Первый день смерти

Глава 4

Я шла по коридору, пинком распахивала двери и заглядывала в незнакомые комнаты. Меня душила ярость. Вчерашний вечер пролетел в суматошном ритме, и я не осознала страшной вещи: папашка обновил обстановку и произвел в доме так называемый «евроремонт».

Я окидывала взглядом незнакомую мебель, незнакомые светильники, незнакомые обои, незнакомые безделушки и чувствовала, что ненависть начинает выплескиваться у меня из ушей.

Да как они посмели!

Эта мысль гвоздем сидела в голове с самого утра. Моя любимая старая столовая с полукруглым эркером, большим овальным столом и старинными стульями, обитыми серо-голубым бархатом, превратилась в веселенький современный кошмар. На деревянных досках пола растянулись искусственные шкуры зебр, такая же жуткая обивка нагло ухмылялась со всех десяти стульев, стоявших вокруг прозрачного пластикового стола. Вместо оранжевого абажура с бахромой над столом висела кособокая хреновина, пародирующая светильник в стиле модерн. Старинный резной буфет, с достоинством несший свою службу, исчез, словно мираж в пустыне. Вместо него в углу вызывающе сверкала лаком итальянская прессовка под названием «буфет в стиле антик». Я открыла стеклянную створку, осмотрела выставку современного хрусталя, покрытого позолотой. Вот оно, убогое преставление новой мамуси о красивой жизни!

Я не сдержалась. Схватила тяжелый бокал на синей слоновьей ноге, размахнулась и шарахнула об пол. Взорвалась стеклянная бомба, одним жутким бокалом на свете стало меньше. Часть злобы, кипевшей в душе, выплеснулась наружу.

Я схватила второй бокал и грохнула с таким же первобытным удовольствием. Настроение совершило резкий скачок вверх.

– Что случилось?

Я оглянулась. На пороге комнаты нарисовалась мамочка.

Тем, кто видит ее впервые, она может показаться хорошенькой. Не красавицей, а именно хорошенькой. Это был первый упрек, который я адресовала папашке. Я бы еще поняла, если бы ему заморочила голову роковая красотка вроде Лидии Вележевой или Анджелины Джоли. Но моя новая мамашка относится к категории женщин, про которых говорят «ни два, ни полтора». Не густые, но и не слишком редкие волосики до плеч. Собственный цвет – мышиный. Сейчас она красится под платиновую блондинку. Могу добавить: хорошо красится. Но это уже заслуга парикмахера.

Цвет глаз тоже мышиный, то бишь блекло-серый. Правда, новоявленная богачка сообразила, как поправить природу, и обзавелась цветными линзами. Цвет варьируется от голубого до темно-зеленого. Нос у нее прямой и тонкий. Мне кажется, длинный, отец говорит: пикантный. Ротик у дамочки кукольный, зубки недавно приведены в порядок, до этого были желтенькие, прокуренные.

Фигура у мамочки детская. Я называю мамулю худосочной, отец – стройной. В общем, во взглядах на женскую красоту мы с папашей явно расходимся.

– Добрый день, – мамашка окинула нервным взглядом осколки, разлетевшиеся по полу.

– Где отец? – спросила я вместо приветствия. Видеть не могу, как приблудная девка изображает хозяйку поместья!

Мамашка подошла к столу. Выглядела она бледной и какой-то подавленной.

– Он уехал.

– Поругались, что ли? – обрадовалась я.

Мамашка бросила на меня затравленный взгляд.

– С чего ты взяла? Вовсе не поругались. Просто твой отец получил приглашение на конференцию, и ему пришлось внезапно...

– Позвонить ему можно? – оборвала я пространный ответ.

– Можно. Номер телефона на столе в кабинете.

– Отлично! – Я тут же перешла в атаку. – Кто тебе позволил менять обстановку в доме?

Мамашка обвела столовую виноватым взглядом:

– А разве плохо? Мы хотели сделать тебе сюрприз!

– Вам это удалось, – процедила я с ненавистью.

– Дима собирался обновить мебель в твоей комнате, но я подумала, что ты можешь быть против...

– А ты не подумала, что я ВООБЩЕ могу быть против? – снова перебила я ее. – Ты не подумала, что это мой дом? Может, следовало спросить, понравится ли мне вся эта хреновина, – я пнула полосатый стул и повысила голос, – а уже потом что-то менять?!

