Отогрею твою душу

14 глава

Ева

Прикрываю глаза и пытаюсь осознать размер его достоинства. Удивлённо смотрю мужчине в глаза. В моей ладошке не просто возбуждённый член, это каменный стояк.

— Иди ко мне, — хрипит, повалив меня на себя, абсолютно забив на свою рану. Я пытаюсь вставить слова предостережения, но мужчина меня уже не слышит.

Повалил меня на себя, притянул голову к себе и снова жадно впился в губы, затем резко все изменилось, и я оказалась под ним, а его поцелуи стали спускаться ниже. По шее к ключице. Ладони освобождали меня от одежды дерзко и быстро, словно только и ждали одобрения.

— Какая же ты красивая, сладкая девочка, — выдохнул восхищенно, избавив меня от халатика и ночной рубашки.

Склонился, поймал в рот сосок и пососал, пошел с поцелуями ниже, по животу, языком описав линию пупка, спустился ниже и припал к моему клитору. С наших губ сорвался синхронный стон.

— Как же я давно хотел тебя, — слетает с его губ болезненное признание, и он больше не сдерживает себя, и не отпускает меня, пока его язык и пальцы не доводят меня до исступления.

Я зажмурилась так сильно, когда меня прострелил яркий и бурный оргазм. Мне было стыдно взвизгнуть от удовольствия, я сдерживалась из последних сил. Теперь же моё тело расплавилось после оргазма, даже было сложно дышать первые секунды.

— Что это было, Гурам? — пытаюсь говорить, но до сих пор часто дышу и не могу прийти в себя.

Мои пальчики гладят волосы мужчины, опускаются ниже, к подбородку. Эта борода ему идёт, сразу придает солидности и добавляет харизмы.

— Это было то, что у тебя теперь будет каждый день, если ты захочешь, — усмехается мужчина, целуя мое бедро. — Иди ко мне, — в который раз за вечер слетает с его губ.

Он откидывается назад на спину, мне помогает оседлать свои бёдра. Я вижу, что он немного бледный, но его член настолько каменный, что того и гляди взорвется.

— Теперь ты должна помочь мне, детка, а то я сдохну, если не окажусь внутри этой манящей дырочки.

Я не разрываю наш зрительный контакт и послушно делаю то, что он хочет. Очень осторожно, и ненавижу себя за то, что подвергаю его такой встряске. Это неправильно, кричит разум, но наши тела устроили бойкот против мозгов. Ахнула, как только он до упора заполнил меня. Часто дышу, наблюдая за его горящим взглядом. Прикрывает глаза, сжимает мою талию и едва не хрипит, когда нам хватило нескольких минут, чтобы взорваться в унисон. Вновь зажмуриваюсь и смущаюсь, чувствуя его в себе, чувствуя, как он заполняет всю меня своей горячей спермой. Сошли с ума. Однозначно.

— Тебе хорошо или плохо? — шепчу у его губ и дарю ему поцелуй.

— Мне никогда еще не было так хорошо, — хрипит мужчина, пытаясь совладать с дыханием. Трется носом о мою кожу, — выходи за меня, — шепчет у уха и целует мочку.

Нервно икаю, но возвращаю ему поцелуй. Сильнее ногами сжимаю его бедра, чтобы дольше продлить остаток оргазма. Зачем он так?

— У нас не может быть детей, тебе это подходит? — слетает хриплое с губ.

— Кота заведём, — отмахивается, вжимая меня в себя сильнее, и переводит серьезную тему в шутку, — и его отправим в колледж. Шучу. А по поводу брака не шучу. Выходи за меня, — повторяет настойчиво, жадно, словно на кону его жизнь.

— А я всегда мечтала о собаке, но никто, кроме меня, этим не бредил, — подхватываю идею легко и без заминки, — у тебя нет аллергии?

— Хоть питомник заведём и будем до конца дней своих устраивать песелей в хорошие руки. Все будет так, как ты захочешь, сладкая девочка, — шепчет довольно мне на ухо, прижимая меня к себе изо всех сил, что есть.

Но чувствую, что захват стал слабее. Все же он ранен. И слишком много активности ему противопоказано.

Выдыхаю облегчённо и целую его в плечо. Мечты... Сладкие, необузданные. Но реальность намного прозаичнее. Не хочу сейчас думать о том, что где-то совсем другая реальность.

— Тебе лучше уснуть, я и так поддалась на твое несчастное выражение лица, мужчина. Но теперь могу не переживать за твоего друга, он точно теперь не лопнет.

Улыбаюсь и целую его в подбородок. А мне нужно вовремя сбежать и привести себя в порядок.

