Песнь гор

ВЕЛИКИЙ ГОЛОД

Нгеан, 1942–1948

Гуава, скажи, нравится ли тебе это короткое стихотворение?

Красивое, правда? Мне тоже так кажется. Это хайку, написанное знаменитым японским поэтом Мацуо Басё, который жил в шестнадцатом веке[30]. Я наткнулась на его стихи несколько лет назад, когда стала преподавать и решила побольше узнать о японцах. Мне хотелось понять, почему японские солдаты вытворяли с нашей страной такие вещи. Из книг я узнала, что многие в Японии исповедуют буддизм, как и мы. Что там тоже почитают предков и любят свои семьи. Что японцы, как и мы, стряпают и едят, танцуют, поют.

Но прежде чем я всё это прочла, я сама столкнулась с японцами зимой 1942-го, когда солдат с подбитым глазом направился к папе. Я твердила себе, что он отпустит папу, потому что даже у этого солдата внутри есть что-то хорошее.

Хочешь узнать, что стало с твоим прадедушкой? Точно? Ну хорошо. Держи меня за руку, пока слушаешь дальше.

Солдат с подбитым глазом надвигался на папу. Дойдя до повозки, он швырнул на дорогу мешок картошки. Другие солдаты принялись его пинать да рубить картофелины в мелкие кусочки. Папа же положил доску обратно на телегу. Я следила за каждым движением его загорелых рук, которые прижимали меня к себе, глаз, которые озарялись радостью всякий раз, когда я улыбалась, губ, которые рассказывали мне бесчисленные сказки и легенды нашей деревни.

Солдаты из двух групп переговаривались на незнакомом языке. Звучал он нежно и лирично. Едва ли люди, говорящие на таком языке, могли быть жестокими к другим.

Женщин вытолкнули вперед, уперев им в спины ружья. Они испуганно забрались на повозку, точно мышки в норку. Папа стоял рядом и помогал им со скорбной печатью на лице.

— А ну говори, кому ты на самом деле везешь картошку! — взревел солдат с подбитым глазом, ударив папу кулаком в грудь и оттолкнув его от телеги. — Уж не партизанам ли Вьетминя, которые убили моих товарищей?

— Нет, господин. Это для моих ханойских покупателей.

— Для французиков, что ли, которые твою страну захватили? — Солдат рассмеялся. Потом отвернулся, точно собираясь уйти, но потом повернулся назад, и его смертоносный меч вычертил в воздухе дугу. — Предатель!

Я, помертвев, смотрела, как из папиной шеи фонтаном брызжет кровь. Его голова упала на землю и покатилась. Глаза округлились от ужаса. Конг зажал мне рот ладонью. Папины руки повисли, а ноги подкосились.

Мир вокруг меня завертелся. Я кинулась было к папе, но Конг крепко схватил меня и прошептал, что японцы нас убьют.

Я бессильно смотрела, как японский солдат запрыгивает на тележку и разворачивает ее. Он поднял ногу и пнул буйволов по копчикам. Колеса повозки проехались по обезглавленному телу моего любимого отца.

О, Гуава, прости меня за эти слезы, которые ты льешь по своему прадедушке. Мне жаль. Мне бесконечно жаль…

Я не хотела тебе рассказывать о его гибели, но мы с тобой уже перевидали столько смертей и насилия, что знаем, что о войнах можно говорить только честно. Только честность поможет нам узнать истину.

В поисках этой самой истины я читала о них всё, что только получалось найти. Я узнала, что во время Второй мировой японские отряды избивали, калечили и убивали тысячи людей по всей Восточной Азии.

Чем больше я читала, тем сильнее пугалась войн. Войны превращали благородных и образованных людей в чудовищ.

И моему папе не повезло столкнуться с таким чудовищем. Он умер, чтобы мы с Конгом могли жить дальше. Он погиб, защищая нас.

Мы отнесли папино тело домой. В день похорон мы с мамой, повязав на головы белые погребальные ленты, стояли у гроба на коленях, прижавшись друг к другу. Двухструнный дан-нхи выл в руках у Конга. Он и играл все три дня и ночи, пока продолжался траур и наш дом полнился людьми, пришедшими отдать папе дань уважения. Только тогда я узнала, скольким же он помог.

Мне не хотелось с ним прощаться, но пришло время. Музыка дан-нхи повела похоронную процессию к рисовым полям, где папу предали земле. Конг играл, пока на его могилу не упала последняя горсть земли, пока не сожгли последние благовония, пока солнце не погасло на горизонте.