Мамашка молчала, а меня буквально трясло от ненависти. Вошла Анна Никитична, экономка, бросила на нас понимающий взгляд и сразу стала изображать голубя мира:

– Пироги готовы! Несу, или как?

Я с трудом перевела дух и ответила тоном ниже:

– Что за вопрос! Конечно, несите!

– А где же твои друзья?

– На пруд пошли, – ответила я все так же вежливо. Хамить Анне Никитична я не умею, да и не хочу. Наша домоправительница – часть счастливой жизни, оставшейся в прошлом. – Сейчас позвоню, позову обедать.

Анна Никитична заглянула мне за спину.

– Разбила бокал? – вздохнула она. – Ну, ничего, это к счастью. Скажу Оле, чтобы убрала. – И добавила вполголоса, обращаясь к мамашке: – Ирочка, ты приняла таблетки?

Мамашка встрепенулась:

– Забыла.

– Прими, – велела Анна Никитична.

Я навострила уши и хотела спросить, от чего лечится лохудра, но не успела. Хлопнула входная дверь, я услышала веселые голоса друзей, возвратившихся с прогулки.

Первой в столовую ворвалась Маринка.

– Улька, ну ты и дура, что с нами не пошла!.. – начала она, но тут увидела Ирину, застывшую у стены, и вежливо поздоровалась. Вслед за ней мамашку поприветствовали остальные. На секунду воцарилось неловкое молчание, потом я демонстративно уселась на стул.

– А вы чего вытянулись, как на параде? Седан, седан!..

Ванька подумал и плюхнулся на стул. Севка остался стоять столбом.

– Извините нас за неожиданный приезд, – обратился он к мамашке. – Мы собрались так внезапно, что Уля не успела вас заранее предупредить. Если мы вам мешаем...

– Никому вы не мешаете! – взвилась я, но Севка оборвал меня короткой репликой:

– Я не с тобой разговариваю!

Ирина испуганно попятилась и уже с порога быстро произнесла:

– Что вы, что вы! Вы никому тут не мешаете! Я очень рада, что вы приехали... И хозяин дома был бы рад... Но он, к сожалению, в деловой поездке... Впрочем, он скоро вернется...

– Мы есть сегодня будем? – спросила я с бешенством.

– Несу! – отозвалась Анна Никитична и торопливо зашаркала на кухню. А вместе с ней скрылась из глаз и моя обожаемая мамуся.

Наступила мучительная пауза. Я чувствовала, как пылают щеки, но старалась держать себя в рамках приличий.

– Знаете, – прервал молчание Севка, – а мне ее жалко.

И эти слова были как горящая спичка, упавшая на бочку пороха.

– Жалко?! – взвилась я. – Ее жалко? А чего ее жалеть? Была дурой-лаборанткой, даже диплом не смогла получить, жила в общаге с четырьмя тетками-алкоголичками, подтирала за ними блевотину, получала пять тысяч рублей в месяц, носила перешитые юбки...

– Вот я и говорю, жалко мне ее, – перебил Севка. – Не выглядит твоя мачеха хозяйкой положения.

Я улеглась животом на стол и прищурилась.

– А меня тебе не жалко? А Ваньку? А Маруську? Нет?

Севка вздохнул и неохотно уронил:

– Ладно, закрыли тему. Ты имеешь полное право ее не любить. Но – умоляю! – сдерживай себя хотя бы из-за нас.

Маринка села напротив меня, поскребла пальцем обивку стула и сказала, не поднимая глаз:

– Мне она тоже показалась какой-то жалкой. Даже связываться с ней расхотелось. Другая весовая категория.

– Давайте, давайте! – поощрила я. – Скоро вы ее полюбите всей душой! Прикинуться несчастной – это она умеет! Ируся по этой части мастерица! Отец меня потому из дома и выставил...

Я не смогла договорить, горло перехватило нервным комком. Как же я ее ненавижу!

– А мой новый папахен не такой, – сказал Ванька. – Он бойкий. Сразу всех расставляет по местам: он во главе, все остальные за ним – стройся!

