Первый день смерти

Глава 22

Чья-то рука осторожно потрясла мое плечо. Я моментально проснулась и вскочила на ноги.

– Что случилось?!

Дуня приложила палец к губам. Ее лицо белым пятном выделялось в темноте комнаты.

– Почему ты не спишь? – спросила я шепотом.

– Я видела Ваньку.

Я невольно вздрогнула и всмотрелась в глаза подруги.

– Во сне?

– Нет, – ответила Дуня спокойным мертвым голосом. – Он заглянул в окно и поманил меня пальцем.

По моим рукам поползли ледяные мурашки.

– Дунечка, это был сон.

– Говорю тебе, нет! – повысила голос подруга. Я схватила ее за руку и усадила на скамью. Дуня помолчала и шепотом договорила: – Я видела его лицо совершенно отчетливо. Он смотрел в окно и звал меня.

Я погладила Дуню по голове, лихорадочно соображая, что нам теперь делать. Это, конечно, еще не сумасшествие, но что-то очень близкое к нему. Нужно уезжать из этого дома. Завтра утром посоветуюсь с Севкой.

– Ложись спать, – сказала я.

– А Ванька?

Я невольно обернулась и выглянула в окно. Пусто. Темно. Тихо.

– Он больше не придет.

– А если придет?

- Просто не смотри в окно, и все будет хорошо.

Дуня молча встала со скамьи. А я еще долго лежала без сна, глядя в темноту за окном.

Утром меня разбудил Севкин голос.

– С добрым утром!

Я подняла голову, осмотрела наше убогое пристанище.

– Привет. А где Дунька?

– Не знаю, – Севка слез с печки, набросил на себя потрепанный тулуп. – Даже боюсь предположить.

Я тяжело вздохнула и сильно растерла щеки. Господи, до чего же я устала! Скорей бы умере...

Тут я оборвала себя и запретила додумывать эту мысль. Никаких капитуляций! Я же поклялась Дуньке!

– Давай-ка одеваться, – предложила я. – По-моему, поспать нам все равно не удастся.

Севка подхватил мятые джинсы, валявшиеся на полу, и запрыгал на одной ноге, пытаясь попасть в штанину. Я поймала себя на том, что пялюсь ему в спину. Покраснела, спохватилась и быстро отвернулась.

Не время сейчас! Совсем не время!

Мы быстро собрались, накинули куртки и отправились на улицу. Раннее зимнее утро встретило нас сильным снегопадом. Я задрала голову, поймала несколько крупных снежинок и сказала:

– Странно, что с черного неба падает белый снег.

Севка затравленно посмотрел на меня, и я быстро отряхнула руки. Не хватало, чтобы парень решил, будто у меня сносит крышу. Ему и с Дуней забот хватает. Я сошла со скрипучего крыльца, подошла к кривой двери туалета, постучала и громко позвала.

– Дуня!

Никакого ответа.

Мы с Севкой переглянулись. В последнее время я часто ловила себя на том, что для общения нам достаточно одного взгляда. Никогда и ни с кем у меня не было такого взаимопонимания. Даже с дедом.

– Мне это не нравится, – сказал Севка. – Куда она делась? Пропала?

А я рассердилась и велела:

– Не каркай!

Севка суеверно сплюнул через плечо.

Я присела, рассмотрела свежий снег, заметавший следы Дунькиных сапог.

– Смотри, – позвала я Севку. – Она вышла со двора!

– С ума сошла, – пробормотал Севка.

– Не говори, – поддержала я. – Куда она могла намылиться с утра пораньше?

Севка подхватил меня под руку и молча поволок к калитке. Я не сопротивлялась. Сердце вдруг начало выбивать тревожную барабанную дробь, как в цирке перед смертельным номером.

Мы с Севкой выскочили на улицу. Здесь Дунькины следы были видны не так отчетливо, как во дворе: их уже довольно сильно припорошил снегопад.

– Она пошла к лесу, – определил Севка.

– Зачем? – спросила я.

Мы остановились и уставились друг на друга. Севка снова подхватил меня под руку, и мы рванули к околице деревни, за которой начинался темный лесной массив.

«Черт! – подумала я в смятении. – Она с ума сошла! Без всяких аллегорий! Тронулась, как мартовский заяц! Что же нам теперь делать?»

Тут я вспомнила про волков и боязливо спросила Севку:

– Как ты думаешь, это опасно?