На протяжении всех этих дней он не проронил ни слова, но когда вернулся домой, остановился во дворе и высоко поднял свой инструмент, а следом с пронзительным криком швырнул его на кирпичи. Его жена Чинь и госпожа Ту бросились собирать кусочки, надеясь починить дан-нхи, но больше уже Конг никогда не играл.

Я винила себя в папиной смерти. Если бы я не взяла в руки поводья, мы ехали бы быстрее, и папа не встретился бы с тем солдатом. Но твой дедушка Хунг не дал мне погрязнуть в отчаянии.

— Ты ни в чем не виновата, ты помогала папе, только и всего. И он наверняка хотел бы, чтобы ты радовалась жизни, а не убивалась.

Моя мама стала точно выкорчеванное дерево. Просиживала целые дни неподвижно на деревянном диванчике, глядя вдаль пустыми глазами. Минь, Нгок и Дат не оставляли ее одну. Они окружили ее, стали почвой ее жизни, в которой нужно было прорастить новые корни.

— Пойдем, поиграй с нами, — требовали они, тянули ее за руки во двор, чтобы она поучаствовала в их детских забавах.

Мы договорились, что не будем покидать деревню. Лучше всего держаться подальше от противостояния Вьетминя, французов и японцев, которое становилось всё непримиримее. Мы надеялись, что война скоро кончится, но конфликт только разгорался. И через три года после папиной смерти война пришла к нам домой.

На этот раз она явилась под именем Nạn đói năm Ẩt Dậu — Великого голода 1945-го, — который убил два миллиона наших сограждан. Голод оказался вовсе не кровожадным тигром, который мгновенно глотал свою жертву, — он был питоном, который медленно выжимал из нас силы, пока от нас не остались лишь кожа да кости.

К апрелю 1945-го я так ослабела, что мне было уже всё равно, выживу или умру.

— Зьеу Лан, просыпайся! — позвала меня госпожа Ту как-то утром. Мне хотелось, чтобы экономка поскорее оставила меня в покое, но тут я услышала звук, заставивший меня тут же открыть глаза.

Это был тихий плач твоей мамы. Нгок, тогда еще пятилетняя девчушка, лежала головой у меня на животе. Рядом с ней тихонько лежал твой дядя Дат, которому едва исполнилось четыре. Твой дядя Минь позвал меня. Я медленно повернула голову и посмотрела на него: осунувшееся личико, темные крути вокруг ввалившихся, желтоватых глаз, маленький семилетний скелетик.

Я всхлипнула и прижала детей к себе.

— Мама, я такой голодный, — захныкал Минь.

Госпожа Ту протянула нам миску. Над ней клубился пар, но съестным и не пахло.

— Банановые корни, последние, что только смогли добыть мы с твоей мамой. — Ее тощие руки дрожали — я знала, что и она голодает.

Я перемешала черную похлебку, подула на нее, чтобы остудить, и покормила детей, а когда они наелись, поделила остатки с госпожой Ту. Банановые корни оказались почти безвкусными, но я была благодарна за каждый кусочек.

Пока госпожа Ту баюкала детишек, улегшись рядом с ними, я смотрела на останки нашего дома. В комнате брата лежали две потрепанные подушки, а на них — старое, аккуратно сложенное одеяло. Над растрескавшимся столом торчали обломки дан-нхи. Неужели и наши жизни ждет та же участь, что и этот инструмент, разбитый, лишившийся голоса? Гостиная опустела, если не считать самодельной лавочки. Что японцы сделали с нашей мебелью? Они ворвались в нашу деревню и стали обвинять нас в содействии Вьетминю. Ни за что избивали людей, забирали всё ценное: деньги, драгоценности, мебель, свиней, коров, буйволов, кур. Украли все наши съестные припасы. Заставили крестьян выполоть весь рис и другие посевы, чтобы выращивать для них джут и хлопок. Наша семья уже не могла платить работникам. Деревня обезумела от голода. Из прудов вычерпали последнюю воду в надежде найти рыбу и улиток. Ни одно насекомое не могло спастись от рук человека. Съедобные растения выкапывали ради стеблей, листьев и корней. А тут еще случилась страшная засуха, погубившая и поля, и ручьи.

Моего дорогого супруга не было дома. Его мать умерла от голода. Отец совсем ослабел, но отказывался перебираться к нам, будучи уверен, что душа его жены еще живет у него дома и ей без него будет одиноко. Хунг сказал, что попробует найти что-нибудь съестное по дороге к отцу, но я в этом сомневалась. На рынке продуктами больше не торговали. Продавать было попросту нечего.

