Песнь гор

РОДОСЛОВНАЯ СЕМЬИ ЧАН

ГОРЫ-ВЕЛИКАНЫ

Ханой, 2012

Бабушка часто говорила мне, что, когда наши предки умирают, они не исчезают бесследно, а продолжают за нами наблюдать. И теперь я чувствую на себе ее взгляд, пока чиркаю спичкой и зажигаю три ароматические палочки. На алтаре предков, за деревянным колокольчиком и тарелками с дымящейся едой, в отсветах синевато-оранжевого пламени, охватившего благовония, мерцают бабушкины глаза. Взмахиваю палочками, чтобы затушить огонь. Пока он медленно гаснет, к небесам устремляется струя ароматного дыма, призывая души мертвых вернуться.

— Bà ơi[1], — шепчу я и поднимаю благовония над головой. И сквозь туманную завесу меж двух миров бабуля улыбается мне. — Я скучаю.

В раскрытое окно веет легкий ветерок, он гладит меня по щекам, как когда-то бабушкины руки.

— Хыонг, внученька моя любимая, — говорит она мне шелестом листвы за окном. — Я всегда с тобой.

Кладу благовония на тарелочку перед бабушкиным портретом. Ее мягкие черты лучатся в душистом мареве. Я смотрю на шрамы на ее шее.

— Помнишь, что я тебе говорила, милая? — бабулин голос снова звучит в беспокойном шелесте веток. — Беды, что выпадали на долю вьетнамского народа за всю его историю, огромны, как горы-великаны! Если встать слишком близко, вершин не увидишь. А вот если отступить от бурных рек жизни, тебе откроется вся картина…

КРАСНЫЕ КАПЛИ НА БЕЛОМ РИСЕ

Ханой, 1972–1973

Мы с бабулей идем в школу. Она держит меня за руку. Солнце, похожее на яркий яичный желток, пробивается сквозь ряды домов, крытых железом. Небо голубое, как любимая рубашка моей мамы. Интересно, где она? Нашла ли папу?

Ветер поднимает облако пыли, и я хватаюсь за ворот куртки. Бабуля наклоняется, прикрывает мне нос платком, а свое лицо — ладонью. Мой школьный рюкзак подпрыгивает у нее на предплечье.

Как только пыль оседает, мы продолжаем путь. Напрягаю слух, но не слышу ни одной птицы. И не нахожу вдоль тропы ни единого цветочка. И травы вокруг нас тоже нет — только горы битого кирпича и искореженного металла.

— Осторожнее, Гуава! — бабуля оттягивает меня в сторону от воронки, оставшейся после бомбежки. Она дала мне это прозвище, чтобы защитить от злых духов, которые, по ее убеждению, летают над землей и охотятся за красивыми детьми, чтобы их выкрасть. Говорит, что мое настоящее имя — Хыонг, которое переводится как «аромат», — может привлечь их.

— Сегодня дома тебя будет ждать твое любимое блюдо, Гуава, — обещает бабуля.

— Неужели фо, суп с лапшой? — от радости я аж подскакиваю на ходу.

— Верно… Из-за налетов я давненько не готовила. Но сейчас стало поспокойнее, и это нужно отметить.

Не успеваю я и слова проронить, как нашу мирную беседу нарушает вой сирены. Из репродуктора, висящего на дереве, раздается женский голос:

— Граждане, внимание! Внимание! На Ханой летят американские бомбардировщики. Они на расстоянии ста километров.

— Ôi trời đất ơi![2] — кричит бабуля, взывая к небесным силам. И бросается бежать, увлекая меня за собой. Толпы людей, выскочивших из своих домов, наводняют улицы. Они — точно муравьи, спешащие прочь из своих разрушенных обиталищ. А где-то далеко, на крыше Ханойского оперного театра, завывают сирены.

— Сюда! — Бабуля спешит к бомбоубежищу, вырытому у дороги. Отодвигает тяжелую крышку бетонного люка.

— Места нет! — кричат ей снизу. Места внутри хватает только на одного. В яме, припав на одно колено, стоит мужчина. Мутная вода достает ему до груди.

Бабуля поспешно задвигает люк. Тащит меня к другому убежищу.

— Граждане, внимание! Внимание! На Ханой летят американские бомбардировщики. Они на расстоянии шестидесяти километров. Наша армия готовится дать им отпор. — в женском голосе слышится неподдельная тревога. Вой сирен оглушает.

