Песнь гор

ЗЕМЕЛЬНАЯ РЕФОРМА

Нгеан, 1955

Гуава, однажды днем в марте 1955-го твой дедушка пришел домой с виду пьяный. Прислонившись к дверному косяку, он попытался разуться.

— И сколько чашек рисовой водки друзья в тебя влили, дорогой Хунг? — спросила я, развязывая ему шнурки. Некоторые его приятели сами делали водку, но выпивохой он никогда не был. Ничего подобного.

— Друзья ни при чем… меня позвали на одно собрание… — Хунг пошел в спальню, с трудом волоча ноги. Судя по его словам, собрание не имело никакого отношения к школе, где он работал. Тут дело было в его политической деятельности. Десять лет назад, когда Вьетминь спас нас от Великого голода, Хунг стал подпольным членом этой организации и начал писать листовки и документы с призывами к согражданам, чтобы те объединились и примкнули к отрядам Вьетминя.

Я проводила Хунга в спальню и уложила в постель. Он весь дрожал под одеялом, а лоб у него горел. Если он не пил, то, скорее всего, подхватил какую-то хворь.

— Что за собрание, дорогой? — я подложила ему под голову подушку помягче.

— Меня расспрашивали о том, что я говорил раньше. Пришлось объяснить, почему нам нужна демократия. Почему для справедливых выборов нужно несколько политических партий.

Хунг ни от кого своих убеждений не скрывал. Он твердо решил помочь своей стране восстать из руин войны. Вьетминь прославился благодаря тому, что освободил Север, заставил императора Бао Дая отречься от престола и разбил французов в 1954-м, в битве при Дьенбьенфу. Но Хунгу не нравилось, что Вьетминь пошел по стопам китайских и русских коммунистов, установив на Севере власть одной-единственной политической партии. К тому времени лидер русских коммунистов, Сталин, успел отправить в трудовые лагеря миллионы соотечественников. И еще миллионы убил, чтобы только сохранить власть.

— Вряд ли им понравились твои слова, — нахмурившись, проговорила я.

— Меня назвали предателем, — Хунг схватился за живот и свернулся, точно креветка.

— Кто?

Он закрыл глаза.

— Неважно.

Я потянулась к его животу.

— Что ты там ел и пил, дорогой?

— Нам подавали какой-то домашний сок, — он поморщился. — Сам не понял, что это было.

Я пожалела, что брата нет дома — он отправился к родственникам с детишками. Я бросилась на кухню, чтобы приготовить Хунгу имбирный чай. Ноги отяжелели, точно к ним булыжники привязали. Только вчера вечером Конг предупреждал Хунга, чтобы тот был осторожнее, но Хунг стукнул кулаком по столу и сказал:

— Брат, только демократия и может гарантировать, что больше никто не станет злоупотреблять властью!

Когда я вернулась в спальню с чаем и полотенцем, смоченным в прохладной воде, Хунг уже дышал рвано и быстро. Он выпил чаю и попросил воды. Я принесла ему большую чашку. Он и ее осушил.

— Еще хочешь? — с тревогой спросила я.

Он покачал головой. Его жаркий лоб мгновенно согрел влажное полотенце, которое я на него положила.

— Я за господином Нгуеном сбегаю, — я вскочила, готовая броситься за знахарем.

— Не надо, — Хунг посмотрел на меня. Глаза у него были странные, с маленькими, слишком крохотными зрачками. — Я… я скоро поправлюсь. Только посплю как следует. — Мышцы его лица стали подергиваться.

— Нам нужен господин Нгуен! — я с криком выскочила из комнаты.

Госпожа Ту, прихрамывая, вышла мне навстречу.

— Зьеу Лан, что стряслось?

— Дорогой Хунг очень болен. Присмотри за ним, тетушка. Я скоро вернусь. — Я бы сама охотно осталась с мужем, но накануне госпожа Ту подвернула ногу.

Я понеслась по деревенской дороге, повторяя в уме молитвы. А когда добралась до знахаря, оказалось, что его нет дома.

— У вас всё хорошо? — спросил Вьет, его сын. — Отец пошел на встречу с друзьями.

Я рассказала Вьету про Хунга.

— Пойдемте его поищем! — Вьет взял деревянный ящичек, который его отец всегда брал с собой, когда ходил к своим пациентам. И мы поспешили по деревне, заглядывая то в один дом, то в другой.

Господина Нгуена мы отыскали далеко не сразу, и все вместе побежали к нам домой.

Уже со двора я услышала причитания госпожи Ту, которая звала моего мужа по имени:

— Hùng ơi, con ơi!

У меня подкосились ноги.

Вьет схватил меня за руку и потянул за собой. Мы влетели в спальню. Госпожа Ту крепко держала Хунга за плечи, а тот бился в конвульсиях. Его глаза закатились, а на губах клокотала пена.

— Женщины, спокойно! Не вопите! — Господин Нгуен велел Вьету раздеть Хунга. Мы держали его, чтобы он не поранился и не упал с кровати.

Знахарь послушал дыхание Хунга, осмотрел его глаза и грудь. Сжал руку, повернув ее ладонью кверху, прощупал пульс. Сквозь слезы я увидела, как округлились его глаза.