Мы надеялись, что нам завезут продукты с Юга, но куда там. Япония и Америка воевали и в других частях света, а теперь, когда на наш край обрушились американские бомбы, сильно пострадали торговые пути, порты, дороги, в том числе и железные.

Нужно было что-то предпринять, чтобы мои малыши не погибли.

Мама сидела на корточках в нашем саду, лишившемся всякой зелени, и ковырялась в земле палочкой. Я, пошатываясь, направилась к ней.

— Мам, а где брат Конг и сестра Чинь?

Она подняла изможденное лицо. Почти все волосы у нее поседели и сделались совсем тонкими, облепив череп.

— Ушли в поля.

Мне представилась иссохшая, растрескавшаяся земля, и сотни голодных обитателей нашей деревни, выискивавших в ней хоть что-то.

— Мама, ты что-нибудь ела?

— Да, банановые корни.

Я тоже взяла палочку и начала рыть сухую, неподатливую землю вместе с ней. Наверняка где-то тут прячется маниок или сладкий картофель! Раньше эта часть сада ими изобиловала.

После долгого молчания мама сказала:

— Надо нам пойти поискать еду.

— Но где, мама?

— В лесу. Там есть дикие фрукты и насекомые.

— Это слишком далеко.

— Километров пятнадцать, наверное.

— На дорогу уйдет часа три, и это в лучшем случае. Сомневаюсь, что мы выдержим.

— Послушай, Зьеу Лан. Каждый клочок земли поблизости перекопали. Нужно пойти дальше. Còn nước còn tát. — Пока есть вода, мы будем ее черпать. — Лес — наша последняя надежда.

— Я пойду одна, мама. А ты оставайся тут…

— Ну уж нет! Пойдем вместе. — Мама схватила меня за плечо. — Без еды детки погибнут. Погибнут, понимаешь?

На кухне я наполнила флягу из бамбука водой, повесила ее на плечо, прихватила с собой нож. Достала две шляпы nón lá, одну надела сама, а вторую протянула маме.

Мы открыли ворота, вышли на улицу и снова их заперли. От нестерпимой вони меня замутило. Неподалеку лицом в грязь лежал разлагающийся труп, а над ним роились зеленые мухи. Чуть поодаль лежало тело матери, прижимающей к себе младенца — смерть не пощадила обоих. Несколько трупов распростерлись на дне пересохшего деревенского пруда.

— Госпожа Чан! Помогите! — отчаянно прокричал кто-то из-за горы трупов. Женщина с кровоточащими губами вытянула ладонь. На ее обнаженной груди лежал мальчик — настоящий скелетик, одна кожа да кости.

— У меня не осталось еды. — Мама склонилась к ним. По щекам у нее побежали слезы.

— Мы такие голодные, — жалобно прошептала женщина, придвигаясь поближе к нам вместе с сынишкой.

— У нас только вода есть, — я сняла бамбуковую флягу. Женщина сделала несколько жадных глотков.

Пока я поила маленького мальчика, перед глазами у меня проносились лица моих ребятишек. Надо было торопиться, чтобы поскорее вернуться к ним.

Мама села на корточки и завыла. Рядом с ней лежало тело господина Тьена, который много лет работал у нас. Его жена и сын приникли к его груди. Все они умерли страшной смертью. Их рты были перекошены от боли.

Я помогла маме подняться и повела ее прочь. Повсюду были люди — они лежали у дороги и умирали, многие молили о помощи. Несколько человек попытались схватить нас за ноги, когда мы, пошатываясь, шли мимо, но оказались слишком слабы, чтобы крепко за нас уцепиться.

Не считая слабых людских стонов, в деревне стояла тишина. Животных тут совсем не осталось, так что и те не шумели. Всё кругом побурело и выцвело. Даже окрестные пейзажи — и те умирали.

— Мама, не останавливайся, — я оттащила ее от женщины, уцепившейся маме за ногу.

— Дай ей воды.

— У нас не так много осталось, мама.

— Плевать. Дай ей воды!

Я влила воду в рот женщины. Та благодарно кивнула, закрыла глаза, положила голову на иссушенную землю.

Мы прибавили шагу, проходя мимо хибарок, полных детских голосов, минуя горы разлагающихся тел и дрожащие руки, которые тянулись к нам. Сглатывая слезы, мы шли дальше, точно вдруг ослепли, точно сердца наши обратились в камень.