Все бомбоубежища, что только нам попадаются, переполнены. Люди мечутся перед нами, точно птицы с поломанными крыльями — они бросают свои велосипеды, тележки, сумки. В стороне стоит маленькая девчушка, потерявшая родителей, и громко плачет.

— Граждане, внимание! Внимание! На Ханой летят американские бомбардировщики. Они на расстоянии тридцати километров!

Мне так страшно, что ноги почти не слушаются. Спотыкаюсь и падаю.

Бабуля помогает мне подняться. Кидает мой рюкзак на обочину, нагибается, подставляя мне спину. Я забираюсь на нее, и бабуля пускается бежать, обхватив меня за ноги.

Надвигается громовой гул. Вдалеке слышатся взрывы. Я взмокшими руками вцепляюсь в бабулины плечи, утыкаюсь ей в спину.

— Граждане, внимание! Внимание! На Ханой летит еще одна группа американских бомбардировщиков. Они на расстоянии ста километров!

— Бегите в школу! Школу бомбить не будут! — кричит бабуля женщинам, которые несут своих ребятишек на руках и спинах. В свои пятьдесят два она у меня очень сильная. Обогнув женщин, бабуля нагоняет тех, кто шел впереди нас. Меня то и дело подбрасывает. Я зарываюсь в ее длинные черные волосы, которые пахнут точь-в-точь как мамины. Пока я чувствую этот запах, я в безопасности.

— Бежим, Хыонг! — Бабуля ссаживает меня у школы, тяжело дыша, и тащит за собой через школьный двор. Ныряет в свободное убежище неподалеку от классной комнаты. Я шмыгаю за ней и оказываюсь в воде. Вода доходит мне до пояса, впивается в меня ледяными пальцами. Как же холодно! Зима только-только началась.

Бабуля вытягивает руки, задвигает за нами крышку люка. Прижимает меня к себе. Громкий стук ее сердца растекается по моим венам. Я благодарю Будду за то, что даровал нам это убежище, в котором хватает места на двоих. Мне страшно за родителей, которые сейчас где-то на поле боя. Вернутся ли они? Виделись ли с дядей Датом, дядей Тхуаном и дядей Сангом?

Грохот взрывов приближается. Земля дрожит, точно по ней бьют молотом. Я зажимаю уши руками. Брызги воды взмывают вверх, орошая мое лицо и волосы, замутняя зрение. Сквозь маленькую трещину в люке на меня сыплются камушки и пыль. Раздаются залпы зениток. Ханой не сдается. Новые взрывы. Сирены. Крики. Сильный запах гари.

Бабуля складывает руки у груди.

— Nam Mô А Di Đà Phật, Nam Mô Quan Thế Âm Bồ Tát, — шепчет она восхваления Будде. Я закрываю глаза и повторяю за ней.

А бомбы всё грохочут. Но на секунду вдруг воцаряется тишина, затем слышится пронзительный визг. Я морщусь. От мощного взрыва нас с бабулей подбрасывает, и мы бьемся о крышку люка. От боли у меня темнеет в глазах.

Я приземляюсь ногами бабуле на живот. Веки у нее прикрыты, а руки сложены полураскрытым цветком лотоса у груди. Пока шум взрывов затихает и постепенно становятся слышны крики людей, она читает молитву.

— Бабуля, мне страшно.

Губы у нее посинели и дрожат от холода.

— Знаю, Гуава… Мне тоже.

— Бабуль, а если начнут бомбить школу, то… и наше убежище обрушится?

Она заключает меня в объятия, хотя двигаться в тесном пространстве не так уж просто.

— Не знаю, милая.

— А если обрушится, мы умрем, да?

Она обнимает меня еще крепче.

— Гуава, если начнут бомбить школу, наше убежище и впрямь может обрушиться, но умрем мы, только если это допустит Будда.

Тогда, в ноябре 1972-го, мы не погибли. Когда сирены просигналили о том, что опасность миновала, мы с бабулей выбрались наружу, разметав ворох сухих листьев, и нетвердым шагом вернулись на улицу. Несколько домов обрушилось — на проезжей части нам то и дело попадались их фрагменты. Мы перебирались через руины и мусор, нас душил кашель. От дыма и пыли, кружащих над землей, у меня щипало глаза.