— Иди в душ и возвращайся. Если я умру от счастья и переизбытка эмоций, найдешь меня первой, — в очередной раз шутит.

Я присаживаюсь, он ловит мою ладонь, целует и улыбается.

— Ты великолепная, Ева. Я твой раб навеки.

Что ему ответить? Не знаю. Порой слова просто лишние. Мне даже кажется, что если люди понимают друг друга с полуслова, им не нужно сотрясать воздух по всяким мелочам. Всегда можно обо всем договориться. Да, именно договориться, обсудив проблему. А игра в одни ворота никогда не была чем-то толковым.

— Спи, мой герой, я вернусь.

Сбегаю. Постыдно сбегаю, кутаясь в халатик. Он так смотрел, что у меня вновь затвердели соски. А тело до сих пор сохраняет остатки его ласк. Мы сошли с ума. Хорошо это или плохо?

Я много думала о том, что только что случилось, пока губкой терла свое тело. Боюсь что-то загадывать, боюсь прикипать к нему душой. Тело уже пало к его ногам. Отдаленный голосок в глубине души советует заткнуться моей морали и просто хорошо провести время. И под дулом пистолета меня никто не заставит выходить замуж. А говорить можно о чем угодно.

В спальню вернулась только спустя полчаса. Гурам спал. Одеяло так же едва прикрывало его бедра. Ложусь рядом, прячусь под одеяло и обнимаю Гурама. Слишком комфортно рядом, это удивляет и немного пугает.

Гурам

Я проснулся раньше петухов, и не сразу понял, где я, что со мной и почему мне так хорошо. Больно, бок саднит, а душа поёт. Как будто бухой, но без похмелья.

Не понимал, пока не коснулся случайно атласной кожи лежащей рядом женщины. И все тут же стало на свои места.

Ева. Всего три буквы, а сколько в них смысла. Смысла понятного лишь мне. До сих пор не могу поверить, что мы сделали это. Что могу касаться ее, целовать ее, брать ее, и она отдается в ответ. Горячая, податливая и такая сладкая. Мой рахат-лукум, чтоб его.

Пока мозг пытается понять и осмыслить, как несказанно мне повезло, тело уже живет своей жизнью, и мой рот уже ищет ее тело, целует его и направляется туда, где уже влажно и жарко для меня. Хочет в ответ. Даже во сне. Дурею просто.

Губы исследуют каждый миллиметр кожи. Мне мало. Она вся моя, и при этом мне ее критично мало. Не диво, что Илюха слетел кукухой без отдачи Стаси в самом начале. Я не представляю, как ему было. Я бы головой в стену въебался, не чувствуя отдачи от этого горячего тела, моего любимого тела.

Почувствовал, что что-то вдруг изменилось. Поднимаю голову, выглядывая на неё из ее промежности, и довольно улыбаюсь:

— Доброе утро, малыш. Как спалось?

— Продолжай, — выдохнула протяжно и упала на подушку, застонав так протяжно, что в ушах зазвенело.

А мне большего и не надо, я тут же присосался к клитору и мучил ее, воруя стоны. Но не дал ей закончить. Доводил до исступления и делал паузу, отвлекая, чтобы финальный оргазм был самым ярким.

После очередной обманки двинулся на неё и вошел, заполняя ее всю. Прикрыл глаза от удовольствия, которое сковало всё тело. Как же горячо и узко. Как хорошо в ней.

Неторопливо задвигался, фиксируя ее положение, приковав ладонями ее запястья к кровати, не давая торопиться. Это будет сладкое и медленное утро, но очень яркое.

Завершил пытку, когда она уже почти умоляла меня. Я и сам уже не мог больше сдерживать эту бешенную волну, взрыв, которым нас накрыло. Кончаю в неё и дурею, в очередной раз. Чувствую, как сперма выстреливает внутрь, и что-то ликующе твердит: моя. Она вся моя. Без преград. До конца. Не отпущу.

Убью Карпова собственноручно, если потребуется. Но ее не отпущу.

Безмолвно смотрит мне в глаза, протяжно вздыхает и неожиданно начинает плакать. Сплетает руки на моем затылке и прижимает мою голову к своей голове и целует.

— Самое сладкое утро в моей жизни, прости, эмоции.

— Каждое твое утро будет таким, если ты этого захочешь. Я об этом позабочусь, малышка.

Прижимаю ее изо всех сил и целую, и пытаюсь побороть ещё больше укрепляющееся желание убить Карпова. За ее слёзы. За всё дерьмо, что он ей сделал.