Крепко держась за руки, мы вошли в лес Намдан. Мысли о Мине, Дате и Нгоке ободряли меня. Но чем дальше мы шли, тем меньше становилось сил. Мама с каждым шагом двигалась всё медленнее и медленнее. Солнце палило нещадно, обесцвечивая и размывая мир вокруг.

Но мы продолжали идти, поддерживая друг друга. Мы шли, тихо напоминая друг другу, что мы должны справиться, что мы должны найти деткам еду.

Когда сил совсем не осталось, я подвела маму к большому, голому дереву. Мы сняли шляпы и прижались усталыми спинами к бурому стволу.

Я достала нож и вонзила в землю. Та оказалась твердой, как камень. Увы, я не нашла ничего кроме корешков травы. Я протянула их маме, и она вытерла их начисто. Потом съела несколько, а остальное отдала мне. Измельчая зубами эту горькую пищу, я задержала взгляд у линии горизонта, где деревья сливались с бархатистым травяным покровом. Среди этих трав могло таиться наше спасение: кузнечики, сверчки, ягоды сим, плоды горной гуавы.

— Мама, жди меня здесь. Я принесу что-нибудь поесть.

Мама покачала головой.

— После гибели твоего отца я никак не могу держаться в стороне. Если уж смерть придет, пускай сперва забирает меня.

— Ты ни в чем не виновата, мама! Это всё из-за меня. Если бы не я, мы бы не наткнулись на тех убийц. Я взяла поводья, и мы сбавили скорость…

— Нет, Зьеу Лан. Твой папа не одобрил бы таких мыслей. Он любил тебя больше жизни.

— Я тебя тоже люблю, мама. Не вини себя, пожалуйста.

Мама опустила голову.

— Я хочу тебе кое-что показать. — Она дрожащими руками расстегнула булавку, придерживавшую ее карман.

Я нахмурилась, решив, что от голода начала бредить. На маминой ладони лежала фамильная драгоценность семейства Чан — огромный рубин в золотой оправе и на золотой цепочке.

— Я сумела спрятать его от японцев, — пояснила мама и протянула камень мне.

Я прижала драгоценность к щеке и словно услышала эхо колыбельных, которые пели мои предки. Папе этот рубин достался от его родителей. Он с гордостью показывал камень нам с Конгом. Гуава, этот кулон так меня зачаровал, что я назвала твою маму — первую мою дочь — Нгок, что значит «рубин».

— Зьеу Лан, — мама натужно сглотнула. — Я обещала твоему отцу сберечь это украшение и передать тебе и твоему брату. Но теперь… если кто-нибудь предложит нам еду…

Я кивнула и вернула кулон маме. Она осторожно спрятала его в карман и застегнула булавкой.

Держась друг за дружку, мы, несмотря на боль в костях, поплелись к лесу. Казалось, он совсем близко, а в действительности же нас от него отделяло пространство шириной с океан. Мы сбросили деревянные башмаки где-то у дороги, чтобы было легче идти, и теперь в стопы нам вонзались острые камешки.

И когда уже мне стало казаться, что я вот-вот лишусь чувств и умру, деревья, качающиеся на ветру, приняли меня в свои объятия.

Я отпустила маму и поспешила вперед по истоптанной тропке, петлявшей по лесу. Но вместо радостных находок меня ждали там только новые трупы: детские, женские и мужские. Фруктовые деревья вокруг них были либо срублены, либо вырваны с корнем. Не было видно ни птиц, ни плодов, ни цветов, ни бабочек. Тишину нарушало только жужжание мух.

Мама потянула меня за руку дальше в лес. Когда мы дошли до рощи из густых, колючих кустов, мама опустилась на колени и раздвинула нижние ветки.

Я увидела крошечный просвет.

— Там тропа, которую прорубил твой папа, — мамины губы изогнулись в улыбке, впервые за долгое время. В последние годы своей жизни папа часто водил маму сюда. Они прогуливались по лесу вдвоем, а домой возвращались с орехами, грибами, дикими курами, а однажды даже кабана притащили.

Мы отложили в сторону шляпы, легли на землю и поползли по-пластунски. За зарослями обнаружилась узкая тропка, почти незаметная среди деревьев.

Я распахнула глаза пошире, высматривая что-нибудь съедобное. Но на глаза мне попадались только корни и упавшие ветки. Тут до нас уже кто-то бывал.

— Пошли дальше, ну же. — Мама повела меня по лесному лабиринту. Мы заходили всё глубже и глубже, а пищи так и не нашли. У меня уже ноги дрожали, но мама упорно шагала вперед, точно у нее открылось второе дыхание. Мы зашли так далеко, что я уже сбилась с пути.