– Ты про хищников? – уточнил Севка. – Вряд ли волки подойдут близко к человеческому жилью. Хотя кто их знает... Если оголодают...

Я на секунду остановилась, потому что у меня перехватило дыхание. Потом схватила Севку за руку и понеслась так быстро, словно боялась опоздать на последний поезд.

– Уль, не волнуйся, – уговаривал меня Севка на бегу. – Дунька немного не в себе, но это ерунда. Ей нужно отдохнуть, все и образуется. А в лесу совсем не страшно. Вряд ли она зашла далеко. И потом, Дунька совсем не беззащитная овечка. Наверняка она прихватила пистолет...

Тут со стороны леса до нас донесся приглушенный хлопок, и мы оба замерли, как вкопанные.

– Видишь? – сказал Севка. – Тренируется, глупая!

Но у меня отчего-то болезненно сжалось сердце.

– Дуня! – закричала я протяжно.

Мне никто не ответил.

– Дуня! – повторил Севка мой призыв.

Тишина.

Я села на снег, не отводя взгляда от темной опушки.

– Уль, ты чего? – испугался Севка.

– Дуньку убили. Я это точно знаю.

Севка схватил меня за шиворот и поднял на ноги сильным рывком. Никогда бы не подумала, что у моего приятеля такая железная хватка.

– Прекрати! Только твоей истерики мне сейчас и не хватало! Пошли! Дунька стреляет по банкам! Ты в этом сама сейчас убедишься!

– Я не пойду, – ответила я. Ноги подкашивались, так и норовили предать хозяйку и сложиться пополам. – Дуньку убили! Я не хочу это видеть!

Севка отпустил мою куртку и стиснул зубы так, что по щекам заходили твердые желваки.

– Уля, у тебя истерика, – сказал он, стараясь не повышать голос. – Ты сама это понимаешь?

Он схватил меня за щеки, рывком подтянул к себе и вдруг яростно поцеловал в губы. Я вырвалась, хватая воздух ртом, как утопающий.

– Идем, – приказал Севка и пошел вперед. Я двинулась за ним, как лунатик, спотыкаясь и падая.

Так мы дошли до самой опушки. Севка остановился, окинул окрестности внимательным взглядом. Пусто.

– Дуня! – крикнула я.

Голос улетел вперед, запутался в чаще и не вернулся обратно.

– Стой здесь, – велел Севка. – Я пойду посмотрю.

– Нет, – сказала я. – Мы пойдем вдвоем. Я не сойду с ума. Я ко всему готова.

Севка двинулся вперед. Я пошла следом, стараясь ступать след в след. Рядом с нашими следами виднелись другие: почти занесенные снегом. Следов было две пары: большие и маленькие. Маленькие принадлежали Дуньке, а вот кому принадлежали большие?..

Я шла следом за Севкой и гнала от себя любые мысли. Мозг объявил осадное положение и забаррикадировал себя от любых внешних раздражителей. Я уже понимала, что нас ждет, и собирала силы, чтобы не потерять рассудок.

Севка остановился. Я приблизилась вплотную и уткнулась лицом в его спину. Мне не хотелось выглядывать из-за его плеча. Мне хотелось только одного: проснуться.

– Уля, – произнес Севка незнакомым треснувшим голосом.

– Нет, – торопливо откликнулась я и обхватила Севку двумя руками. – Ничего не говори. Подожди минутку.

– Она может быть еще жива. Отпусти меня, – попросил Севка.

– Она не может быть жива, – отозвалась я. – Ты же прекрасно знаешь: по условиям задачи она должна умереть.

– Уля!

Я нехотя опустила руки, и Севка сделал шаг вперед. Я закрыла глаза и для большей уверенности уткнулась лицом в ладони. Если я ничего не увижу, то ничего не узнаю.

Послышался хруст снега и удаляющиеся шаги. Вот Севка остановился. Интересно, что он делает? Нет, не интересно... Я ничего не хочу знать. Снег снова хрустнул. Значит, Севка возвращается ко мне. Или это не Севка? Чьи-то руки дотронулись до моих ладоней.

– Сделай это быстро, – сказала я ровным голосом. – Я ничего не хочу видеть. Просто убей меня, и все.

– Уля! – позвал Севкин голос.

Чужие руки сделали попытку оторвать мои ладони от лица. Я молча сопротивлялась, отчаянно и яростно.