Я стиснула бабулину руку, поглядывая на рыдающих женщин, упавших на колени рядом с мертвыми телами, чьи лица были прикрыты потрепанными соломенными ковриками. Мертвецы лежали изуродованными и окровавленными ногами к нам. С одной свисала маленькая розовая туфелька. Погибшая девочка вполне могла оказаться моей ровесницей.

Бабуля, вся промокшая и перепачканная, тащила меня за собой мимо разрушенных домов и кусков человеческих тел, всё быстрей и быстрей.

А вот наш дом всё так же стоял под деревом bàng[3], залитый дивным солнечным светом, который сегодня казался таким неуместным. Дом чудом уцелел. Я выпустила бабушкину руку, кинулась к нему и приникла к входной двери.

Бабуля поспешила следом. Она помогла мне переодеться и уложила в постель.

— Никуда не выходи, Гуава. Если прилетят самолеты, сразу прячься, — она указала на наше бомбоубежище, которое папа вырыл в земляном полу у входа в спальню. В этой яме можно было уместиться вдвоем, а еще там было сухо. Пережидать налет там было куда спокойнее, особенно под надзором моих предков, чьим присутствием лучился семейный алтарь, обустроенный на книжной полке.

— А ты… куда, бабуля? — спросила я.

— К себе в школу, вдруг кому из учеников помощь нужна. — Она получше укрыла меня теплым одеялом, натянув его аж до самого подбородка.

— Бабуль, но там же опасно…

— Я буду всего в паре кварталов отсюда, Гуава. И побегу домой, как только услышу сирену. Обещаешь, что никуда не уйдешь?

Бабуля направилась было к двери, но тут развернулась и подошла к моей кровати.

— Обещаешь, что не пойдешь на улицу? — спросила она, коснувшись моего лица своей теплой рукой.

— Cháu hứa[4], — ответила я и улыбнулась, чтобы ее успокоить. Она никуда не пускала меня одну, даже в месяцы, когда бомбежек не было. Вечно боялась, что я потеряюсь. Может, мои дяди и тетя были правы, когда говорили, что бабуля чрезмерно меня опекает, чтобы уберечь от тех бед, что случились с ее детьми?

Как только дверь за ней закрылась, я встала и достала свой блокнот. Обмакнула кончик ручки в бутылочку с чернилами. «Любимые мои мама и папа», — написала я в новом письме к родителям, гадая, прочтут ли они когда-нибудь эти слова. Постоянного адреса у них не было: они перемещались по стране вместе с армией.

Я как раз перечитывала «Bạch Tuyết và bảy chú lùn»[5], с головой погрузившись в волшебный мир Белоснежки и ее друзей, гномов, когда домой вернулась бабуля. Мой школьный рюкзак свисал с ее плеча. Руки кровоточили — она поранила их, пытаясь вытащить людей из-под завалов. Бабуля притянула меня к себе и крепко обняла.

В ту ночь, забравшись под одеяло, я долго слушала бабулины молитвы под мерный звон деревянного колокольчика. Она взывала к Будде и небесам, чтобы те помогли закончить войну. Просила о благополучном возвращении моих родителей и дядей. Я зажмурилась и присоединилась к ее молитве. Живы ли мама с папой? Скучают ли по мне так же сильно, как я по ним?

Мы хотели остаться дома, но из репродукторов разнесся срочный приказ, по которому все жители должны были покинуть Ханой. Бабушке велено было увести своих учеников и их семьи в маленькую горную деревушку и продолжать уроки там.

— Бабуль, а куда мы идем? — спросила я.

— В деревню Хоабинь. Там нас уже никакие бомбежки не настигнут, Гуава.

Интересно, подумала я, кто дал деревне такое чудесное название. Эти слова — Hòa Bình — несли на своих крыльях голубки, нарисованные на стенах классной комнаты у меня в школе. Эти слова — Hòa Bình — в моих грезах были окрашены в синий цвет, цвет возвращения домой моих родителей. Эти слова — Hòa Bình — значили кое-что простое, неосязаемое и в то же время самое дорогое для нас: мир.

— А далеко эта деревня, бабуль? Как мы до нее доберемся?

— Пешком. Идти всего сорок один километр. Справимся, правда ведь?

— А еда? Что же мы будем есть?