– Давайте не будем о грустном! – попросила Дунька. – Мы приехали отдыхать, нас не выгнали, что еще нужно?

– А вот и я! – возвестила Анна Никитична, толкая перед собой сервировочный столик, уставленный блюдами. Румяные пироги источали неотразимый запах свежей сдобы.

– Ура! – взвыли мы.

– И чаю горяченького, правда? – продолжала Анна Никитична, выставляя пироги на стол.

– И чаю! – хором согласились мы.

Анна Никитична улыбнулась, погладила меня по голове и вышла из комнаты. А мы набросились на угощение.

После обеда Ванька с Дуней снова отправились кататься на коньках, Севка окопался в библиотеке, а я поднялась в свою комнату. Маринка пошла следом. Прислонилась плечом к стене, сунула руки в карманы джинсов и начала молча наблюдать, как я распаковываю свою сумку.

– Можно заглянуть? – спросила она через минуту, кивая на здоровый шкаф с барахлом.

Я молча пожала плечами. Да ради бога! Было бы на что смотреть! Маринка открыла створки гардероба, перебрала многочисленные вешалки и посмотрела на меня странным взглядом. Достала костюм, подаренный мне отцом на прошлый день рождения, приложила к себе, покрутилась перед зеркалом и одобрила:

– Классная вещь! Дорогая, между прочим. Почему не носишь?

Я угрюмо промолчала.

– Даже бирку не срезала! – Маринка бросила костюм на кровать. – Можно тебя спросить? Только не обижайся! Почему ты не носишь эти вещи? Сплошняком джинсы и свитера. Раньше я думала, что предки тебе ничего не покупают, а теперь вижу, что шмоток навалом.

– В джинсах и свитерах я тебя не устраиваю? – осведомилась я с кривой усмешкой. – Устраиваю? Тогда зачем спрашиваешь?

Маринка ничего не ответила. Прошлась взглядом по комнате, словно выискивая новую тему для разговора, и зацепилась взглядом за портрет над письменным столом:

– Это твой дед?

Я вытащила из сумки последнюю майку, бросила ее на полку. Пихнула ногой сумку под кровать и после этого ответила:

– Дед. Ты думаешь, я повешу у себя в комнате портрет постороннего человека?

– Жестковат был предок, судя по виду, – неожиданно высказалась Маринка.

Я невольно приподняла брови от изумления. Потом повернулась к портрету и уставилась на него так внимательно, словно видела в первый раз. Дед сидит в библиотеке возле письменного стола, закинув ногу на ногу. Локтем опирается на стол, в руке дымящаяся сигарета. Свободная поза человека, чувствующего себя хозяином в собственном доме.

– Не знаю, – сказала я. – Никакого давления со стороны деда я никогда не ощущала.

– Ты-то, может, и не ощущала, – загадочно обронила Маринка, – а твой отец?

Вопрос поставил меня в тупик. Я села на стул, сложила руки на коленях и добросовестно попыталась вспомнить моменты нашего недолгого семейного счастья. К моему удивлению, воспоминаний оказалось не очень много: помню семейные трапезы в столовой, безжалостно испоганенной мачехой. Дед всегда сидел во главе стола, а я – рядом с ним. По-моему, отец с мамой за столом все больше помалкивали, говорил в основном дед. Он ни разу в жизни не повысил голос, но родители слушали его с каким-то трепетным испуганным почтением.

– Дед помог отцу стать классным хирургом, – сказала я сухо. – Он ему всем обязан. Если бы не дед...

– Ну да, – перебила Маринка. – Если бы не тесть, твой отец не сумел бы пробиться на стажировку в Лион, не занял бы по возвращении кресло главврача в хорошей клинике и не зарабатывал бы приличные деньги. Одним словом, твой дед вывел зятя в люди. Он часто об этом напоминал?

Я снова напрягла память, пытаясь ухватить за хвост ускользающее воспоминание. Ничего подобного не помню... или не хочу вспоминать?

Я закрыла глаза, и в темноте возникло видение: медленно отворяется дверь библиотеки, на пол коридора падает косой треугольник яркого света. Я пытаюсь дотянуться до ручки, чтобы распахнуть дверь и ворваться к деду, но слышу его негромкий голос и отчего-то замираю на месте.