– Не трогай меня! – закричала я и упала на колени, по-прежнему плотно закрывая лицо.

– Нужно вызвать милицию, – сказал бесконечно усталый Севкин голос.

Я осмелилась открыть лицо, наклонилась и выглянула из-за Севкиных ног. В трех шагах от нас находился огромный заснеженный куст, а рядом с кустом лежала Дунька. Ее руки были подняты над головой, словно подруга просила пощады или собиралась сдаваться. Глаза открыты, волосы разметались по снегу. На куртке с левой стороны груди расплылось красное пятно. А рядом – пистолет, который Дунька купила на рынке. Тот самый «Макаров», который должен был спасти нам жизнь.

Я посмотрела на Севку.

– Нет, – ответил он на мой беззвучный вопрос. – Она не дышит.

Я глубоко вздохнула и легла ничком. Не потеряла сознание, не забилась в истерике, просто лежала на земле, закрыв глаза, и думала: «Как приятно прижиматься горячей щекой к холодному снегу! Как хорошо, что не нужно никуда торопиться! Как хорошо, что все наконец кончилось!»

Севка опустился на колени и лег рядом со мной. Минуту мы молчали, потом я с усилием оторвала себя от ледяной подушки. На себя мне было наплевать, но Севка!..

– Встань, – велела я.

Севка не ответил.

Я поднялась на ноги, наклонилась, схватила его за плечи и встряхнула изо всех своих слабых сил.

– Вставай! Слышишь? Я Дуньке обещала!

Севка не отвечал. Его голова безвольно болталась на шее, как у тряпичной куклы. Я перестала трясти тяжелое податливое тело, упала на колени. Подхватила Севкину голову и прижала ее к своему плечу.

Я не могу умереть. Сейчас не могу. Я обещала Дуньке.

– Севочка, – сказала я, как могла убедительно. – Нам нужно встать. Понимаешь?

Севка не ответил. Я немного подождала, потом подхватила приятеля под мышки и рванула на себя изо всех сил.

– А ну встать, трус! – закричала я так громко, что вспугнутая ворона ответила мне хриплым карканьем. – Встать! Кому говорят!

Я размахнулась и изо всей силы ударила Севку по лицу. Приятель охнул, схватился рукой за щеку. Его глаза ожили, обрели осмысленное выражение.

– Уль, ты чего?

– Ничего, – ответила я. – Нужно вызвать милицию. Вставай. Мобильник у тебя с собой?

Севка похлопал по груди. Достал из внутреннего кармана маленький плоский аппарат, вопросительно взглянул на меня.

– Звони сам, – сказала я и взглянула на мертвую подругу еще раз.

Только теперь я заметила, что рядом с Дунькой лежит белый бумажный квадратик, почти не видный на снегу. Надпись, сделанная черной пастой, резала глаза.

Я не стала подходить ближе. Я и так знала, что там написано. Всего одно предложение: «Третий день смерти».

– Как вы могли?! – Гомер не сдержался и перешел на крик. Только сейчас до него дошел смысл фразы, сказанной Одиссеем рано утром. – Как вы посмели так перегнуть палку?! Зачем вам понадобилась эта отвратительная инсценировка с двойником?! Хотели, чтобы девочка перед смертью окончательно сошла с ума?!

Одиссей слушал молча, не отрывая пристального взгляда от лица собеседника. Раньше Гомера мог напугать такой прицельный взгляд. Сейчас – нет. Он твердо решил выйти из игры.

– Вы высказались? – осведомился Одиссей, когда Гомер остановился, чтобы перевести дыхание.

– Еще нет, – ответил тот и достал из внутреннего кармана куртки толстую пачку денег, перетянутую резинкой. – Возьмите. Я больше не желаю участвовать в этом... людоедстве.

Одиссей не прикоснулся к деньгам, зажатым трясущейся старческой рукой. Бросил взгляд на парней в наушниках и вполголоса предложил:

– Давайте выйдем из машины. – Гомер дернулся, но Одиссей внушительно предупредил: – Это в ваших интересах.

Гомер с трудом распахнул тяжелую дверь и выпрыгнул из салона. Одиссей вышел следом за ним и захлопнул дверь. Сунул руки в карманы, окинул взглядом окрестности деревни под названием Окулово.