— О, за это не переживай. Местные крестьяне поделятся с нами едой. В сложные времена в людях просыпается доброта, — бабуля улыбнулась. — Поможешь мне собрать вещи?

Пока мы собирались, бабуля напевала. Голос у нее был потрясающий, как и у моей мамы. Они часто придумывали вместе дурацкие песенки и потом сами же смеялись над ними. Я страшно скучала по тем временам. А теперь, слушая, как бабушка поет, я словно ныряла в объятия бескрайних рисовых полей, взлетала к небесам на журавлиных крыльях, отдавалась на волю реки, уносящей меня далеко-далеко.

Бабуля развернула узелок, который всегда брала в дорогу, и расправила ткань. По центру она положила нашу одежду, добавила к ней мой блокнот, ручку, бутылочку с чернилами и свои учительские материалы. Сверху положила свой колокольчик для молитв, связала друг с другом противоположные уголки ткани, соорудив что-то вроде походного мешка, чтобы нести его на плече. На другое плечо она взвалила длинную бамбуковую трубку, набитую сырым рисом. В мой школьный рюкзак она уже сложила еду и воду в дорогу.

— На сколько же мы уходим, бабуля?

— Точно не знаю. Может, недели на две?

Я остановилась у книжной полки и провела рукой по корешкам. Вьетнамские и русские сказки, «Дочь торговца птицами» Нгуен Киена, «Остров сокровищ», написанный заморским автором, имени которого я даже выговорить не могла.

Бабуля рассмеялась, увидев стопку книг у меня в руках.

— Столько мы взять не сможем, Гуава. Выбери одну. Как доберемся, у местных что-нибудь одолжим.

— Разве крестьяне читают книги, бабуль?

— Не забывай, мои родители были крестьянами. И каких только книг у них дома не водилось!

Я снова пробежалась рукой по полке и остановила свой выбор на «Южных лесах и землях» Доан Зоя. Может, мама уже добралась до miền Nam, той самой «южной земли», и встретила там папу. Нужно разузнать побольше об этом месте, отрезанном от нас французами и теперь оккупированном американцами.

Бабуля приклеила на входную дверь записку, на случай если мои родители и дяди вернутся. Там говорилось, что мы в Хоабинь. Прежде чем отправиться в путь, я коснулась этой двери и словно бы ощутила кончиками пальцев смех мамы с папой и дядей. Теперь, оглядываясь назад спустя столько лет, я задаю себе вопрос, что бы взяла с собой, если бы знала, что нас ждет. Наверное, черно-белую свадебную фотографию родителей. Впрочем, я знаю и то, что на пороге смерти уже не до ностальгии.

У бабушкиной школы мы присоединились к большой группе учителей, учеников и их родственников. Некоторые везли с собой велосипеды, нагруженные вещами. А вскоре мы влились в толпу горожан, спешащих прочь из Ханоя. Все были одеты в темное, а металлические детали тележек и велосипедов были прикрыты тканью, чтобы они не блестели на солнце и не становились мишенью для бомбардировщиков. Все молчали. Слышались только шаги, да временами начинал плакать кто-нибудь из детей. Люди несли на лицах печать тревоги и ужаса.

Когда мы начали этот путь длиной в сорок один километр, мне было двенадцать. Дорога оказалась нелегкой, но бабулина ладонь согревала мою, когда нас чуть ли не сшибал с ног ледяной ветер. Чтобы я не голодала, бабуля отдавала мне свою еду, делая вид, что уже сыта. Она часто пела песни, чтобы успокоить мои страхи. Когда я уставала, сажала себе на спину, и я зарывалась лицом в ее длинные волосы. Она кутала меня в свою куртку, когда начинался дождь. Когда мы наконец добрались до деревни Хоабинь, приютившейся в долине посреди гор, ноги у бабули уже все были в кровавых мозолях.

Мы поселились у пожилых крестьян — господина и госпожи Тунг. Они разрешили нам с бабушкой спать на полу у них в гостиной: другого места в крошечном домике попросту не было. В первый же наш день в деревне бабуля отыскала истоптанную тропу, которая вилась вокруг ближайшей горы и вела в пещеру. Некоторые жители прятались в ней от бомбежек, и бабуля решила, что мы должны последовать их примеру. И хотя господин Тунг уверял нас, что американцы не станут бомбить Хоабинь, весь следующий день мы тренировались подниматься к пещере и спускаться назад — столько раз, что у меня аж разболелись ноги, точно по ним кто молотком прошелся.