– У тебя полная свобода выбора, – говорит дед, продолжая разговор, начало которого я не слышала. – Можешь жить по-человечески, а можешь вернуться на помойку, откуда я тебя вытащил ради своей дочери. Учти, повторять не стану. Хочешь тратить жизнь на студенток и лаборанток – ради бога! Собирай манатки и убирайся. Кстати, заодно напиши заявление об уходе по собственному желанию, не заставляй меня искать статью, по которой тебя уволят. Ты меня хорошо понял?

И голос отца, незнакомый, жалкий:

– Я понял.

Дед подходит к двери, и я почему-то съеживаюсь от страха. Но вместо того, чтобы открыть дверь, дед ее плотно прикрывает, и последние слова тонут в глубине комнаты. Я на цыпочках подбираюсь к входной двери, распахиваю ее навстречу теплому солнечному дню, кубарем скатываюсь с крыльца и мгновенно забываю о неприятном осадке....

Маринка дотронулась до моей руки. Я вздрогнула, посмотрела на подругу и твердо сказала:

– Дед никогда не попрекал отца своими благодеяниями. Никогда, слышишь?!

– Слышу, – отозвалась Маринка. Встала с кровати, сунула руки в карманы и задумчиво произнесла, глядя в окно: – Кажется, я понимаю, почему твой папашка не отгрохал собственную дачку где-нибудь в Жуковке.

Я ничего не ответила, потому что и сама это вдруг поняла.

За прошедший день «Газель», стоявшая неподалеку от дачного поселка, превратилась в настоящий центр управления полетами. Эту ассоциацию Гомеру навеяли светящиеся компьютерные мониторы, на которых отслеживалось передвижение детишек по дому и окрестностям. Трое мужчин круглосуточно сменяли друг друга на дежурстве, слушая и записывая разговоры участников событий. Гомер получал распечатки, внимательно читал и укреплялся в ненависти к одноклеточным амебам, возомнившими себя хозяевами жизни. Да и остальные в этом доме хороши... Взять, к примеру, мачеху Ульяны Егоровой. Маленькая зубастая самочка, прибывшая из-за Урала, чтобы урвать кусочек пожирней. Гомер хорошо знал эту породу людей: его собственная дочь совершила почти непоправимую глупость, выбрав в мужья голодного амбициозного провинциала. Как он просил Таисию одуматься, сколько времени и сил потратил на уговоры и объяснения!.. Думаете, дочь прислушалась? Черта с два! Неслась в загс, словно наскипидаренная! И вот вам результат: через два года зять подал на развод и объявил, что желает разменять квартиру. Вот тогда Гомер и схлопотал свой первый инфаркт. Эту квартиру он пробил в лучшие годы популярности – огромное четырехкомнатное палаццо с двумя санузлами, пятнадцатиметровой кухней и длинной застекленной лоджией. Едва придя в себя, Гомер бросился к старым влиятельным знакомым. Как только он ни унижался, почти в ногах у них валялся! Знакомые морщились, но все-таки выполнили слезную просьбу бывшего известного писателя, устроили бывшему зятю двухкомнатную квартиру на окраине Москвы. Так этот негодяй еще претензию выразил, почему так далеко от метро!..

Гомер помассировал левую сторону груди, достал из кармана валидол, кинул под язык таблетку. Один из парней в наушниках бросил на него вопросительный взгляд, но Гомер успокаивающе помахал ладонью, дескать, пустяки. Снова взялся за листы с распечатками разговоров, внимательно перечитал. Он уже понимал, что вытащить детишек из дома можно только одним образом: поссорив с новоявленной хозяйкой. В этом смысле он возлагал большие надежды на падчерицу. Девица вроде тихая, но мачеху ненавидит до закипания крови. Как она сегодня грохнула хрусталь в столовой – блеск! Гомер надеялся, что мачеха не снесет обиды, но уральская Золушка даже не пискнула. Или полная дура, или очень умная стерва. Роль невинной жертвы – это беспроигрышный ход. Приедет муж, узнает, как хамка доченька издевалась над бедной овечкой женой, и выпрет компанию. Только когда это случится, неизвестно. Нет, рассчитывать придется на собственные силы.

