Париж ночью

Письмо в XXX век

Эта байка хорошо известна в Питере. Ее пересказывают в разных вариантах. Я тебе, Пьер, изложу ее так, как рассказывал мне замечательный художник Борис Биргер. Он был художником фильма «Прощай», где я снимался.

В канун очередного юбилея советской власти в Ленинграде, который пафосно именовали тогда «городом трех революций», начальство перестаралось. Верно замечено: услужливый дурак опаснее врага. На заседании обкома партии было решено реконструировать события полувековой давности. Как это будет выглядеть, никто не задумался. Так, в один из дней по направлению к Финляндскому вокзалу, куда полвека назад прибыл на поезде вождь революции В. И. Ленин, по улицам пошли инсценированные демонстрации рабочих с лозунгами: «Свободы и хлеба». Более актуального лозунга для эпохи коммунистического правления найти было трудно. У жителей города это шоу вызывало саркастические улыбки.

Атмосферу абсурда дополняли бесконечные «Обращения к потомкам», которые сочинялись в патетическом стиле, а потом с не меньшим пафосом и при большом скоплении народа зарывались в землю в металлических капсулах.

Эти бредовые начинания властей не могли не вызвать встречной реакции у мыслящих людей города. Представители творческой и технической интеллигенции по вечерам собирались в кухнях, заменявших им клубы, и возмущались, возмущались, возмущались…

Герой моего повествования, назовем его Колбасюк, возмущался с чистой совестью. В отличие от многих, он не запятнал себя идеологическим сотрудничеством с властями, работая музейным хранителем в оружейном отделе Государственного Эрмитажа.

И вот, как-то вечером, выпив бутылку водки в кухне своей хрущевки на пару с приятелем, таким же, как он, алканом и диссидюгой, и посмотрев по телевизору сюжет о закладке капсулы с очередным посланием к потомкам, Колбасюк произнес:

— Это что же получается? Представляешь, через тысячу лет откопают наши потомки из земли эту железяку, прочтут этот бред и подумают, что мы тут были полными мудаками! А ведь мы, Мишка, очень даже неглупые люди.

— Точно, — согласился приятель. — Меня тоже рвет, когда я слышу: «Вам, родившимся в трехтысячном…»

— Надо что-то делать… — сказал Колбасюк. — Знаешь что, давай сами напишем письмо потомкам. И расскажем им все как есть…

— Вот именно! — подхватил Михаил, пораженный простотой и оригинальностью этой идеи.

Приятели налили еще по одной и решили не откладывать дело в долгий ящик.

Письмо потомкам писалось, как песня, — на одном дыхании. В яркой и образной форме, с многочисленными примерами, они изложили там все, что думали про Великую Октябрьскую социалистическую революцию, про советскую власть, про любимую коммунистическую партию со всеми ее вождями от Ленина до Брежнева. Они живописали и про сталинские лагеря, и про отсутствие в магазинах масла, хлеба, колбасы, штанов и всего остального, столь необходимого человеку для более-менее сносного существования.

Этот шедевр эпистолярного жанра, представлявший собой несколько страниц убористого текста, потомки в далеком будущем могли бы оценить как документ потрясающей художественной и исторической силы. Там была только правда, чистая правда и ничего, кроме правды.

В аккурат к моменту завершения работы над «Посланием к потомкам» в доме закончилась водка. Приятели поставили свои подписи под письмом и с чувством выполненного долга пошли в ближайший магазин за «Московской особой».

В очереди за водкой Мишка тихо признался Колбасюку, что «задвинул» из своего «почтового ящика», то есть из НИИ, где работал, «спецзаказ», используемый властями для письма потомкам, — некую герметичную емкость из редкого и очень прочного металла титана. Первоначально он предполагал закопать капсулу со спрятанными в нее золотыми изделиями у себя в огороде, но за отсутствием оных эта штука пылилась у него в гараже. И Мишка решил пожертвовать ее на благородное дело.

Но между приятелями возник спор. А где зарывать послание? Ведь надо было найти такое место, откуда бы люди будущего смогли его откопать. Было отвергнуто множество вариантов. Наконец друзья сошлись в едином мнении. По дороге из Ленинграда в Таллин, неподалеку от местечка Кохтла-Ярве, прямо возле шоссе, на высоком берегу Финского залива, находилась могила крестоносца. Над ней стоял старинный каменный крест с одним отбитым лучом. Приятелям пришло в голову захоронить письмо потомкам именно там. Они резонно решили, что когда-нибудь будущие археологи вскроют могилу рыцаря и вместе с костями найдут их послание.

Правда, Мишка засомневался:

— А вдруг потомки примут «Письмо в XXX век» за рукопись крестоносца и отнесут страдания советского народа к эпохе раннего Средневековья.

Но Колбасюк отверг эту версию.

— Разберутся! — уверенно заявил он.

