Париж ночью

Правда жизни

Жиляева — девушка редкой красоты. Но не это было в ней главным. Потрясала ее способность говорить в наше лицемерное время только то, что она думает, резать правду-матку в глаза всем окружающим и вообще жить так, как хочется. Выходить с Жиляевой в свет было опасно. Она могла посидеть в какой-нибудь компании высоколобых интеллектуалов минут десять, помолчать, послушать, какие мысли волнуют сегодня лучших представителей общества, и после этого заявить:

— Все вы тут дураки!

И уйти в наступившей тишине, ни с кем не прощаясь. А что про нее будут говорить — ей было до фени. Но самое занятное, что этой гражданке все сходило с рук, и обиженные ею интеллектуалы говорили о ней только в превосходных степенях, отмечая ее обаяние, красоту и прочие выдающиеся качества. То есть общество относилось к ней с опаской и уважением. А сама Жиляева видела это общество в гробу.

Короче, как-то летом звонит мне она:

— Привет, Саша! Давно не виделись. Вывези меня на природу.

Я подхватываю ее на Таганке, сажаю в машину. По дороге она начинает рассказывать очередную потрясающую историю из своей жизни:

— Я тут недавно решила выйти замуж. Хватит мне одной куковать. Все-таки мне уже девятнадцать лет…

«Интересное начало, — думаю я. — А видел кто-нибудь когда-нибудь Жиляеву одну. Без мужика то есть».

А Жиляева продолжает:

— Замуж я решила выйти в Париже. Опять же польза, в придачу французский вид на жительство можно получить. В общем, отправилась я туда по приглашению одного модельного агентства и объявила конкурс на соискание моей руки и, возможно, сердца. Кастинг был весьма многолюдным. Мужчины проходили тест на спортивную фигуру, сексуальную фантазию и материальное положение. Многочисленных конкурентов оттеснил замечательный парень: потомок русских дворян в третьем поколении, талантливый фотохудожник и гражданин Доминиканской Республики Артур Порт-Артуров. Правда, по паспорту он именовался Педро Рибейра. Так, по его словам, перевели на местное наречие его звучную русскую фамилию доминиканские придурки. Что же касается отсутствия у него французского гражданства, то это меня особенно не смущало. Ведь с доминиканским паспортом можно свободно жить и в Нью-Йорке, и в Лондоне, и в Мадриде.

В общем, зажили мы с Артуркой в Париже. Загуляли круто. Днем, когда я отсыпалась после вчерашнего, Артур-ка бегал по своим делам, приносил домой деньги. Где он их брал, меня не интересовало. А по ночам мы их прогуливали, благо в Париже для этого есть много хороших мест. Чем таким фотографическим Артурка занимался, я никогда не видела, но фотоаппарат у него точно был. Он любил меня обнаженную снимать. В постели, в ванной, на природе. У нас даже целая сессия была прикольная: вот идем мы по улице где-нибудь в самом людном месте, например по Елисейским Полям в час пик, я неожиданно останавливаюсь, юбку поднимаю, чтобы все было видно. Артурка меня фотографирует, народ отпадает, потому что трусиков я отродясь не ношу.

Словом, любил меня Артурка страшно. Подали мы заявление на официальную регистрацию брака и даже оплатили венчание в русском православном храме на рю Дарю. Но все сорвалось из-за совершенно дурацкого случая, когда он меня просто не понял.

Дело было так. За три дня до нашей свадьбы Артурка убежал доставать деньги на мой подвенечный наряд, а я зашла к художнику Милану Зарубеку, нашему общему приятелю. У него сидели двое заезжих русских музыкантов — муж и жена. Мы курнули травки и решили заняться коллективной любовью. Просто так, чтобы время убить. Делать-то было нечего, обед уже прошел, а до ужина далеко. Когда это занятие нам надоело, я позвонила Артурке и назначила свидание в кафе «Бобур», потому что там дают совершенно потрясающие блинчики с малиновым вареньем, а меня после секса всегда тянет на что-нибудь сладкое.