– Значит, так, – начал он размеренно. – Сейчас вы засунете эти деньги себе... в карман. Потом сядете в машину и начнете составлять дальнейший план. Даю подсказку: после убийства Лопухиной сладкая парочка наверняка решит перебраться в город. Подумайте, как мы можем обыграть последнюю смерть. Это должно быть сделано очень красиво. К тому же у вас появится шанс расквитаться со мной за это... людоедство. Как идея? Греет душу?

– Нет, – ответил Гомер. – Я больше не напишу ни одной строчки. Хватит с меня этих гнусностей.

– Хватит чего? – переспросил Одиссей. – Гнусностей? Фу, как грубо! Скажите, когда вы дали согласие сотрудничать с компетентными органами и осведомлять их о настроениях коллег, как вы это называли?

Гомер задохнулся. Удар был сокрушительным и отправил его в нокаут.

Это произошло в начале семидесятых. Его тогда признали «выездным» писателем и стали включать в составы культурных делегаций. Сначала, как водится, они осваивали пути в братские социалистические страны. Болгария, Польша, Румыния, Венгрия, ГДР, Югославия... А потом его пригласили на беседу в одно очень серьезное ведомство, где прямым текстом предложили бартер: писатель осведомляет сотрудников ведомства о настроениях участников делегаций, а взамен получает возможность почти беспрепятственно передвигаться по миру.

Он не столько соблазнился, сколько перетрусил. К тому же выяснилось, что он должен дать не только устное, но и письменное согласие. Собеседник клялся, что подобная документация никогда не попадется на глаза мисс Общественности, но писатель хорошо понимал: эти слова – всего лишь тринадцать капель валерьянки на ведро воды. Гарантий нет и быть не может. Он открыл рот, чтобы твердо отказаться, и... согласился. Даже подписал согласие на сотрудничество. «Оставил автограф», как выразился собеседник с профессиональным юмором.

Несколько дней после этого разговора писатель ходил как во сне: не соображая, что происходит. Однако ничего страшного не случилось, молния не поразила, гром не оглушил. А через две недели его неожиданно включили в состав делегации, отправляющейся в Англию. И впечатления, полученные от поездки, перевесили неприятный осадок.

Нельзя сказать, что он регулярно стучал на коллег. Напротив, старался обходить острые углы и в доверительные беседы не вступал. Но один раз...

Даже через столько лет Гомера пробрала ледяная дрожь при этом воспоминании. Один из участников будущей поездки в Бельгию неожиданно проговорился, что собирается стать «невозвращенцем». Писатель промучился всю ночь, лихорадочно соображая: стукнуть или нет? И стукнул опять-таки не по идейным соображениям, а из чувства самосохранения. Вдруг откровенный разговор – только часть плана по проверке самого Гомера, а болтун – точно такой же внештатный осведомитель, как и он. Не зря же человеку даны такие привилегии!

Он утвердился в этой мысли и сообщил о разговоре «куратору». В полной уверенности, что собеседнику ровным счетом ничего не грозит. Ну, в крайнем случае, не пустят в Бельгию, подумаешь, большая важность!

Однако все получилось по-другому. Откровенного собеседника сунули в психушку, накачали психотропными препаратами и превратили в «растение».

– О чем задумались? – спросил Одиссей.

Гомер очнулся, взглянул на него безумными глазами.

– Вы не имеете права...

Он запнулся. Сердце прошила раскаленная игла. Гомер схватился за грудь, не отрывая от Одиссея широко распахнутых глаз. Красивое лицо стало уходить в темноту. «Странно, – успел подумать Гомер, – до ночи еще далеко»...

Он рухнул в снег плашмя. Одиссей рванул к упавшему, перевернул на спину, достал из кармана бесполезный пузырек с валидолом. Из машины выпрыгнули дежурные парни в наушниках.

– Что случилось? – спросил один.

Одиссей стоял на коленях, пытаясь втолкнуть в рот Гомера спасительную таблетку.

– Вызывайте «скорую», кретины! – отчаянно крикнул Одиссей. – Старику плохо!

Но Гомеру уже не было плохо. Ему было хорошо. Широко открытые глаза смотрели в серое зимнее небо, сердце перестала грызть сверлящая боль. Рядом с ним валялась толстая денежная пачка, аккуратно перетянутая резинкой.

Одиссей встал, отряхнул с колен налипший снег и выругался сквозь зубы.