Первый день смерти

Глава 21

Три дня пролетели незаметно.

Мы, как могли, навели порядок в нашей избушке: собрали все имевшиеся кастрюли-сковородки, отчистили от вековой копоти. Севка с Дуней проводили генеральную уборку, я, лежа на лавке, руководила процессом.

Спать на лавке оказалось не так-то просто: вроде на жердочке, но в первую ночь я дважды шлепнулась на пол. И мне ужасно не хватало матраса. Не пойму, на что жаловалась принцесса на горошине, имея под собой гору пуховиков. Лично мне хватило бы одной, самой тоненькой подстилки. Но, увы! Единственный имеющийся в избе тулуп пришлось постелить на печь. Иначе там невозможно было спать.

Но с неудобствами мы свыклись. А когда затопили печку, наша холодная каморка неожиданно стала вполне уютной. Огорчало только одно: уличный туалет и отсутствие водопровода.

– Мы что, так ни разу и не помоемся? – ворчала Дунька.

– Придется ехать в городскую баню, – отвечал Севка.

– Когда?

– Когда Улька поправится.

Мне стало стыдно из-за того, что я создаю Дуне столько неудобств. И я пообещала:

– Я быстро! Оглянуться не успеешь!

Как оказалось, не соврала. Моя нога потихоньку начинала приобретать нормальный вид. Простейшие аптечные средства дали незамедлительный эффект: боль отступила, краснота сошла, а опухоль начала потихоньку спадать.

Три дня мне пришлось пролежать на лавке почти без движения, зато на четвертый я поднялась, и мы втроем совершили небольшую ознакомительную прогулку по окрестностям. Больше всего обрадовал Дуню лес.

– Можно пострелять, – сказала она, кивая на гущу деревьев.

– Услышат, – возразил Севка.

– Ну и что? Зато научимся с оружием обращаться!

– Патронов мало, – напомнил Севка.

– Купим!

– Как хочешь, – сдался Севка.

А я спросила:

– Интересно, волки здесь есть?

Дунька не ответила, но разговоров об учебной стрельбе больше не заводила. Однако пистолет не выбросила.

Пистолет стал ее любимой забавой. Каждый день Дуня начинала с того, что аккуратно чистила оружие, заряжала его, взвешивала на руке, целилась в стену напротив. Она была одержима, как азартный игрок одержим рулеткой.

– Будь осторожна, – предупредил Севка. – Опасно держать дома заряженное оружие! Знаешь, как говорят в театре: если в первом акте на стене висит ружье, то в последнем оно должно выстрелить!

– Здесь не театр, – ответила Дуня, прицеливаясь в стену. – У нас все гораздо серьезней.

– Рад, что ты это понимаешь.

Дуня опустила пистолет, обернулась и подозрительно прищурилась.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Только то, что сказал, – ответил Севка. – Ты не умеешь обращаться с оружием. Лучше от него избавиться.

Дуня аккуратно положила пистолет на стол и развернулась лицом к Севке.

– Ты что, не понимаешь, что это гарантия нашей безопасности?

– Нет, – возразил Севка. – Оружие в неумелых руках не гарантия безопасности, а дополнительный риск.

Дуня закусила губу, не отрывая от Севки мрачного взгляда. Потом повернулась ко мне, спросила:

– Что скажешь?

Я пожала плечами.

– Прости, Евдокия, но я согласна с Севой. Никто из нас не умеет толком обращаться с оружием. И потом, в деревне мы в относительной безопасности. Вряд ли этот ублюдок тут нас найдет.

– Ты уверена? – спросила Дуня. Я взглянула в ее сверкающие глаза и не смогла ответить. – Вспомните! Он нашел нас в больнице буквально через день! Почему он не может найти нас тут?

– Вполне возможно, что в прошлый раз его кто-то проинформировал, – напомнил Севка.

– Проинформировали раз, могут проинформировать дважды! – не сдавалась Дуня.

– На этот раз никто не знает, где мы находимся, – возразила я. – Ты же сама нас в окно прыгать заставила!

Дуня вздохнула и погладила холодную оружейную сталь.

– Не знаю, – сказала она. – Можете назвать меня психопаткой, но мне кажется, что он нас найдет. И очень скоро.

Мы с Севкой переглянулись.

Но, несмотря на временные трудности и редкие разногласия, жили мы в деревне так хорошо и спокойно, что потихоньку начали расслабляться.

О питании я даже не говорю. За небольшие, буквально символические деньги здесь можно было поесть так вкусно, что не хотелось думать об отъезде.