За блинчиками я, конечно, рассказываю своему жениху Артурке, как мы весело скоротали время с Миланом и этой парочкой русских сексуальных маньяков. И, представляешь, Артурка первый раз в жизни устраивает мне скандал. Выхватывает из кармана свой пистолет и с жуткими криками бежит убивать Милана. Я просто не понимаю, чего он так взъелся. Мне, конечно, стало жалко Миланчика, которому сейчас сделают дырку в голове ни за что. Я звоню ему по телефону и спрашиваю:

— Ну, как тебе понравился наш секс?

— Секс был потрясающий, — говорит он.

— Ты его запомнишь навсегда, ведь это был последний секс в твоей жизни, — грустно добавляю я.

— Почему? — удивляется Милан.

— Потому что мой жених Артур в ближайшие десять минут тебя застрелит.

— С какой стати? — все еще не понимает Зарубек.

— Видишь ли, он не совсем адекватно отреагировал на информацию о нашей сегодняшней «коллективке». В последнее время он вообще какой-то стал странный, дерганый. Ты не знаешь, у мужчин всегда такая реакция на предстоящую счастливую семейную жизнь?

Но Милан не отвечает на мой вопрос, бросает трубку и сразу звонит в полицию. Когда Артурка ворвался с пистолетом в мастерскую Зарубека, его уже ждала засада из трех полицейских, которые скрутили моего бедного жениха и доставили в участок. Там полицейские по компьютеру стали проверять его личность и выяснили, во-первых, что он никакой не Артур Порт-Артуров, потомок русских дворян из Доминиканской Республики, а Изя Куршниц из Винницы; во-вторых, что он не художник-фотограф, а рэкетир украинской мафии; и в-третьих, а это самое главное, что он давным-давно объявлен в розыск Интерполом по делу Педро Рибейры, бесследно исчезнувшего в Лиме четыре года назад.

Все эти подробности я узнала несколько дней спустя, когда меня пригласили в полицию для очной ставки с бывшим женихом.

Я прослезилась, увидев его в наручниках, спросила, хорошо ли кормят в тюрьме, не нужно ли принести ему что-нибудь вкусненькое. Также посоветовала не ссориться с полицейскими, а брать пример с меня, то есть всегда говорить только правду. В ответ он тоже прослезился и сказал, что проклинает день и час, когда встретил меня на своем жизненном пути. А напрасно. Я уже присмотрела в «Галери Лафайет» очаровательную плетеную корзинку, годную для тюремных передач. Она так замечательно подходила к моему голубому платью. Ну, и поделом ему. Сам виноват. Пусть ест теперь всякую тюремную бурду, а не питается, как все приличные люди, из магазина «Фошон», что на площади Мадлен.

В общем, я решила выбросить его из своего сердца и заехала ненадолго в Москву, где только летом можно терпеть этот жуткий русский климат. Но в городе, согласись, душно, и душа моя запросилась на природу. Тем более что есть повод выпить шампанского — я поступила в Литературный институт.

— Куда-куда? — изумился я.

— В Литературный институт, — подтвердила Жиляева и одарила меня своей очаровательной улыбкой. — Я теперь писательница.

— С каких это пор?

— Уже четыре месяца. Это началось в Париже. Как курну травки, меня тянет на секс, а если рядом нет партнеров, то моя шаловливая ручка «тянется к перу, перо к бумаге» — дальше ты знаешь. Между прочим, вышли уже две книжки с моими рассказами, одна в Париже, а другая в Нью-Йорке. Правда, пока только в десяти экземплярах. Друзья отпечатали на принтере. Хочешь, подарю?

— Хочу.

— У меня с собой нет экземпляра. Но если на даче есть бумага, я тебе на память рассказ напишу, а ты его потом можешь набрать на компьютере и распечатать.

Приехав на дачу, мы отметили двумя бутылками шампанского превращение Жиляевой в писательницу, после чего она, категорически отказавшись мыть посуду, улеглась голышом на солнышке и принялась сочинять рассказ «Про маленького монашка». Он был посвящен лично мне. Очевидно, Жиляеву вдохновила на этот подвиг моя благочестивая жизнь.