А впрочем, в пень его. Он сам себя наказал, потеряв этот неограненный алмаз. Я сделаю всё, чтобы всю оставшуюся жизнь она сияла.

— Малыш, ты про покушать говорила. Утолив слегка этот, — проезжаю ладонью по ее упругой попе, — голод, я вдруг понял, что жрать хочу, как собака.

Ева приподнялась на локтях и довольно выгнулась, ладошкой провела по моему бедру и поцеловала в плечо.

— Тогда я быстро в душ, одна. И не спорь.

— Я бы хотел поспорить, — хмыкаю, — но чтоб взять тебя в душе так, как я хочу, мне нужно держать тебя на руках, а с этим придется повременить из-за этой дурацкой царапины. Но как только я смогу носить тебя на руках, я буду это делать.

Во мне давно бурлит какое-то дикое желание лелеять её. И я готов ему подчиняться.

— Мне бояться? — смеётся и пытается выбраться из-под меня. — Если ты сейчас неугомонный, то что же будет, когда твоя царапина заживёт?

Без стеснения пробирается между нашими телами ладошкой и гладит низ моего живота.

— Ты станешь самой счастливой женщиной на планете, — смеюсь, накрыв своей ладонью мою ладонь. — Друзья были хорошими учителями, и я знаю одно священно: если твоя баба счастлива, то и у тебя все будет отлично.

— Твои друзья счастливы?

Гм. Я нахмурил брови и задумчиво посмотрел в потолок.

— Я всему научился у них. Я видел худшее, что они делали с женщинами, и впитывал то, что нельзя повторять. Поэтому прости мне излишнюю самоуверенность. Я шучу и харахорюсь перед тобой, скрывая свою уязвимость, потому что каждый влюбленный мужчина, по сути, боится лишь одного: накосячить со своей женщиной. Мои друзья оба косячные. Правда, их проблема еще и в том, что оба были влюблены в одну и ту же женщину.

Молчит, но нежно пальцами гладит мою ладонь. Поворачивает голову в мою сторону и протяжно вздыхает. В этом вздохе столько грусти, что даже кожей чувствую ее напряжение.

— Илья — красивый мужчина, и Анастасия ему очень подходит. Странно, что между ними получился такой невероятный треугольник.

Удивленно смотрю на нее. Когда успела выводы сделать, глазастик? Разве они так часто виделись?

— Илья и Стася половинки одного целого, я всегда говорил. Были ими сразу. Он ее первая любовь, ей лет двенадцать было, когда втюрилась в него. А она все для него. С ними случилась жестокая ситуация. Я не буду сильно грузить тебя подробностями, вкратце расскажу. Илью пытались убрать, и мы два года думали, что он мертв. И когда он, так сказать, погиб, Стася осталась с нами двумя, беременная его сыном. По иронии судьбы мой второй друг, Вартан, тоже влюбился в нее с первого взгляда. И решил обыграть ситуацию в свою пользу, но...

Я замолкаю и вздыхаю. Взгляд Вартана, его голос, наш последний разговор до сих пор не выходит у меня из головы. И эта горечь. Ее трудно передать. Меня словно окунуло с головой в его боль, от которой теперь не отмыться.

— Ты боишься оказаться на месте Вартана? — садится и поправляет волосы, которые красивыми волнами ниспадают на ее грудь и плечи. — Тебя это пугает: симпатия к чужой жене?

— Любого человека в здравом уме это пугает, и естественно меня это тяготило, — говорю как есть, без утайки, — до одного момента. Пока я не понял, что этот сморчок тебе не муж. С женами так не поступают. Карпов просто мудак. И я сам скручу его в бараний рог, если он посмеет к тебе приблизиться.

— Я боюсь, как не пытаюсь собраться с силами, но понимаю, что боюсь этого человека. Он так легко отдал меня другому. Легко отдал, чтобы я отработала его долги своим телом.

Ева прижала ладони к лицу и горько заплакала.

Я немедленно подорвался, прижал ее к себе. Обнял изо всех сил, давая почувствовать свое тепло. И подавляя дикий гнев на этого хмыря. Но его черёд еще придёт. Сейчас главное — успокоить её и дать понять, что с ней больше ничего плохого не произойдет, если она доверится мне.

— Чшш, — целую её волосы, — он к тебе больше не приблизится, Ева. Я не позволю. Этот ужас в прошлом.

— Прости, прости, не сдержалась. Какая же я слабая.

Вырывается из моих рук, слетает с кровати и испуганно смотрит на меня.