– Куплю домик в деревне, – говорила Дуня каждое утро, отпивая из стакана глоток свежего молока. – А что? Разве плохо?

– Ты, кажется, в Калифорнию собиралась, – напомнила я.

Дуня поставила стакан на стол и посмотрела на меня.

– Собиралась, – подтвердила она. – Только туда Ванька хотел. Гораздо больше, чем я.

Настала короткая мучительная пауза.

– Прости меня, – сказала я.

Дуня молча кивнула и допила молоко. Севка торопливо разрядил напряжение:

– Девочки, пойдем погуляем?

– Пойдем! – подхватила я.

Дуня отставила пустой стакан и первой поднялась из-за стола.

Ходить мне было уже не больно. Прогулки не затягивались только с профилактической целью.

– На тебе все подживает, как на собаке, – сделал вывод Севка вечером, осматривая мою ногу. – Выходит, ты цепко держишься за жизнь.

Я пожала плечами.

– Не я. Организм.

Севка перемотал мою щиколотку эластичным бинтом, поднялся на ноги и щелкнул меня по голове.

– Дурочка! Разве это не одно и то же?

Я промолчала. По-моему, не одно.

Севка забрался на печку, повозился, устроился поудобней. Следом за ним отправилась Дуня.

– Все! – объявила она. – Завтра едем в баню! Хочу помыться! И потом, я соскучилась по благам цивилизации. Хочу нормально одеться, нормально накраситься. Телевизор хочу посмотреть. Мы тут совсем заплесневели! Последних новостей не знаем! Может, эту тварь уже поймали.

Я приподнялась на локте, спросила, обращаясь в темноту.

– А как нам это узнать?

– Придется звонить следователю, – ответил Севка, не раздумывая.

– Ну да! – скептически отозвалась я. – Еще чего!

– Улька права, – подержала меня Дуня. – Я милиции не доверяю. Смотрите, что вышло в прошлый раз: не успели сообщить, куда переехали, как...

Дунька запнулась и замолчала. Я вспомнила бледное Ванькино лицо, багровые пятна на его шее и содрогнулась.

– Я не это имел в виду, – сказал Севка после неловкого молчания. – Сообщать, где мы находимся, конечно, глупо. Но можно же просто позвонить и спросить!

– Что спросить? – насмешливо перебила я. – Поймали маньяка или нет? Сев, если следователь делится с ним информацией, то нам он может ответить все, что угодно. Например, что его поймали и мы можем расслабиться. Мы расслабимся, и все.

Минуту царила напряженная тишина. Потом Севка спросил:

– Но в город-то мы поедем или нет? Хотя бы для того, чтобы помыться!

– Поедем, – ответила Дуня. – Дальше так жить невозможно. Полная антисанитария.

– Договорились, – побормотал Севка. И добавил сонным голосом:

– Все, девочки, давайте спать.

Я заснула не сразу. Лежала на лавке с открытыми глазами и думала о том, что Новый год мы так не отметили. И Рождество прошло незамеченным, а до конца каникул осталось чуть меньше недели. Интересно, что будет, когда каникулы кончатся и в колледже обнаружится нехватка подопечных? Вот суматоха поднимется! Если, конечно, уже не поднялась.

Попечителям есть за что сражаться. Пять тысяч баксов в месяц – солидная мотивация для беспокойства. Ради того, чтобы вернуть свои деньги, руководство колледжа не остановится ни перед какими действиями. Другое дело наши родители.

Ванькина мамаша и Маринкин папаша уже, конечно, в курсе, что нежеланное чадо больше никогда не создаст им трудностей. Интересно, что они чувствуют? Облегчение? Стыд? Угрызения совести?..

Еще мне хотелось узнать, что случилось с новоявленной мамашкой. Не то чтобы меня так беспокоил мой потенциальный братец, но все-таки как-то не по себе. Позвонить, что ли?.. Я тихо поднялась со скамьи.

– Ты куда? – спросил Севка.

– В туалет, – ответила я смущенно.

– Я провожу.

Севка спрыгнул вниз.

Несколько минут ушло на одевание. Раньше мне казалось, что привыкнуть к такому кошмару, как уличный туалет, я не смогу никогда. Ничего, привыкла.

Я накинула на себя куртку, незаметно нащупала мобильник. Все нормально, лежит в кармане, помалкивает... Только сейчас я сообразила, что за все это время мне никто не позвонил. Никто! Даже отец!