Как раз в это время ко мне зашел поболтать сосед по даче и друг детства Сеня Воробьев, режиссер «Мосфильма» и местный киноклассик.

— Саша, у меня завал. Я запустился в картину со съемками, между прочим в Париже, и мне нужна на главную роль умопомрачительная юная красавица. Современная, стильная, с неожиданным темпераментом. Мои ассистенты уже всю Москву перерыли и не нашли такой. А съемочный период на носу. Ты поройся в своих записных книжках и пришли мне на пробы десяток-другой претенденток, может, кого из них я прославлю.

— И копаться не буду, — отвечаю я.

— Это еще почему? — недоумевает Воробьев.

— Потому что пробы тебе не нужны, кастинг можешь отменить. Исполнительница главной роли у тебя уже в кармане. А еще она будет главным вашим гидом по Парижу.

— Где же такое сокровище? — спрашивает Сеня.

— Эй, красавица, — кричу я в сторону полянки, — с вещами на выход! Будешь играть главную роль! Ты готова?

Поднявшись из травы, Жиляева в костюме Евы подходит к потрясенному Воробьеву и протягивает ему руку для поцелуя.

Сеня смущается, краснеет, отводит глаза в сторону. Я вижу, что он уже повержен. И действительно, после символических кинопроб Воробьев берет ее на главную роль. Вывозит в Париж. Там для съемок одной из сцен фильма, где Жиляева, изображая знаменитую фотомодель, едет в открытой машине по французской столице, ее портреты развешивают на рю Риволи, авеню Шанз-Элизе и плас де ля Конкорд.

Занятая на съемках Жиляева пропадает из поля моего зрения на несколько месяцев.

Вдруг звонок:

— Саша, привет! Идем в ресторан.

— А что, есть повод?

— Разумеется. Я бросила Литературный институт.

— Почему бросила?

— Ой, там такие все дураки!

— Но ты же хотела стать писательницей.

— А Кафка, по-твоему, в Литинституте писать научился?

Крыть такой железный аргумент мне было нечем. Повел ее в ресторан.

— Ну, что, — язвительно спросил я, поднимая бокал, — выпьем за то, что Достоевского из тебя не вышло?

— Наоборот, — убежденно произнесла Жиляева. — Я много пишу, но у меня теперь новая эстетика и новые художественные принципы. Я описываю только правду жизни.

— А-а-а… — сделал я предположение, — теперь, наверное, подражаешь писателям-деревенщикам. Продалась натуралистам, сюрреалистка хренова.

— Как ты мог такое подумать?!!! — возмутилась Жиляева. — Я была, есть и буду сюрреалисткой. Ты же сам говорил, что моя жизнь — это самый потрясающий сюрреалистический роман. Теперь я описываю только ее.

— Что ж, ход интересный, — согласился я. — Только кто тебе поверит? Как ты убедишь читателей, что все это правда.

— А я придумала новый метод. Я проверяю жизнью все описываемые события.

— Ну-ка, ну-ка, поподробнее, — заинтересовался я, представив себе во всей красе подлинную жизнь Жиляевой.

— Все очень просто, — разъяснило мне юное дарование. — Вот, к примеру, после съемок в Париже я решила навестить одного своего бывшего любовника в Киеве. Еду на Украину. В поезде пишу рассказ о путешествии. Никого не трогаю. И вдруг мне приходит в голову потрясающий эпизод: будто состав остановился в поле. Мое перо тоже остановилось. Не могу больше писать. Не хватает деталей. Тогда я беру сигареты и выхожу покурить. А еду я в последнем вагоне. Там только один тамбур работает — передний, а хвостовой для пассажиров закрыт. Но я смотрю, в нем кто-то шевелится. Это молоденький прыщавый проводник пол выметает. Я говорю:

«Можно здесь покурить?»

«Не положено, — отвечает он, поднимает на меня глаза, краснеет, как светофор, и бормочет: — Но вам, девушка, конечно, можно».