— Как же мы найдем дорогу домой, мама? — запыхавшись, я обвела взглядом дремучий лес, сквозь который мы пробирались.

Мама не ответила. Она подошла к зеленой стене из тесно переплетенных лиан. Стена была очень толстой на вид.

— За ней раньше… кукурузное поле было, — пояснила мама и, закашлявшись, попыталась раздвинуть лианы, чтобы заглянуть за них, но стена и впрямь была слишком плотной.

— Что ж ты раньше не сказала, мама?

— Была уверена, что не вспомню дорогу. — Мама схватилась за живот и присела на корточки. — Может, там уже ничего не растет. Может… кто-то уже нашел это место.

Я прислушалась к звукам по ту сторону стены. Это что же, птица поет? Если там есть птицы, значит, есть и еда.

Я отдала маме флягу и велела пить. Там оставался последний глоток, и я хотела, чтобы она его сделала. Я вскинула нож и ударила по лианам. Лезвие отскочило, и нож едва не ударил меня по лицу.

— Перерезай… их… по очереди… — Мама улеглась на землю.

Я кивнула, гадая, скоро ли получится прорубить дыру. Вскоре на коже набухли мозоли. Чтобы перерезать одну-единственную лиану, приходилось по многу раз бить по ней ножом. Руки разболелись, ладони закровоточили.

— Чтобы дети не голодали, — твердила я себе, снова и снова поднимая нож и наклоняясь вперед. От пота уже щипало глаза.

Не помню, сколько времени ушло на то, чтобы перерезать столько лиан, чтобы получился маленький просвет, но точно помню, что я в него увидела: целое поле кукурузы.

— Еда! Мама! Еда! — Отбросив в сторону нож, я нырнула в просвет, потянув маму следом.

Мы обе уставились на поле. Над иссохшей землей возвышались сотни стеблей, желтоватых и тонких. Я заскользила по ним взглядом, и сердце застучало под ребрами. Кукурузные початки!

— Мам, а чье это поле? — Я огляделась.

— Не знаю… Твой папа его случайно нашел.

Мы стали осторожно пробираться к центру поля. Но голод не дал нам уйти далеко. Руки и ноги у меня дрожали. Затаив дыхание, я подняла руку и оторвала кукурузный початок. Размером он был с мое тощее предплечье и в слабых пальцах казался твердым и увесистым. Я содрала с початка листья. При виде кукурузинок, молочно-белых, точно детские зубки, рот у меня наполнился слюной.

Я поднесла початок к маминым губам. Мы разделили с ней этот пир. В животе у меня заурчало, а волоски на руках аж дыбом встали от удовольствия.

— Жуй осторожнее, — шепнула мама. — Наши желудки слишком долго пустовали. Если наедимся, да еще в спешке, можно и умереть.

Я кивнула, откусила еще кусочек, гадая, как же мне себя сдержать.

— Ах вы воровки! — прогремел голос, и меня окатило волной ледяного ужаса. Недоеденный початок покатился по земле.

Я вцепилась в мамины плечи, подняла глаза и увидела рослого мужчину. Мясистое лицо, узкие глаза. Лысая, блестящая голова. Злой Дух!

Помнишь, что я тебе о нем рассказывала, Гуава?

— Господин, прошу вас… — дрожащим голосом начала мама.

Злой Дух вскинул свою плеть. Боль обожгла мне спину и шею. Я с ужасом смотрела, как плеть со свистом рассекает воздух и обрушивает маме на голову свой удар.

— Стойте, прошу вас! — я постаралась прикрыть маму руками. Плеть хлестнула по моим плечам.

— Господин, простите нас! — мама упала перед Злым Духом ниц.

А он снова хлестнул по ней плетью, и в воздух взметнулась россыпь кровавых капель.

— Простить, чтобы вы и дальше кукурузу мою таскали? Простить и смирно наблюдать, как всякая чернь обрекает меня на голод?

Он со всей силы пнул маму, и ее откинуло в сторону.

— Мама! — я бросилась к ней. Удар содрал лоскуты кожи с ее шеи и головы. Лицо залило кровью. Я обеими руками вцепилась в ноги Злого Духа. — Умоляю, не бейте маму. Это я ее сюда привела. Это я украла вашу кукурузу.

Новый удар плети швырнул меня на землю.

Когда я очнулась, солнце уже садилось, а на меня струился густой, алый свет. Я поерзала, но ноги и запястья оказались скованы. Меня привязали к стволу большого дерева.