На глаза навернулись слезы. Я стиснула зубы и потрясла головой. Может, не стоит никому звонить? Никто ведь за меня не волнуется? Но совесть энергично вмешалась и напомнила: «Ты звонишь не потому, что за тебя волнуются. Ты звонишь потому, что сама волнуешься». – «За мамашку, что ли?» – огрызнулась я раздраженно. «И за ребенка!» – «Очень мне нужно, – попыталась отвертеться я. Но совесть оборвала мои жалкие отговорки на полуслове: «Кого ты пытаешься обмануть?!»

И я не нашлась, что возразить.

Мы вышли во двор. Севка протянул мне спички, деликатно сказал:

– Я на крыльце постою.

Я захватила коробок и отправилась в деревянную будку под названием «удобства». Достала мобильник, раскрыла тонкую крышку, и табло расцветилось яркими огнями. Негромко проиграла мелодичная трель. Не разрядился, надо же!

Я немного подумала и набрала номер Анны Никитичны. Разговаривать с родственниками мне совершенно не хочется. Они не горят желанием со мной общаться.

Анна Никитична ответила не сразу. Наверное, опять забросила мобильник в дальний угол. Она его постоянно забывает то в кармане пальто, то в хозяйственной сумке.

Наконец гудки прекратились, и запыхавшаяся домоправительница неуверенно спросила:

– Уля? – Мне показалось, что в голосе Анны Никитичны послышались нотки облегчения. – Ну, слава богу! А то я уже не знала, что делать! Ты где?

– Мы с ребятами отдыхаем, – ответила я уклончиво.

– Где?

Я помолчала, прикидывая, говорить или не говорить? Решилась:

– Мы сняли дом в Окулове.

– В деревне? – растерялась Анна Никитична. – Что вы там забыли?

– Экологический туризм, – объяснила я. – Пьем парное молоко, едим парную телятину. В общем, наслаждаемся жизнью. Дома все в порядке?

– Все более или менее.

Я сделала над собой усилие и выдавила:

– Как... Ира?

– Все хорошо, – ответила Анна Никитична. – Обошлось, слава богу. Ира уже дома.

Я ощутила невольное облегчение.

– А... отец?

– Тоже дома. Уже третий день.

Я прикусила губу. Он дома три дня и ни разу за это время не позвонил своей дочери? На глаза навернулись слезы. Я не сдержалась и сказала дрогнувшим голосом:

– Ну, ладно. Не буду вас задерживать.

Домоправительница немного помолчала и попросила:

– Приезжай домой.

– Нет, – отрезала я.

– Если боишься, что отец будет тебя ругать, то зря! – начала Анна Никитична, неверно истолковав мой отказ. – Ира ему ничего не рассказала про тот случай....

– А мне плевать, что Ира ему рассказала! – перебила я яростным полушепотом. – Я перед ней ни в чем не виновата! Не делала я этого, ясно?!

– Ясно, ясно! – поспешила успокоить меня домоправительница. – Тогда тем более приезжай...

– Нет! – отрезала я и отключила аппарат.

Достала из кармана спичечный коробок, зачем-то чиркнула спичкой. Постояла несколько секунд, глядя на колеблющийся язычок огня, потом бросила спичку под ноги и вышла наружу.

– Порядок? – спросил меня Севка с крыльца.

Я не ответила.

Мы вернулись в дом, разделись и улеглись. Я долго лежала с открытыми глазами, обдумывая разговор.

Значит, Ира не стала ябедничать папаше. Интересно, почему? По-моему, она спит и видит, как меня лишают дочерних прав!

Я пожала плечами и, уже засыпая, вспомнила темную фигуру во дворе нашего дома, роющуюся в снегу под крыльцом. Вспомнила надпись на стене, сделанную кровавой краской, вспомнила скандал, из-за которого мы были вынуждены уехать. Кто же все это организовал?

Но ничего больше подумать не успела. Сон накрыл меня удушливым ватным одеялом.

Гомер листал досье очередного участника марафонского забега «Первый день смерти». Евдокия Лопухина. Знаменитое имя, была такая дворянская ветвь. Кажется, в одну из представительниц этого рода был влюблен юный Лермонтов.

Гомер отложил листы, содержание которых уже успел выучить наизусть. Лопухина – единственный человек в компании, которого родители не сдали в интернат за ненадобностью. Хотя, если бы они остались живы, кто знает... Но это если бы да кабы. Реальность не допускает сослагательного наклонения.

