Ошибка по совместимости

5 Артём

Все вопросы были решены, отчёты подписаны, помощники разошлись по кабинетам. До конца рабочего времени оставался час, но Артём, не жадный на хорошие жесты, разрешил всем уйти пораньше. Повод был более чем достойный: в двадцать ноль-ноль в "Раковском Броваре" собиралась вся команда — отмечать подписание контракта с немецкими партнёрами. Второй по счёту за последние полгода. Первый проект они выполнили безукоризненно — не просто в срок, а с опережением графика и с высочайшим качеством. И всё благодаря его, Артёма, личному контролю: вечера до девяти в офисе, субботы, словно будни, начинались в 7:30 и заканчивались, когда за окнами гасли последние огни.

Всё сработало — как часовой механизм. Как он и любит. А теперь — заслуженный результат. Новый контракт. Новый виток. Новый вызов.

В обед звонила сестра — Юля. Торопливо, на фоне гулкого аэропортового антуража, сообщила, что уезжает в командировку в Екатеринбург и просила присмотреть за Евочкой на выходных. Вечером девочку должна была привезти некая девушка — имя Артём так и не уловил, но и не стал уточнять. Он давно привык к Юлиной импульсивности. Но знал точно — если она кого-то поручает, значит, всё продумано.

Он провёл ладонью по лицу и откинулся в кресле. В кабинете стояла тишина, редкий для офиса звук. Сквозь закрытые жалюзи пробивался мягкий осенний свет, превращая пространство в театральную сцену: зрители уже расселись, но занавес ещё не поднят.

Тишина… Его частая спутница. И, пожалуй, единственная, кого он не боялся по-настоящему. В ней слышно всё: ритм собственного сердца, несказанные слова, отголоски того, что давно решил забыть. Именно в тишине особенно ясно вспоминается тот день восемь лет назад.

Диагноз прозвучал сухо, почти официально. "Идиопатическая субфертильность" — бесплодие неясного генеза. На бумаге — формально здоров. В жизни — нет. Он вышел из клиники под звон городского шума, но внутри — была пустота. Будто кто-то аккуратно, но решительно вырезал часть его самого.

С тех пор он перестал мечтать о семье. Не планировал детей. И женщин не рассматривал как потенциальных спутниц жизни. Секс — да. Близость — нет. Он отключил себя от этого сценария. Сначала было больно. Потом — стало всё равно.

Об этом не знал никто. Даже Юля.

Он снова взглянул на часы и нажал кнопку селектора:

— Елизавета, задержитесь на десять минут. Есть ещё одно срочное дело.

Он прекрасно знал, что она поймёт, о чём речь. Это стало привычным ритуалом. У них был негласный код: никаких слов, ни малейшего намёка, всё — по глазам, по короткому взгляду, по интонации. Она всегда знала, когда быть готовой.

С той самой ночи в шале Елизавета вошла в его жизнь точно и выверено — не как женщина, а как тщательно просчитанная фигура на шахматной доске. Она быстро поняла правила игры, приняла их. Или сделала вид, что принимает.

Всё, что было между ними, происходило здесь, в его кабинете и примыкающей к нему комнате отдыха. И каждый раз это был фейерверк — сдержанный снаружи, но пылающий внутри.

Когда она заходила в кабинет, не было ни улыбок, ни лишних слов. Только короткий взгляд — и закрытая изнутри дверь. Через секунду она уже стояла у дивана, медленно расстёгивая блузку. Без кокетства, без жеманства — с уверенной грацией женщины, знающей цену своему телу.

Артём подходил к ней сзади, срывая с плеч ткань, обнажая гладкую кожу. Он знал её тело почти наизусть — где скользнуть губами, где сильнее сжать ладонью, как заставить её задыхаться от нетерпения.

Она стонала — громко, почти вызывающе. Нарочито. Иногда даже слишком. Так, чтобы звук отражался от деревянных панелей, стучался о стеклянную перегородку, вырывался сквозь щели и, казалось, доходил до коридора. Как тогда, в шале, когда её стоны слышали все. Её не смущало это. Она хотела, чтобы слышали. Чтобы знали.

Иногда она роняла спиной книги с полки, опрокидывала журнальный столик, ногтями вцеплялась в кожаную обивку. Её крики были оглушающими, резкими, как удар. Мебель скрипела, стены отзывались глухими ударами. Но Артём не сбавлял темпа — наоборот, он ловил моменты её потери контроля, наслаждаясь тем, как она рассыпается в его руках.

Он знал, что именно ей нравилось — с каким нажимом нужно обхватить её за волосы, на какой высоте поднять её ногу, чтобы глубже войти, когда посадить на край стола, а когда — опустить на колени. Лиза была гибкой, отзывчивой, легко читалась. Она не строила из себя скромницу, не ломалась. Часто первая заводила игру, когда он ещё даже не успевал намекнуть. Особенно ей нравилось, когда он, не говоря ни слова, ставил её перед зеркалом — и входил в неё сзади, держа за талию, а другой рукой фиксируя шею. Она смотрела на себя в отражении — на то, как напряжены её руки, как дрожат колени, как плотно в ней он. И это заводило её ещё больше. Иногда она запрыгивала на него, обвивая бёдрами, и он вжимал её спиной в стену, чувствуя, как скользит пот по лопаткам. Иногда они использовали душевую: горячая вода, запотевшее стекло, её волосы, прилипшие к шее… Её стоны, несдержанные, глубокие, чтобы услышал весь пустой офис, срывающиеся на крик. Он знал, как её доводить — долго, размеренно или резко и в темпе, когда она вжималась в него, будто хотела стать одной плотью. Знал, где она сильнее всего дрожит, как довести её до оргазма.

Она делала ему минет по утрам — с точностью хирурга, с азартом актрисы, играющей самую выигрышную роль. Глубоко, жадно, уверенно. Так, что он вжимался в кресло, сжимая в кулаках подлокотники. Она знала, как работать ртом — губами, языком, горлом. Её большой рот идеально подходил под его нестандартный размер. И каждый раз она заканчивала вовремя, успевая привести себя в порядок до планёрки в 9:30.

Но всё это не сблизило их ни на шаг.

За три месяца он ни разу не пригласил её к себе домой. Даже когда жил один. Ни одной встречи вне офиса. Ни одного личного разговора. Он не называл её Лизой — только строго, официально: Елизавета. Даже в моменты, когда её колени дрожали, когда она захлёбывалась в стонах, когда он вжимал её в стеклянную стену душевой — он не позволял себе перейти эту линию.

И она это чувствовала. Точнее — знала.

Артём подозревал, что в ней больше, чем просто страсть. Что её согласие на «только секс» — это только ширма. Маска. Потому что в ней читалось больше: задержанный взгляд, как будто она ждёт слов. Прикосновения, которые задерживались дольше, чем нужно. Она строила план. Она искала уязвимость.

И он знал: это всё часть её игры.

Выйди из второго развода с деньгами и опытом, она искала следующего кандидата. И она выбрала Артёма.

Сначала — как любовника, страстного, искусного. А потом — как потенциального мужа. Но её план начал давать трещины: за три месяца она не получила ни одного подтверждения. Он держал её в том же статусе, что и в первую неделю — женщина для снятия напряжения в штанах.

Она начала играть на грани. Всё чаще становилась инициативной, всё откровеннее. Сама заводила секс, начинала разговоры, косвенно намекала на близость. Даже однажды пробовала прижаться к нему в коридоре офиса — он отступил на шаг, холодно, даже не взглянув ей в глаза.

И всё же она продолжала. Как будто ещё надеялась.

А сегодня… сегодня что-то изменится.

Он чувствовал это.