Я остаюсь одна, закуриваю и думаю, как же мне выйти из творческого кризиса. И тут мне на глаза попадается красная ручка с надписью: «Стоп-кран». Недолго думая, я дергаю за нее. Жуткий скрип тормозов. Меня бросает к стене. Какая-то сирена начинает выть. Вижу, к моей площадке бегут с перекошенными лицами начальник поезда и этот прыщавый проводник, который на ходу все время причитает:

«Я так и знал… Я так и знал…»

Тогда я открываю дверь тамбура и выпрыгиваю на рельсы. Прыгаю, надо сказать, неудачно: слегка зашибаю коленку и разбиваю себе лицо, ударившись об рельсу. Но чтобы не попасть в лапы к разъяренным железнодорожникам, отбегаю подальше в поле и сажусь на камень.

А мне орут из всех вагонов:

«Девушка, идите сюда, возвращайтесь в поезд, вам ничего не будет…»

«Ой, — думаю я, — вот этой детали мне и не хватало!»

Тогда я встаю и кричу им в ответ:

«Какие вы все дураки! Уезжайте, уезжайте без меня на свою дурацкую Украину!»

И представляешь, поезд трогается, а я остаюсь одна, без вещей, в чистом поле, где-то в районе российской государственной границы. Иду через лес. Выхожу на дорогу. Едет «девятка». Голосую. Симпатичный парень в спортивном костюме и со спортивной стрижкой, явно местный хулиган, останавливается, улыбается мне и произносит:

«Девушка, куда вас подвезти? Как вас зовут?» Но осекается, увидев мое разбитое лицо и залитую кровью кофту: «Ой, что с вами? Как вы здесь оказались? Давайте я вас в больницу отвезу…»

Сажусь в «девятку». Стучу зубами от холода и переживаний, но отвечаю ему как светская дама:

«Здравствуйте. Меня зовут Елена. А здесь я оказалась, потому что я вас люблю».

После этого хулиган совершенно обалдел и начал разговаривать со мной исключительно вежливо, что было, наверное, первый раз в его жизни.

Я ему открылась. Рассказала, что, почувствовав непреодолимую тягу к прекрасному, внезапно выпрыгнула из поезда и теперь не знаю, где мои вещи и документы. Парень сказал, что нужно поехать в Брянск в линейную милицию, куда теоретически могли сдать мой багаж. Подвозит он меня к вокзалу и говорит:

«Иди одна. Я тебя в машине подожду. Мне лишний раз общаться с милицией не резон».

Я захожу в дежурку, рассказываю свою историю, а менты смеются:

«Быстренько же вы добрались, девушка, мы только что получили ориентировку. А что это у вас с губой, давайте врача вызовем».

Словом, вежливые ребята попались. Приехала «скорая». Парень в «девятке», как увидел меня на крыльце в сопровождении ментов, так сразу дал по газам и умчался. Пришлось ехать в больницу без него.

А там медсестры промыли раны на лице, и главврач лично провел со мной беседу:

«Кто вы? Откуда? Чем занимаетесь?»

Я все честно рассказала. Что я писательница и киноактриса, снимаюсь в главной роли на «Мосфильме». Что недавно вернулась из Франции и весь Париж был заклеен моими фотографиями.

«А из поезда почему выскочили?» — спрашивает главврач.

— А мне не хватало материала для создания новеллы «Остановка экспресса».

Главврач хитро улыбнулся:

«Хорошо, что рассказ не назывался „Остановка авиалайнера“. — И приказал санитарам: — В шестую палату».

«Почему в шестую?» — спросила я.

«А там все ваши: Анна Каренина, Каштанка, рабыня Изаура, только вот писательниц еще не было».

Я так хотела спать, особенно после укола, что не сильно сопротивлялась. И только утром до меня дошло, что нахожусь я в областном сумасшедшем доме.

Я проснулась от отвратительного крика дежурной медсестры:

«Девочки, умываться».

Оказалось, что умываться надо было холодной водой в компании грязных, гадких и мерзких старух. А о горячей воде здесь и не слышали.