А реальное положение дел выглядело следующим образом. Отец Дуни Лопухиной в начале девяностых занимался модным бизнесом – организацией финансовой пирамиды. Пирамида выросла на славу, чуть не переплюнув знаменитую «МММ». Когда количество вкладчиков перевалило за три миллиона, бойкий предприниматель попал в поле зрения криминала. То есть в поле их зрения он попал гораздо раньше и исправно платил «крыше» положенный процент. Но в этот раз на него наехали крутые уголовники с непомерными аппетитами. Неизвестно, что произошло между двумя бандитскими группировками, но машину Павла Лопухина обстреляли из автоматов: тогда это тоже было модно. Погибли все, находившиеся в машине: Лопухин, его жена и водитель. Выжила только семилетняя Дуня. Девочке повезло: Лопухин успел перевести капиталы за границу и вложить часть денег в хорошую недвижимость. Все это Дуня должна унаследовать по достижении совершеннолетия. Богатая наследница, идеал провинциальных Золушек и разорившихся принцев.

В сердце снова вгрызлась зубастая боль. Гомеру казалось, что рядом работает старая советская бормашина, и сердце вибрирует в такт сверлящему звуку.

«Валокордин перестает помогать, – отметил Гомер, забрасывая в рот таблетку. – Нужно переходить на сильнодействующие средства».

Его беспокоило, что сердце в последнее время болит все чаще. Ничего удивительного в этом нет, если учитывать, в какое дерьмо он умудрился вляпаться на старости лет. Неужели всего месяц назад, когда ему предложили участие в «спецпроекте», Гомер был на десятом небе от злой радости? Неужели он так сильно ненавидел этих несчастных, затравленных, никому не нужных детей? Как многое можно понять за какой-то неполный месяц!

Гомер мысленно сравнил «лабораторных мышек» со своей внучкой. Несложно понять, почему «золотая молодежь» беспрерывно демонстрирует миру голую задницу: их папы и мамы занимались чем угодно, только не своими чадами. Делали карьеру, зарабатывали деньги, устраивали личную жизнь, позировали для журнальных обложек, а дети... Дети росли, как саксаул в пустыне. Но Аня!.. У нее с детства было все, что может пожелать избалованная душа: любящий дед, хорошая мать, отец... недолго, но тоже был. Почему же она избрала образцом для подражания ровесников, обделенных самым главным – любовью и заботой?!

«Аня просто не знает всей подноготной, – подумал Гомер. – И, к сожалению, не узнает».

Он нахмурился и вернулся к текущим делам. Нужно составлять план смерти Дуни Лопухиной, а у него рука не поднимается это сделать. И сердце, все время болит сердце... Прав Одиссей: нельзя реагировать на все так остро. В конце концов, это не его дети! Головой Гомер это прекрасно понимал. Беда в том, что помимо желания он представлял на месте «лабораторных мышек» свою внучку. Господи, спаси и сохрани!..

Как бы сделать так, чтобы все поскорей закончилось?

Открылась дверь, Одиссей с разбегу заскочил в теплый салон.

– Готово? – спросил он у Гомера.

Тот молча протянул ему лист. Одиссей пробежал глазами короткие строчки и нахмурился.

– Очень плоско.

– Делаю все, что могу, – парировал Гомер.

Он очень наделся, что его уволят к чертовой матери, поэтому вел себя вызывающе. Но и на этот раз Одиссей не дал вывести себя из равновесия.

– Поиграйте с пистолетом, – приказал он.

– То есть? – не понял Гомер.

– Я имею в виду оружие, которое они купили. Пускай Лопухину убьют из этого пистолета. По-моему, будет очень эффектно.

– Но в нем холостые патроны! – брякнул Гомер. Тут же сообразил, что сказал глупость, покраснел и поправился: – Неважно. Я понял, что вы имеете в виду.

– К утру план должен быть готов, – сказал Одиссей и, не прощаясь, выскочил наружу. Захрустел снег, темнота скрыла фигуру в черной куртке.

Гомер нехотя взялся за дело. Он прекрасно понимал, почему Одиссей торопит с окончанием проекта. Во-первых, скоро закончатся каникулы и попечители обязательно заметят пропажу «золотой пятерки». Но это не самое главное. Психолог все настойчивей предостерегал их от непредсказуемого развития событий. Психика у девочки в неустойчивом состоянии, возможны осложнения. Какие, психолог не уточнил, но это было ясно и без него. У Дунечки Лопухиной медленно, но верно сносит крышу. Единственное, чем Гомер мог ей помочь – организовать быструю и по возможности безболезненную смерть.

Он постарался составить план таким образом, чтобы Лопухина не успела понять, что происходит. Под утро вернулся Одиссей, прочитал сценарий и недовольно скривил губы. От комментариев, однако, воздержался. Только заметил, выходя из машины:

– Мне все чаще приходится делать вашу работу.

Тогда Гомер не понял, что он имеет в виду. А когда понял, было уже поздно.