— Мама! — позвала я. Судорожно осмотревшись, я нашла ее. Она лежала чуть поодаль, распростершись на земле. Ее длинные волосы закрывали половину лица. Кровь запеклась на голове и вокруг губ.

— Мама!

Она даже не шелохнулась. Не подняла головы. Не шевельнула ни одной мышцей. Я дернулась вперед, но веревки меня не пустили.

Холодная ночь сменилась знойным и ослепительно жарким утром. Я звала маму, но та не откликалась. Я кричала, пока мир не нырнул в могильную темень.

Тело пронзила страшная боль. Я открыла глаза и обнаружила, что меня куда-то тащат по лесу. Какой-то мужчина, тощий как спичка, вцепившись мне в лодыжки, тянул меня за собой. От натуги он шумно дышал, а еще у него забавно топорщился живот.

— Кто-нибудь, помогите! — сдавленно выкрикнула я.

Мужчина отпустил мои ноги.

— Зьеу Лан, не шуми, если жить охота.

Стоило мне услышать свое имя, и сердце подскочило к самому горлу. Незнакомец опустился на корточки и подобрался ко мне. На шее у него висела на шнурке фляга из тыквы. Теперь я смогла разглядеть его лицо: обветренное, изможденное.

— Вы кто такой? — я отодвинулась от него подальше.

— Беги, Зьеу Лан! — Он снял с шеи флягу и дал мне воды. — Выбирайся отсюда, пока Злой Дух тебя не нашел.

— Моя мама… — я обернулась к дороге, по которой мы еще недавно шли. — Прошу, помогите ей.

— Мне жаль… но госпожи Чан… больше нет.

— Не может быть!

— Тсс. Тебя услышат. Беги скорее, иначе попадешься.

Я попыталась встать.

— Отведите меня к маме. Немедленно. Не могла она умереть!

— Зьеу Лан, послушай меня, — незнакомец сжал мне плечо. — Пожалуйста… поверь мне. Я работаю на Злого Духа, но я в долгу перед твоими родителями. Моя жена чуть не умерла в родах. А они нашли ей врача. Они спасли ее — и моего сына. Если бы госпожа Чан была жива, я бы ее не бросил.

Его слова прозвучали искренне и хлестнули по мне сильнее любой плети. Злой Дух убил мою мать. Кровь за кровь.

— Меня зовут Хай. Твой брат Конг меня знает, — Хай осторожно влил воду мне в рот. — Мне жаль, что я раньше не подоспел. Клянусь, я найду достойное место для могилы твоей мамы. — Он достал что-то из-под рубашки. Кукурузные початки. Так вот почему у него так топорщился живот! Пока он рассовывал кукурузу мне по карманам, я кое о чем вспомнила. И мучительно вскрикнула.

— Зьеу Лан, что такое?

— Дядя… у моей мамы в кармане был кулон с рубином на золотой цепочке. Если бы я вспомнила про него и предложила Злому Духу…

— Думаешь, это бы ее спасло? — господин Хай покачал головой. — Если так, то ты совсем не знаешь Злого Духа. Это дьявол во плоти. Да и потом, разве он оставил тебе время на размышления? — Он кивнул на тропу справа от меня. — Она выведет тебя к дому. Поспеши!

Я нетвердым шагом пошла вперед, а господин Хай исчез за деревьями. Надо запомнить, как его зовут, подумала я. Хай значит «океан» — превосходное имя для человека, чье сочувствие не знает границ.

Уж не знаю, как я выбралась из лесу и сколько времени занял у меня путь до дома, но точно знаю, что господин Хай спас твою маму и дядей, Гуава. Початков, которые он мне дал, хватило на две недели, а потом в деревню приехал добрый католический священник и привез немного еды. А затем партизаны Вьетминя помогли нам захватить японские и французские рисовые хранилища.

Но для многих помощь подоспела слишком поздно. Великий голод забрал с собой половину жителей провинции Виньфук. Многие семьи остались без продолжателей рода.

Голод отнял у меня огромную часть моей жизни. Он лишил меня не только мамы, но и Чинь, моей невестки.

О Гуава! Я прежде думала, что наша судьба — в наших руках, но мне пришлось узнать, что в годы войны мирные жители — это просто листья, что тысячами и миллионами падают с деревьев в разгул единственной грозы.

Долгие месяцы после маминой гибели, стоило мне только уснуть, я каждый раз видела ее, лежащую ничком на растрескавшейся земле. Я просыпалась с криком и всякий раз просила прощения за то, что не сумела ее спасти. Мне тогда было двадцать пять, и оба моих родителя погибли у меня на глазах.

