Ошибка по совместимости

33 Артём

Первое утро нового года не принесло облегчения.

Артём вернулся в себя — не сразу. Не полностью. Не в том смысле, в каком он хотел. После Алисы он верил, что внутри него проснулось нечто живое. Он думал, что теперь знает, кто он. Что в нём снова живёт любовь. Смысл. Свет.

Но теперь — нет.

Это утро отбросило его назад.

Он снова стал тем, кем был после развода. До Алисы. Холодный. Механичный. Циничный.

Первое, что он сделал 2 января, включив ноутбук и заварив крепкий чёрный кофе, — открыл видеочат с Леей.

— С праздником! Я…

— Стоп, — перебил он. — По поводу Алисы — отбой.

Лея замерла.

— Артём Александрович, …

— Это не обсуждается. Ты этим больше не занимаешся. Я тебя очень прошу. Забудь. Сейчас проект. Сейчас Мюнхен. Всё.

Она молча кивнула. Но в её взгляде было слишком много слов, чтобы он мог выдержать паузу.

Он отключился.

Так он обрубил свою единственную ниточку туда — в тот город, где осталась Алиса.

Дни после праздников стали похожи один на другой. Он ушёл в работу, как в броню.

На объекте — графики, планёрки, координации.

В офисе — звонки, сметы, технико-экономические обоснования, отчёты, новые заявки.

С немецкими коллегами он начал говорить на их языке — не по словам, а по логике. Тон, ритм, паузы. Он стал частью этого механизма. Шестерёнкой. Влился.

И вечером, когда возвращался домой, он находил в почтовом ящике письмо от Софии. Иногда — шоколадку. Или просто записку:

«Жду. Голая. Вся твоя.»

И он приходил.

Без разговоров. Без вопросов.

Без поцелуев — сразу к телу.

Она знала — он не её. Но он был с ней. И этого было достаточно.

Вначале он думал, что проживёт в Мюнхене год. Отработает контракт. Закроет объект. Вернётся.

Но весной пришли новые вводные.

Всё шло идеально. Местные партнёры были довольны. Контакт с «ГрандПроект» укреплялся. В мае стало понятно — будет ещё один объект.

А затем и ещё.

К осени компания Артёма открыла полноценное представительство в Германии. Началась медленная, осторожная экспансия. Всё больше белорусских специалистов приезжали на вахты, всё больше решений утверждались напрямую с ним.

Он стал «ключевым», как говорили теперь на совещаниях с Минском.

Именно таким он хотел быть. Но не в такой жизни.

София оставалась рядом. Тепло. Надёжно. Глубоко.

Она не спрашивала ни о чём.

Она принимала его таким, каким он был — уставшим, злым, отрешённым.

Он мог прийти молча. Снять с неё одежду. Заняться с ней сексом прямо в прихожей, не сказав ни слова. А потом — заснуть в её постели. Или уйти в два часа ночи, оставив её одну. Она не держала. Она знала — он не её сердцем. Только телом.

И тело тянулось к ней.

Не от любви. От пустоты.

Он опять начал бегать по утрам. Каждый день. Иногда до изнеможения. Иногда с холодом в ушах, с болью в боку, с дыханием, рвущим грудь. Он пытался выжечь в себе Алису. Не дать ей возникать в памяти, не позволить запаху её волос проникать в сон. Но всё равно — по ночам он просыпался с её именем на губах.

Сон: она поворачивается к нему — и уходит. Всегда.

Летом он ненадолго вернулся в Минск.

Свадьба Леи и Алексея.

Он был свидетелем. Радовался за них искренне. Но в душе чувствовал, что чужой — и в этом городе, и в этих людях.

София хотела лететь с ним.

Он сказал:

— Это не нужно. Я один.

Она кивнула. Без драмы.

В день прилёта он ненадолго заехал в свою квартиру. Всё было на месте. Даже тонкая пыль, как немой упрёк: ты ушёл и не вернулся по-настоящему .

Он поднялся на второй этаж, зашёл в спальню. Машинально открыл шкаф.

Рука сама нащупала нужную полку. Там, за сложенными аккуратно пледами, лежал тот самый — серый, в мелкую клетку. Мягкий. С тем самым пятном.

Он достал его, развернул — аккуратно, как будто боялся потревожить призраков.

Сел на край кровати. Разложил плед на коленях.

Провёл рукой по той части, где когда-то осталась её кровь.

Алиса.

Тот вечер. Та ночь. Её глаза.

То, как она держала его за плечи, чуть сжавшись от боли.

Как смотрела ему в лицо — без стыда, без страха. Только с верой.

В него.

Он тогда дал ей себя — первого, настоящего.

И забрал у неё всё, что можно забрать.

Он сидел долго. Просто так. Сидел — и не мог уйти.

Артём вернулся в Мюнхен. София его ждала — в том самом платье, в котором была в новогоднюю ночь.Он молча вошёл в спальню. И всё повторилось. Жарко. Молча. Без нежности. Но — с привязанностью.

Шли недели. Месяцы. Сменялись сезоны.

София стала частью его распорядка.

Иногда он оставался у неё на ночь. Иногда — она у него.

Иногда они даже завтракали вместе. Молча. Он — с ноутбуком, она — с бокалом апельсинового сока и сигаретой.

Иногда она клала голову ему на плечо.

Иногда — плакала в душе. Он знал. Но не спрашивал.

Он знал: она — его любовница. Не его женщина. Не его судьба.

Приходил вечер. Один из тех, когда он не шёл к Софии.

Включал настольную лампу, принимал долгий, ледяной душ.

И после — открывал нижнюю полку шкафа.

Там, под аккуратной стопкой тёмных вещей, лежал плед.

Серый, мягкий, в мелкую клетку. С тем самым пятном.

Он разворачивал его медленно, почти благоговейно.

Клал на кровать.

Садился рядом.

Наливал виски — терпкий, дымный.

И просто сидел.

Он не смотрел на ткань — он вслушивался в неё.

Теперь эта ткань — не просто память. Это след. Ожог. Святое и проклятое одновременно.

Он прикасался к нему, чтобы не забыть.

Чтобы не простить себя.

Чтобы помнить, кого он предал в ту новогоднюю ночь, когда был с Софией.

Судьба — осталась там.

На этом пледе с алым пятном.

Прошло три года.

Его мнение немецкая сторона учитывала на всех уровнях . В офисе Минска коллеги им гордились.

Но сам он знал: он просто бежит. От неё. От Алисы. От себя.

И он не знал, насколько хватит сил — не оглядываться.