— Тебе угрожает опасность, Гурам, это будет жёсткая битва. А он играет не по правилам. Я слишком долго старалась оправдать и его поведение, и свекрови. Но впечатление, что это — два сапога пара. Свекровь подарила меня снотворным и подложила в мою кровать какого-то жиголо. Я даже не знаю, воспользовался он мною или нет. Я грязная после него, своего мужа, которого думала, что люблю, что это на всю жизнь. Но он поверил ей, матери, а меня каждый день наказывал и называл шлюхой. Не именно этим словом, у него отлично получалось говорить завуалированно. Гурам, зачем тебе такая женщина?

Мне было трудно спокойно выслушать то, что я услышал. Желание скрутить шею всем членам ее достопочтенной семейки разрывало на части. Но я должен был услышать ее правду.

— Ты имеешь в виду, зачем мне такая великолепная женщина?

Я поднимаюсь на ноги, делаю шаг к ней, кладу руки ей на талию и ловлю в свои объятия.

— Эта чокнутая семейка ответит за всё, что сделала, Ева. За меня не бойся. Я тоже не так прост, как может показаться. Эта царапина след моей беспечности. Я больше не буду таким беспечным.

— Если я пущу тебя себе под кожу, прикиплю к тебе душой, я же не переживу, если с тобой что-то случится или ты меня предашь, понимаешь? — говорит это так эмоционально, словно на кону последняя минута в ее жизни.

— Я никогда тебя не предам, — уверяю её однозначно.

Видел я, чем чревато предательство любимой. Ни в жизни.

— И ничего со мной не случится. Правда, тебе лучше сразу привыкнуть к тому, что если я закрываю год без перелома чего-нибудь, то в следующем перелома будет два. Я очень неуклюжий.

Обнимает и просто молчит. А потом прикасается к амулету и спрашивает.

— Это твой талисман?

— Да, — отвечаю, глядя на ее пальцы на обереге, который я не снимаю годами. — Вытаскивал меня из неприятностей с тех пор, как я его впервые надел.

Перехватываю ее пальцы и целую.

— Малыш, перед едой я бы хотел попросить тебя об одной услуге. Нужно позвонить Федору и как-то не сильно очевидно дать понять, что я у тебя.

— Сказать ему, что котик навещает свою кошечку? — едва заметно улыбается, и уже не дрожит от волнения и нахлынувших эмоций, — или это слишком интимная информация?

Смеюсь, услышав ее вариант.

— Как скажешь, кошечка. Пусть завидуют.

Я целую ее в лоб, заставляю себя выпустить ее из своих объятий. Так не хочется. Но это необходимо. Ей в душ надо, а я задерживаю.

Лёгкий румянец появляется на ее щеках, отрицательно качает головой.

— Счастье любит тишину. Поверь.

Ева целует меня в подбородок и сбегает в ванную. Ее не было минут десять, не дольше. Зато вышла вся свежая и розовощекая. Волосы сплела в косу и, деловито сложив руки на груди, спросила насмешливо:

— Борщ со сметаной, курица, макароны, котлеты или суши?

— Борщ, курица, котлеты, женщина, ты с ума сошла? — опешил я, — ты тут приемы не закатываешь лягушкам на пруду своем?

Подхожу, снова ловлю в объятия и целую.

— Начнём с этого. И со звонка.

— Шучу, у меня только макароны и овощи, и парочка котлет затерялись в морозилке. У меня же фигура.

— Я не против её испортить, — ухмыляюсь. — Стройным в семье должен быть муж, — хмыкаю.

Сам-то зал не пропускаю. Будем красивой спортивной семьёй.

Но её фигуру я всё же планирую портить. Не хочу верить в ее неспособность забеременеть. Стася доказательство тому, что нет ничего невозможного, есть необследоыанное. Как только устаканится, пройдем всех врачей и всё узнаем.

Дернулась и с горечью посмотрела на меня.

— Ты думаешь, что-то может когда— то получиться?

— Я думаю, что не стоит заранее отвергать такую возможность. Но и обольщаться не стоит, как будет. Заведём собаку и будем ей скупать игрушки и одежду. Как будет, малыш, — чмокнул ее в нос.

Смотрю ей в лицо, и порой кажется, что она вообще не верит в мои слова. Ничего лишнего не говорит, но глаза словно выдают ее мысли. Не доверяет, но и не прячется, не замыкается в себе.

— Если у меня когда-то будет ребенок, я буду самой счастливой женщиной на свете.

— Мне жаль, что я не могу пообещать тебе, что он у тебя будет. Но я однозначно сделаю всё возможное, чтоб сделать тебя самой счастливой женщиной на свете.