Меня переодели в жуткий, вылинявший, грязно-бурый халат, отчего я стала таким же страшилищем, как все эти сумасшедшие бабки. Я спросила, а где же главврач. Медсестры объяснили, что он будет только через два дня, потому что в субботу и воскресенье у него выходной. Тут я вспомнила, что в понедельник с утра у меня на «Мосфильме» съемка. Я ведь хотела погулять в Киеве всего пару дней и вернуться. Рассказала о съемке медсестрам, но они только посмеялись и обещали познакомить меня с пациентом из мужского отделения, семидесятилетним дедушкой, который называл себя Леонардо Ди Каприо. Он тоже все время просил отпустить его на съемку в Голливуд. Я стала плакать. Тогда мне сделали укол. Я вырубилась.

Когда я очнулась и спросила, какое сегодня число, то толстая медсестра сказала, что для меня это уже не имеет значения, и чем я скорее забуду о времени, тем легче буду переносить свое существование в дурдоме. Тем более что продлится это до конца моих дней, судя по поставленному мне диагнозу.

«А как же съемка?» — спросила я.

«А мы вместо тебя Маруську пошлем, — захохотала толстая, указав на тощую и уродливую медсестру, — она у нас тоже артистка».

Я опять заплакала и закричала на них. И мне снова сделали укол. Когда я очнулась, уже не помню. Было утро. Я подумала: «А может, права эта толстая корова, зачем мне эти дурацкие съемки на “Мосфильме”, зачем мне эти книжки сочинять, если их все равно никто не читает. И вообще, зачем мне ВСЕ ЭТО?»

Потом меня повели к главврачу. Он меня долго расспрашивал про трудное детство и про болезни моих родствеников. Я поддерживала беседу с ним без всякого интереса, а он говорил, что мой случай очень интересный и что он мог бы мне помочь, если я буду правильно себя вести и его слушаться. А рожа у него при этом была такая похотливая, что я запустила в него будильником, который стоял на столе. Очнулась я привязанной к койке в палате, где все время горел свет, и сколько дней я там провела, не помню, так как окон в ней не было.

В этой палате я впервые подумала о ВЕЧНОСТИ и вспомнила свое любимое китайское стихотворение «Одиноко плыву в лодке». Правда, в памяти у меня образовались какие-то провалы, и я не могла вспомнить, чьи это стихи: Ли Бо или Ду Фу? Я спросила об этом главврача, когда он пришел с обходом. В ответ он приказал сделать мне укол.

Когда я очнулась, то мир неожиданно изменился в лучшую сторону. Сквозь бирюзовые шторы светило солнце. На окошке стояли цветы. В углу палаты стоял телевизор, и хорошо причесанная медсестра в чистом белом халате сказала мне:

«Ну, вот и хорошо» — и улыбнулась.

А я подумала, что уже умерла и нахожусь в раю, потому что улыбаться так искренне могли только ангелы, а не медсестры в брянской лечебнице. Потом все прояснилось.

Лежала я уже, оказывается, в Москве в отдельной палате правительственной Центральной клинической больницы, куда меня определили по личному распоряжению министра здравоохранения. Медсестра запретила мне двигаться, потому что я была подключена к какому-то аппарату, выгонявшему из моего организма лошадиные дозы психотропных препаратов, которыми глушил меня главврач брянской психушки.

Оказывается, когда я не явилась на съемку в понедельник, то меня сильно ругали, но когда меня не нашли ни во вторник, ни в среду, то на «Мосфильме» сильно переполошились. Ведь без моих сцен нельзя было закончить и сдать фильм. Тогда режиссер Сеня Воробьев поднял на ноги всю Москву, позвонил своему личному другу — руководителю МВД. По его приказу была снаряжена специальная следственная группа, и меня разыскали в брянском дурдоме. Но я уже была невменяемой. Тогда Воробьев позвонил другому своему приятелю — министру здравоохранения, и тот приказал достать меня с того света.

Короче, я доснялась в фильме. На сегодняшний день осталось только несколько смен озвучания. И я решила: как только получу гонорар, уеду из Москвы как можно дальше. Или в Бразилию, или в Непал. Я еще не знаю куда.