После Великого голода господин Хай навестил нас. Я упала перед ним на колени в знак благодарности. Он отвел нас с Конгом, Хунгом и госпожой Ту к маминой могиле. Он похоронил ее у кромки леса Намдан, где весь год цвели дикие цветы.

Господин Хай сказал, что прощупал мамины карманы, прочесал землю рядом, но кулон так и не нашел. С его помощью мы повторили маршрут, которым мы с мамой добрались до кукурузного поля. По дороге мы заглядывали под кусты и упавшую листву в надежде отыскать великолепное украшение. Но напрасно. За это время там много кто побывал, чтобы забрать и похоронить мертвых. Каждый мог найти нашу семейную драгоценность и прикарманить ее.

О Гуава, как жаль, что я не могу передать тебе прабабушкин кулон. Он был наследием семейства Чан.

Мы отплатили господину Хаю за помощь, подарив ему кусочек нашего поля. Он попытался отказаться, но мы не приняли возражений. Если в деревне и можно было кому-то доверять, то только этому человеку, который рисковал своей жизнью, чтобы спасти наши. Спустя долгие годы, когда мы возродили семейное дело, господин Хай стал надзирать за нашими работниками.

Я знала, что господин Хай добр и отважен, но даже не догадывалась, что однажды он спасет нас еще раз.

Тебе, наверное, интересно, что стало со Злым Духом. Когда я вернулась домой с кукурузного поля, Хунг и Конг заточили ножи и пошли искать Духа. Тот оказался у себя дома — один и вусмерть пьян. Вел он себя как безумец — стал подстрекать Хунга и Конга к тому, чтобы те его убили. Сказал, что мама умерла от голода. Заявил, что про кулон ничего не знает. Хунг и Конг легко могли бы его зарезать, но они ушли. Потому что сердца у них были добрее, чем у него. Впрочем, после Великого голода Злой Дух уже никому навредить не мог. Он вечно пил, говорил сам с собой и о чем-то плакал. Может, души всех тех, кого он погубил, вернулись, чтобы его покарать. Gieo gió gặt bão — тот, кто сеет ветер, пожинает бурю.

В 1946-м, спустя год после маминой смерти, Злой Дух исчез. Поговаривали, что он вместе с женой и младшей дочкой перебрался в центральную часть страны, в деревню, где выросла его супруга. А мне было плевать, куда он делся, — я просто радовалась, что он уехал. Спустя годы, когда я стала буддисткой, я узнала, что надо прощать людям зло, которое они тебе сделали, но Злого Духа я простить не могу, Гуава. Я даже не хочу дышать с этим мерзавцем одним воздухом.

В последующие годы мы усердно трудились. Мы с Конгом задействовали все умения, которые нам передали родители. Мы стали выращивать самые ходовые культуры. Мы копили и вкладывали. Мы закопали по всему саду банки с провизией, чтобы уже никогда не знать голода. Спустя время наше семейное дело расцвело. Стойла снова наполнились животными, на полях зазеленели самые разные овощи и рис.

Моя любовь к твоему дедушке тоже цвела пышным цветом. В год Свиньи — 1947-й — я родила твоего дядю Тхуана, а потом, в 1948-м, в год Мыши, — твою тетю Хань. В тот год мне исполнилось двадцать девять, к этому возрасту высшие силы подарили мне уже пятерых ребятишек, и я хотела еще.

Отчетливо помню то лето, когда родилась Хань. Стояла жаркая влажная погода. Воздух полнился песнями цикад. По вьетнамской традиции nằm ổ мне нужно было целый месяц соблюдать постельный режим. Под кроватью у меня постоянно стояло ведро с горячими углями. Они должны были отпугивать злых духов, но из-за них в комнате было невыносимо жарко. Всё тело у меня зудело и пропиталось зловонием, но мыться (и мыть голову) строго-настрого запрещалось.

Спустя три недели у меня лопнуло терпение. Как-то утром, покормив Хань грудью и уложив ее спать, я обмотала шею платком и выскользнула из комнаты. Жадно глотнув свежего воздуха, я прошлась по коридору мимо спальни брата. Заглянула в гостиную, где поблескивала новая мебель, отыскала взглядом родителей — их портреты стояли на высоком алтаре, за тарелочкой с благовониями.

— Вот это да! — услышала я детский голос, а следом ритмичный глухой стук — кто-то старательно пинал мячик, набитый перьями. Нгок, Минь и Дат хором считали удары: một trăm bảy mươi mốt. Сто семьдесят один! Неужели можно подбросить мячик столько раз, не уронив? Я расправила плечи, поклонилась алтарю и вышла во двор. Сощурившись, я разглядела детей, выстроившихся кругом.

