выше, древнее, как будто несли в себе силу веков.

«Родной Полоцк уже близко…»

Она знала — эти леса помнят многое. Здесь, на этой земле, было начало. Начало культуры, начало истории. Здесь звучала первая славянская книга, здесь строили храмы, в которых пели не просто молитвы — пели душой.

Когда показался силуэт Софийского собора, даже в темноте различимый, сердце Алисы болезненно сжалось.

«Дзе Сафія плыве над Дзвіною...» — вспомнились строки из песни, которую когда-то тихо пела мама.

И правда — он словно плыл, огромный, спокойный, незыблемый. Как якорь. Как напоминание о том, кто ты и откуда.

Полоцк был не просто городом.

Он был корнями, сердцем.

Он напоминал, что ты — из сильного рода, из земли, где звучала старая, могучая белорусская речь, где каждый камень дышал историей, не показной, а внутренней, глубинной.

Именно здесь Алиса всегда чувствовала себя крепче. Именно отсюда она уезжала с новыми силами, с ощущением, что её путь — не случайность, а часть чего-то большого, древнего, достойного.

Она любила Полоцк.

И в этот момент — сидя в тесной маршрутке, под мягкое постукивание по стеклу — она чувствовала:

«Я справлюсь. Мы справимся. Потому что у нас есть корни. Есть дом. Есть история».

Мама открыла дверь, удивлённая, почему дочь приехала без предупреждения. Папа вышел из комнаты с книгой в руках.

— Алиса?.. — мама нахмурилась. — С тобой всё в порядке? Ты же должна была завтра утром, а ты сегодня на ночь?

Алиса сняла пальто. Медленно. Прошла и присела на табуретку на кухне. Положила ладонь на живот — совсем ещё плоский, но уже родной.

— Мам, пап… я должна вам кое-что сказать.

Они замерли.

Она смотрела в глаза матери, с трудом подбирая слова. Но в какой-то момент… просто перестала.

— Я беременна. Два месяца. И… отца у ребёнка не будет.

Тишина. Густая, тяжёлая.

Отец молчал. Потом встал. Медленно, не глядя. Ушёл в коридор.

Мама села рядом. Долго смотрела в её глаза. Потом вдруг — обняла. Крепко, по-настоящему.

— Это твой выбор. И это твой ребёнок. Значит, это и наш внук или внучка. — Мама впервые за долгое время заплакала.

Отец вернулся через несколько минут. Было больно и неловко, но мама обнимала, а папа поставил чайник и спросил:

— Девочка или мальчик?

— Не знаю ещё…

— Ну, значит, коляску купим попозже.

Родители поддержали. Это уже много.