— Гуава, надо приноровиться, чтобы легко пробираться сюда даже ночью, без света, — пояснила бабуля, стоя посреди пещеры и тяжело дыша. — Пообещай, что не будешь от меня отходить, договорились?

Я любовалась на бабочек, порхающих у входа в пещеру. Мне так хотелось исследовать окрестности! Я видела, как деревенские детишки купаются в пруду голышом, катаются на водяных буйволах[6] по болотистым полям, взбираются на деревья за птичьими гнездами. Мне так хотелось попросить у бабули, чтобы та разрешила мне с ними поиграть, но она смотрела на меня таким встревоженным взглядом, что я кивнула.

Когда мы вселились в наше временное жилище, бабуля отдала госпоже Тунг весь наш рис и немного денег, и мы стали помогать с обедами, собирать овощи в саду, мыть посуду. «Какая славная помощница!» — хвалила меня госпожа Тунг, и я расправляла плечи от гордости. И пускай дом у нее был совсем не такой, как у нас в Ханое, кое-что их роднило, к примеру, и здесь окна занавесили черной бумагой, чтобы пилоты американских бомбардировщиков не могли ночами заметить, что в доме кто-то живет.

Бабуля стала преподавать прямо во дворе при деревенском храме, и от нее было просто глаз не отвести. Ученики сидели прямо на земле и слушали ее с восторгом. В конце каждого занятия она непременно учила их какой-нибудь своей песне.

— Пускай война рушит наши дома, ей никогда не затушить огонь, что горит в наших душах! — говорила бабуля, и мы все затягивали песню, так громко, что аж срывали голоса и становились похожи на лягушек, что квакали неподалеку, в рисовых полях.

Мне очень понравилось начало «Южных лесов и земель», где действие разворачивалось в 1945-м. Передо мной проносились картины изобилия, царящего на Юге, где живут сплошь счастливые и щедрые люди. Они питались мясом змей и олениной, охотились на крокодилов, собирали мед в густых мангровых лесах. Я подчеркивала в книге сложные слова и непонятные южные выражения, и бабуля объясняла их мне, когда у нее появлялась свободная минутка. Я плакала вместе с Аном, потерявшим своих родителей, когда семья бежала от жестоких французских солдат, и гадала, почему чужестранные армии постоянно вторгаются в нашу страну. Сперва китайцы, потом монголы, затем французы и японцы, а теперь вот и американские империалисты.

А пока я путешествовала по Югу в своем воображении, сердце нашего Севера, Ханой, бомбили самолеты. Как только били в гонг, днем ли, ночью ли, бабуля хватала меня за руку, и мы бежали к горе. Подъем занимал с полчаса, и отдыхать мне не разрешали. До пещеры мы добирались под оглушительный рев гигантских металлических птиц, что неслись мимо. Я не отпускала бабулю ни на секунду и благодарила небеса за то, что у нас есть убежище, и в то же время ненавидела его, ведь из пещеры было видно, как мой город пожирает пламя.

Через неделю после нашего прибытия один американский самолет был сбит, и пилот направил пылающую машину в сторону деревеньки Хоабинь. А потом выпрыгнул с парашютом. Другие самолеты открыли по долине огонь в попытках отыскать и спасти своего пилота. А когда всё стихло и мы наконец вышли из пещеры, то увидели на извилистых деревенских дорогах останки изувеченных тел. А когда подошли к рощице, где прямо на ветвях висели человеческих внутренности, бабуля закрыла мне глаза рукой.

Мы поравнялись с разрушенным храмом и услышали нарастающий шум голосов. Навстречу нам двигалась толпа, ведущая белого мужчину. Тот был одет в перепачканный зеленый комбинезон, а руки у него были связаны за спиной. Он шел, низко опустив голову, и всё равно был выше всех вокруг. По его лицу струилась кровь, а светлые волосы были забрызганы грязью. Позади него, тыча ружьями неприятелю в спину, шагали три солдата-вьетнамца. Взгляд мне обжег маленький красно-бело-синий американский флаг на плече у пленника.

— Giết thằng phi công Mỹ! Giết nó đi, giết nó! — крикнул кто-то.

— Убить его! Убить американского пилота, будь он проклят! — подхватила толпа.