Гомер задумчиво прикусил кончик карандаша, не отрывая глаз от распечатки разговора между мачехой и падчерицей. Забавно, но кое-что в этой девчонке ему начало нравиться. Например, ее преданность деду. Гомер прекрасно помнил бывшего заместителя председателя горисполкома, Алексея Александровича Егорова. Крутой был мужик, если уж говорить начистоту, любил власть. Даже после девяносто первого года, когда старые партократы оказались не у дел, умудрился пристроить на нужные места своих протеже. И до смерти руководил ими так же уверенно, словно занимал отдельный кабинет с табличкой на двери. Правда, чуть не упустил собственную дочь. Девица, учившаяся в мединституте, начала встречаться с парнем «не своего круга». Тот, естественно, воспользовался шансом. Девица «залетела», пришлось срочно играть свадьбу. Неудивительно, что Алексей Александрович всю оставшуюся жизнь тихо ненавидел самозванца, набившегося ему в зятья. Он имел на это право, потому что вывел парня в люди. Стажировка в западном медицинском центре, место главврача в крупной клинике, солидная клиентура... Паренек был шустрый, ловил шансы на лету. Педагоги его хвалили, говорили, «хирург от бога». Ну, какой он там хирург, Гомер не знал, а вот ходок был знатный. Интересно, застукал его тесть хотя бы раз? Наверное, нет. Если бы застукал, то полеты во сне и наяву перешли бы в свою противоположность. Отправился бы парень на помойку с волчьим билетом в кармане. И поделом.

Забавно, что внучке дали фамилию деда, не отца. Егоров так распорядился, или дочь с зятем проявили инициативу? Гомер не знал. Ясно одно: внучку Егоров любил больше всех на свете и обеспечил ей платиновое детство. Умер бывший партократ в начале нового века, когда Ульяне исполнилось десять лет. Через год похоронили ее мать, а еще через два года у девочки появилась мачеха. Ну и понеслось... В общем, свое четырнадцатилетие бывшая принцесса отпраздновала в интернате. Неудивительно, что она ненавидит отца с мачехой и идеализирует деда.

Гомер был бы счастлив, если бы внучка любила его так же горячо, но воздушных замков не строил. Он для Ани только источник питания, и как любой источник питания имеет свои плюсы и минусы. Плюсы – это деньги, которые удается добыть всеми правдами и неправдами. Минусы – это привычка «зудеть не по делу», как выражается внучка...

Завибрировал мобильник, спрятанный во внутреннем кармане пиджака. Гомер торопливо достал аппарат, взглянул на определитель и тайком вздохнул: Одиссей. Наверняка в претензии из-за долгого отсутствия плана.

Гомер выслушал начальственные упреки, пообещал к вечеру выдать креатив и в свою очередь попенял на Адониса.

– А в чем дело? – спросил Одиссей.

– Он проводит слишком много времени с Мариной Стоковской, – ответил Гомер.

– Он, что, забыл, о чем его предупреждали? – удивился Одиссей. – На клубничку потянуло? Ладно, я с ним поговорю...

– Не в этом дело, – перебил Гомер. – Я боюсь, что девчонка его расколет. Она башковитая, не в пример нашему красавцу, мгновенно подмечает всякие несуразности. А этот придурок ничего не понимает, разгуливает с распущенным хвостом, откровенничает...

– Я понял, – перебил Одиссей. – Что еще?

Гомер быстро перебрал листы, лежавшие у него на коленях.

– Я нашел гостиницу неподалеку от города, – сказал он. – Место тихое, почти безлюдное. Если детишек выставят из дома, Адонис сможет ненавязчиво провезти их мимо этого отеля. Беда в другом: все номера заняты.

– Предложите постояльцам переехать в другую, более комфортабельную гостиницу, – тут же ответил Одиссей.

– Разница в деньгах будет ощутимой! – предупредил Гомер.

– Плевать! Освободите два номера любой ценой! Сегодня же!

Гомер кивнул, словно собеседник мог его увидеть. Одиссей продолжал:

– Нам нужно вытащить всех из дома как можно скорей. Мне не нравится, что вы так медленно соображаете. Есть хотя бы какие-то наметки?

– Есть, – сухо ответил Гомер. – Сегодня вечером план будет полностью готов.

– Хотелось бы надеяться.

С этими словами Одиссей разъединил связь.