— А как же премьера в Доме кино? А как же поездка на Каннский фестиваль? Воробьев ушлый малый — он уже вставил незаконченный фильм в конкурсную программу. Тебе же могут приз дать за лучшее исполнение женской роли.

— Ну что я не видела премьер в этом Доме кино? И чего я не видела в этих Каннах? Грязный провинциальный городок.

— Насчет грязи в Каннах это ты сильно завернула.

— Смотря с чем сравнивать. По сравнению с Сочи — там действительно чисто, а если вспомнить Монте-Карло?..

— Но с чего ты взяла, что в Бразилии или в Непале тебе будет лучше?

— В Бразилии всегда тепло. Там можно жить на пляже, а Непал — это центр мирового духа. Непал вообще ближе к небу.

— Уймись, Жиляева, — говорю я. — Ты как представляешь себе Непал — по песенкам Гребенщикова? А Бразилию — по телевизионным сериалам? Ты вообще отдаешь себе отчет, что с тобой будет, когда ты там окажешься? Во-первых, единственную твою ценность, твой подержанный компьютер, в этой долбаной Бразилии сразу сопрут, а в Непале ты даже не сможешь объяснить местным жителям, что это такое, тебе за него даже десятку не дадут, когда понадобятся деньги на жратву. В той же Бразилии на местном пляже тебя для начала изнасилует банда негров, а потом ты сама станешь воровкой и закончишь жизнь в страшной бразильской тюрьме. Умрешь от укусов таких насекомых, которые не снились даже твоему любимому Кафке. В Непале же ты окончишь свой век, замерзнув ночью на голой земле под газетой, которой накроешься вместо одеяла. Потом твой труп сожрут голодные собаки, потому что аборигены не будут тратиться на погребальный костер для никому не нужной иностранки. Конечно, ты веришь в реинкарнацию и надеешься, что съевшую тебя собаку в свою очередь съест какой-нибудь монах, а его выберут далай-ламой, и твоя душа в его священном теле будет вечно слушать заунывные молитвы на непонятном языке. Этим можно утешиться!

Я рисовал и другие страшные картины, но Жиляева не вняла моим советам. Получив на «Мосфильме» гонорар в тысячу пятьсот гринов, она побрила себе голову и исчезла.

Больше ее никто не видел.

– Опять грустная история, — вздохнул Пьер, — но про что она?

– Про тех, кто не от мира сего. Нет, было что-то в этой ненормальной Жиляевой. Жаль что нельзя с ней связаться, а то бы я прокричал ей в трубку: «Жиляева! Если тебя съедят непальские собаки или загрызут бразильские насекомые, мне будет безумно жалко. Здесь тебя не хватает. Оставь свои романтические бредни о дальних странах. Скажу тебе честно: мир совсем не такой, каким ты его придумала. В нем нет места для „маленьких монашков ”. Мир жестокий и страшный. Он хочет тебя уничтожить. И если он еще не успел это сделать, прошу тебя: брось свои глупости, возвращайся скорей в занесенную снегами Москву или, на худой конец, в наш безумный Парижок. А оказавшись здесь, посмотри вокруг, улыбнись своей неповторимой грустной улыбкой и скажи прямо, как только ты одна в целом мире умеешь говорить: „Господи, какие же вы все дураки! ” »

– Да ты поэт! — улыбнулся Пьер.

– Нет. Просто хочется сделать для беззащитной Жиляевой что-нибудь хорошее.

– Ну, с женщинами мы немного разобрались. А теперь опять обратимся к русским мужчинам. Типичные русские — они какие?

– В принципе, русские мужики — хорошие ребята. Любят выпить, подраться и пофилософствовать. В обыденной жизни долготерпению русских нет предела. При этом ни один народ не умеет так иронизировать над собой. Очень популярен у русских анекдот: «Начальство объявляет: „Завтра утром явиться на площадь. Всех будут вешать. Вопросы есть? ” — „Есть. Со своими веревками приходить? ” ».

Но те же самые ребята в воде не тонут и в огне не горят. Если выпьют, конечно.