Минь был одет в шорты, а на голой груди поблескивали капельки пота. Он балансировал на одной ноге, а другой подкидывал мячик. Мой брат Конг набрал лучших перьев и набил ими резиновую оболочку — так и получился мячик. К моим детям он относился как к своим собственным.

Мячик полетел вниз, Минь поднял ногу повыше и снова отправил его в воздух. Тот весело стукнул и снова взмыл в небеса.

— Какой ты молодец! — похвалила я. Дети обернулись. Минь уронил мячик, и через мгновение все бросились ко мне.

— Мама! Мама! — голосили они, облепив меня.

Я присела на корточки и стала вытирать с их лиц капельки пота.

— Играйте в теньке. — Я отвела их в тень дерева лонган.

— Мам, а почему ты на улицу вышла? — Нгок смерила меня удивленным взглядом. — Бабушка Ту сказала, что тебе нельзя выходить из спальни!

Я не сдержала смеха. Гуава, даже в юные годы твоя мама была той еще острой перчинкой — bé hạt tiêu.

Пойду тогда спрошу разрешения! — Я поспешила через двор и нырнула в прохладу комнаты госпожи Ту.

— Dì Tú ơi![31] — позвала я. Она сидела на соломенном коврике с Тхуаном на руках.

— Что ты тут делаешь? — нахмурилась госпожа Ту.

— Мама! — залепетал Тхуан и потянулся ко мне.

— Мама тут, с тобой! — заворковала я, взяв его на руки. Ему был всего годик, и со своим пушистым хохолком темных волос он выглядел ужасно мило. Папа постриг его в традиционном стиле trái đào.

— Ты чего из спальни вышла? Еще заболеешь!

— Я там уже три недели сижу, тетушка. — Я пощекотала Тхуану шею кончиком носа. Он захихикал.

Госпожа Ту подошла к большому деревянному сундуку, в котором дозревали плоды из нашего сада. Там легко можно было найти ароматную желтую хурму, папайю, алеющую под слоями джутовых мешков, и плоды сахарного яблока, раскрытые, точно цветы.

Госпожа Ту достала золотисто-желтый банан и вернулась на коврик. Тхуан слез с моих рук и забрался к ней на колени. Она со смехом очистила ему фрукт. Тхуан вцепился в банан обеими ручками и стал жевать.

— Как вкусно пахнет! — я умоляюще взглянула на тетушку.

— Ты же сама знаешь: нельзя тебе пока свежие фрукты. Рано еще. Иди к себе в комнату. — Она поднялась. — Я принесу тебе суп из черной курятины с травами.

Черная курятина с травами? Опять? Этот самый суп должен был восстановить мои силы. Сперва он казался вкусным, но от вареных листьев полыни, которые в нем плавали, меня уже тошнило. Я содрогнулась.

Но спорить я не стала, только проводила взглядом госпожу Ту, пересекшую комнату. В отличие от моих ребятишек, она от голода так и не оправилась. Почти все волосы у нее выпали. Если бы не она, дела наши шли бы куда хуже.

Она вернулась с рубашкой и велела мне ее надеть. Потом расправила длинные рукава так, чтобы они закрывали все руки, до самых кончиков пальцев. Закрыла мне толстым платком шею, уши и голову и покрутила. Удостоверившись, что теперь никакие злые духи мне не страшны, ведь всё мое тело закрыто, она нежно вывела меня из своей комнаты.

Проходя мимо бокового садика, я заметила согнутые спины. Мой муж и брат болтали, возделывая квадратную грядку с рисом. Наступил посевной сезон, и они превратили часть нашего сада в место для выращивания рисовой рассады.

Дети пробежали мимо меня.

— Мам, хочешь зеленую гуаву? — спросил Минь.

— Да, пожалуйста! — Мой рот наполнился слюной, хотя я понимала, что угощение нужно будет спрятать от госпожи Ту.

Дети врассыпную обежали кухню и устремились к густой изгороди в задней части сада, а потом пробрались через тайную прореху в ней на участок, подаренный моими родителями госпоже Ту. Они предложили ей построить на нем дом, но та решила засадить его плодовыми деревьями.

Во дворе я чувствовала себя точно в уютной колыбели. Утро уже вступило в свои права, и по небу катился огненный шар солнца. Мимо наших ворот проехала телега, запряженная быком. В деревне вокруг кипела жизнь. Я вдохнула ее полной грудью.