Я сжала кулаки. Этот человек бомбил мой родной город. Агрессия его страны разлучила нас с родителями.

— Вся моя семья погибла из-за тебя! Сдохни! — крикнула какая-то женщина и кинула в американца камень. Он ударил пилота в грудь, и я крепко зажмурилась.

— Отставить! — крикнул один из солдат. Бабуля и несколько жителей деревни поспешили к плачущей женщине, взяли ее под руки и увели.

— Братья и сестры, правосудие свершится, — пообещал толпе солдат. — Мы должны доставить его в Ханой, попрошу нам не мешать.

Я проводила пилота взглядом. Он не издал ни звука, когда камень врезался ему в грудь, только сильнее поник. Уж не знаю, не показалось ли мне, но я заметила, что по его лицу струятся слезы, смешиваясь с кровью. За ним с криками и воплями двинулась толпа, и я содрогнулась от мысли, что же будет, если мои родители окажутся в плену у врага.

Чтобы прогнать страх, я погрузилась в книгу — она помогала мне почувствовать себя ближе к родителям. Я вдыхала аромат мангрового леса, чувствовала свежий ветерок, дующий от рек, полных рыбы и черепах. Еды на Юге было вдоволь. Так что если родители доберутся до цели, голодать они точно не будут. Вот только не разорит ли эти места американская армия? Она ведь уничтожает всё на своем пути.

Последние страницы я читала, затаив дыхание. Мне так хотелось, чтобы Ан отыскал своих родителей, но в итоге он присоединился к партизанским отрядам Вьетминя, чтобы дать французам отпор. Я молила его отказаться от этой затеи, но он проворно запрыгнул в сампан[7], заработал веслами и исчез среди белизны, простиравшейся за последним словом романа.

— Надо было Ану и дальше искать родителей! — сказала я бабушке, недовольно отодвинув от себя книгу.

— В военное время в людях просыпается патриотизм, а вместе с ним и готовность пожертвовать собственной жизнью и семьей ради общего дела, — заметила бабуля, оторвав взгляд от моей рубашки, которую она штопала.

— Ты говоришь совсем как мои учителя. — Мне вспомнилось множество уроков, на которых нам рассказывали о юных героях, которые подрывали себя, чтобы убить французских и американских солдат.

— Хочешь узнать, что я думаю на самом деле? — Бабуля склонилась ко мне. — в насилие я не верю. Никто из нас не вправе лишать жизни других.

В середине декабря поползли слухи, что уже можно возвращаться домой. Якобы американский президент Никсон намерен приостановить военные действия по случаю Рождества, чтобы отметить этот праздник мирно и благочестиво. Люди стали покидать свои убежища и заполонили дороги, ведущие обратно в столицу. Те, у кого водились деньги, брали в аренду телеги, запряженные буйволами или коровами, или вскладчину оплачивали грузовик. А бедняки преодолевали весь путь на своих двоих.

Мы остались в деревне. Бабуля велела своим ученикам и их семьям пока не покидать Хоабинь. Наверное, таково было указание Будды. 18 декабря 1972 года мы смотрели из своей горной пещеры, как наш город превратился в один гигантский костер.

В отличие от предыдущих бомбежек эта никак не стихала. Она продолжалась весь следующий день и ночь. На третий день бабуля и еще несколько взрослых вышли из пещеры за едой и водой. Бабуля очень долго не возвращалась, а когда пришла, с ней были господин и госпожа Тунг. Пока госпожа Тунг жаловалась на больные колени, ее муж рассказал нам, что американцы бомбят Ханой самыми смертоносными самолетами — боингами Б-52.

— Говорят, что хотят в порошок нас стереть, чтобы Вьетнам в каменный век вернулся, — процедил он. — Но мы им не дадимся!

Пожар в столице и бомбежки продолжались двенадцать дней и ночей. А когда они смолкли, воцарилась такая тишина, что стало слышно, как пчелы жужжат высоко-высоко в ветвях деревьев. Бабуля, не уступавшая им в трудолюбии, вернулась к преподаванию, а работящие жители деревни — на поля.

Через неделю в Хоабинь появился отряд солдат. Один из них, поднявшись на ступеньки разрушенного храма, объявил с широкой улыбкой на исхудавшем лице:

— Мы разгромили этих мерзавцев! — Он ударил кулаком по ладони. — Наши войска сбили восемьдесят один вражеский самолет, в том числе тридцать четыре боинга Б-52!