Колбасюк верил в будущее.

С захоронением послания решили не тянуть. Благо на следующий день был выходной и можно было отправиться в Эстонию.

Так они и поступили. Утром, завинтив письмо в капсулу, приятели на старом Мишкином «москвиче» добрались до могилы рыцаря, выкопали там яму, опустили в нее контейнер, утрамбовали землю и тут же, на месте, были арестованы милицией.

Оказывается, их манипуляции возле могилы заметил местный житель, эстонец с соседнего хутора. Он-то и стукнул в ментовку, что двое русских оккупантов мародерствуют на дороге — уже до древних могил добрались.

Колбасюка с Мишкой схватили местные милиционеры, выкопали капсулу из земли, а когда прочитали послание к потомкам, то пришли в такое изумление, что даже сняли с них наручники. Эстонские менты читали письмо вслух и сочувственно кивали головами. А больше всех сокрушался эстонец с хутора. Он долго извинялся перед арестованными сочинителями и клялся, что сам думает так же, как они. Потом сбегал домой за самогоном. После выпивки было решено отпустить пленников-правдорубов. Но на беду весть о задержании мародеров уже ушла в Таллин, оттуда примчалась опергруппа, и замять дело оказалось невозможным. Подоспевшие гэбэшники забрали арестованных. Эстонские менты на прощание жали им руки и извинялись.

В Северо-западном управлении КГБ по Ленинграду и Ленинградской области радостно потирали руки. Еще бы! Раскрыть такое дело! Клеветники и антисоветчики пойманы с поличным и признались в содеянном. Преступление, определяемое статьей УК РСФСР как «клевета на советский государственный и общественный строй», раскрыто в момент его совершения. Пресечена хитроумная провокация против первого в мире государства рабочих и крестьян. Оставалось только получить новые звания и награды.

Чекисты так радовались, предвкушая благодарность властей, что слегка потеряли бдительность. С их согласия был организован открытый показательный процесс по делу приятелей-диссидентов.

Но суд, задуманный как гневное обличение отщепенцев, полностью провалился. Колбасюк с приятелем отказались от адвокатов, а на вопрос «Признаете ли вы себя виновным?» неожиданно ответили:

— Нет!

— То есть как «нет»? — изумился судья. — Ведь вы были задержаны на месте преступления?

— Какого преступления? — изумился в свою очередь Колбасюк. — Насколько я понимаю, нам предъявлено обвинение по статье «пропаганда и распространение антисоветской агитации».

— Совершенно верно, — подтвердил судья.

— Так я хотел бы выяснить, — спросил Колбасюк, — каким это образом закапывание информации в землю приравнивается к распространению и пропаганде? Изготовление антисоветских материалов мы еще готовы признать, но только с целью их уничтожения!

Зал замер. Лица чекистов, присутствовавших в судебном заседании, скривились так, будто каждый съел по лимону. Они поняли, что одурманенные чистосердечным признанием этих диссидентствующих негодяев, совершили ошибку, не настояв на закрытом процессе, где после такого заявления Колбасюк с приятелем гарантированно получили бы по морде и по «червонцу» в лагере строгого режима. Но что было делать теперь, когда в зале раздались хохот и крики возбужденной публики. Послышались оскорбительные выпады в адрес «органов», столь популярные в среде творческой интеллигенции Северной Пальмиры. На следующий день «враждебные голоса» уже растиражировали этот скандал по всему миру.

И процесс, задуманный как показательный урок антисоветчикам, еще пару дней вяло потеплился, а потом бесславно угас. Подсудимый Колбасюк получил всего лишь условный срок «за изготовление». Правда, суд отыгрался на Михаиле, определив ему три года тюрьмы за хищение из родного НИИ титанового контейнера.

Но праздновать победу сил разума и добра было рано. После суда Колбасюка уволили из Эрмитажа, и через какое-то время он покинул пределы горячо любимой Родины, женившись на еврейке. Еврейки в то время очень ценились как средство пересечения государственной границы. В свободном мире Колбасюк не пропал. Будучи выдающимся специалистом по оружию, он стал консультантом Жаклин Кеннеди-Онассис и даже выпустил книгу об ее коллекции.

На обложке значились две фамилии — этой всемирно известной женщины и диссидента Колбасюка, закопавшего антисоветскую агитацию и пропаганду на обочине автодороги Ленинград — Таллин в могиле средневекового рыцаря.

– А ты не был диссидентом? — спросил Пьер. — Нет, — ответил я. — Диссиденты занимались политикой. А я был «диссидентом жизни». Жил так, как хотел. И ухитрился очень весело провести весь советский период. Интересное, кстати, было времечко. Это важно для твоей книги. Великая империя держала под контролем половину мира, а ее подданные жили в нищете. Правда, не все. Я и мои приятели ухитрялись использовать советскую власть в своих целях. Вот, к примеру, как это делалось.