Толпа вокруг меня возликовала. Теперь можно спокойно возвращаться домой. Люди обнимались, смеялись и плакали.

— Никогда не забуду вашу доброту, — сказала бабуля тете Тунг. — Một miếng khi đói bằng một gói khi no. — Один укус для голодного — что полный желудок для сытого.

— Lá lành đùm lá rách, — ответила на это госпожа Тунг. Целые листья прикрывают надорванные. — Ждем вас в гости в любое время. — Она пожала бабуле руку.

Я улыбнулась. Пословицы, вплетенные в разговор, всякий раз меня зачаровывали. Бабуля любила повторять, что в них содержится вся мудрость предков, которая передавалась из поколения в поколение еще до появления письменности.

И мы пустились в долгий путь домой, преисполненные надежды.

Я ожидала, что в Ханое нас будет ждать победный триумф, но повсюду царила разруха. Большую часть моего прекрасного города превратили в руины. На Кхамтхиен — улицу, где мы жили, — сбросили множество бомб, как и на больницу Бать Май, где работала моя мама. Немало людей погибло. Когда я вернулась на учебу, то недосчиталась пятнадцати друзей.

А наш дом! От него ничего не осталось. Поваленное дерево bàng лежало на его развалинах. Бабуля опустилась на колени. Из ее груди вырвался тяжкий стон, прорезая трупное зловоние, сливаясь с морем рыданий и скорби.

Я тоже плакала, пока мы разбирали завалы битого кирпича и бетона. Мы изодрали себе пальцы в кровь в поисках хоть чего-нибудь, что уцелело. Нашли несколько моих книг, пару бабушкиных учебников, немного рассыпанного риса. Бабуля собирала каждую рисинку, точно драгоценные камни. В ту ночь на школьном дворе, прижимаясь друг к дружке, чтобы не замерзнуть на ветру, готовили вместе с теми, кто тоже потерял свой дом, ужин — рис, смешанный с грязью и перепачканный кровью.

В ту пору, глядя на бабулю, никто и представить не мог, что когда-то ее считали cành vàng lá ngọc — нефритовым листком на золотой ветке.

Три месяца назад, готовясь отправиться на фронт, мама рассказала мне, что бабуля родилась в одном из самых богатых семейств провинции Нгеан.

— На ее долю выпало немало испытаний, и она сильнее всех женщин, кого я только знаю. Держись рядом с ней, и ничего с тобой не случится, — увещевала мама, складывая вещи в зеленый вещмешок. Она, врач по образованию, собралась ехать на Юг добровольцем, чтобы найти папу, который вместе со своим отрядом воевал в джунглях и не выходил на связь вот уже четыре года. — Я разыщу его, и мы вернемся вместе, — пообещала мама, и я поверила ей: она всегда добивалась, чего хотела. Вот только бабуля говорила, что дело это пропащее. Она не хотела отпускать маму, но ту было не остановить.

Когда мама уезжала, небеса проводили ее крупными каплями дождя. Она высунулась из грузовика и крикнула:

— Hương ơi, mẹ yêu con! — Тогда-то я впервые услышала от нее, что она меня любит. Страшно было от мысли, что этот раз может стать последним. Нас разделила стена дождя, и вскоре стихия поглотила маму без остатка.

В ту ночь, как и во множество других, бабуля приоткрывала мне дверь своего детства, чтобы осушить мои слезы. Ее истории подхватывали меня и увлекали за собой на вершины Нгеана, где я жадно вдыхала аромат рисовых полей, любовалась видами реки Лам, превращалась в крошечную зеленую точку на хребте Чыонгшон, ощущала на языке сладость ягоды сим[8], чувствовала, как прыгают кузнечики у меня в ладонях, спала на гамаке под небом, расшитым мерцающими звездочками.

Я была потрясена, когда бабуля рассказала мне, как ее жизнь омрачилась словами предсказателя, как она пережила французскую оккупацию, вторжение японцев, Великий голод и Земельную реформу.

Война продолжалась, и только бабулины истории поддерживали меня и мои надежды. Я усвоила, что мир несправедлив, и решила, что должна помочь бабуле вернуться в родную деревню — чтобы добиться справедливости, а то и возмездия.