— Это яд. Не прикасайтесь к пене! — выкрикнул он. — Надо вызвать у него рвоту. Переворачиваем его! — Он торопливо вытер руки куском ткани. — Госпожа Ту, идите помойте руки с мылом. А мне принесите теплой воды.

Мы с Вьетом перевернули Хунга на живот, так, чтобы голова свесилась вниз. Знахарь открыл ему рот, попытался вызвать рвоту. Но из него почти ничего не вышло.

Вскоре прибежала госпожа Ту с кувшином, полным воды. Мы опять уложили Хунга на спину. Я утерла ему рот и заговорила с ним, чтобы успокоить. Конвульсии улеглись, и он бессильно обмяк у меня в руках. Глаза уже не закатывались, но я прочла в них отчаяние.

— Держись, дорогой мой Хунг. Смотри на меня! Говори со мной! — попросила я, но он не ответил. Веки у него стали смежаться.

— Господин Нгуен, умоляю вас… — прошептала я. Знахарь достал из своего деревянного ящичка снадобья, смешал несколько порошков в миске, разбавил водой.

Мы усадили Хунга, господин Нгуен положил ему в рот целебную смесь, но всё вытекло обратно. Хунг уже не мог глотать. И никак на нас не реагировал.

Обмотав руки тряпками, мы открыли ему рот пошире и попытались насильно влить лекарство в горло, но ничего не вышло. Знахарь покачал головой.

— Зьеу Лан, мне очень жаль, но, боюсь, уже слишком поздно.

Я упала на колени.

— Господин Нгуен, прошу вас, спасите его!

Знахарь помог мне подняться. Его глаза светились сочувствием.

— Яд, который он принял, слишком силен.

— Нет! Прошу, спасите его! Спасите!

Я прижалась к сердцу Хунга. Но оно молчало. Точно лист бумаги, с которого стерли все слова.

Когда Конг вернулся домой, его объяли ярость и горе. Он ударил себя кулаком в грудь и пообещал отомстить. Позднее он выследил тех, кто участвовал в том же собрании, что и мой муж. Те заявили, что не причастны к случившемуся, и пригрозили упечь Конга за решетку, если он не уймется со своими обвинениями.

Не стоило мне пускать всю эту историю на самотек, Гуава. Надо было отыскать убийцу твоего дедушки и добиться правосудия, но мне не хватило духу. Я боялась за Конга и за своих детей.

Но Конг оказался упрямцем. Он обратился к властям. Мне пришлось пойти с ним, чтобы его не арестовали.

— Никто вашего зятя не убивал, — сказал чиновник Конгу, смерив меня взглядом. — Может, он сам покончил с жизнью.

— Этот знахарь Нгуен с головой не дружит, — прорычал его сослуживец. — Какие у вас доказательства? Если не оставите это дело в покое, мы вас посадим, и этого вашего целителя-сумасброда в придачу. Клевета на партию — серьезное преступление.

Я слезно умоляла Конга вернуться домой. Я понимала: мой муж никак не мог совершить самоубийство. Он любил нас, Гуава, и жизнь тоже.

Вскоре поползли слухи, что Вьетминь хочет разделаться с членами-антикоммунистами, а также с интеллектуалами и богачами. Мол, партия должна принадлежать рабочим и крестьянам, а не представителям буржуазии вроде Хунга.

Не знаю, правдивы ли были эти слухи, но твердо знаю, что политика грязна, как сточные воды. Не желаю больше к ней приближаться и на пушечный выстрел.

И передать тебе не могу, какой страшной потерей стала для нас смерть твоего дедушки. Твой дядя Минь, которому тогда было уже семнадцать, был очень с ним близок. Как и твоя мама, и дядя Дат, и дядя Тхуан, и тетушка Хань. Один Санг не понимал, что происходит. Ему тогда было всего четыре месяца.

Ради детей я должна была оставаться сильной, но долгое время чувствовала себя, словно расколотая ракушка. Теперь я знаю, что истинная любовь встречается редко, и если мы ее обретаем, нужно ее беречь. Как жаль, что я так редко говорила Хунгу, что люблю его.

Конг поклялся, что будет держаться от политики подальше и больше не станет поддерживать правительство. Всю свою энергию он направил на наше семейное дело, и оно процветало под его началом. Свои знания он передал Миню. Они проводили вместе много времени. Мы все трудились не покладая рук и наняли работников себе в помощь. Наши поля продолжали давать щедрый урожай, а стойла полнились скотом.

Мне казалось, что мы наконец встали на ноги. Что на нашу долю уже хватило горя и небеса уберегут нас от новых бед.

Но я ошиблась.

В октябре 1955-го, через семь месяцев после похорон твоего дедушки, нас ждало новое испытание.

— Зьеу Лан, ты умеешь хранить секреты? — спросила госпожа Ту на кухне, пока я бросала кусочки крабового мяса в глиняный сосуд, полный рисовой каши. Это была еда для Санга. Я только вернулась с поля и хотела покормить его, прежде чем обедать самой. Одной из маминых подруг в тот день исполнялось семьдесят, и она пригласила меня на праздник.

— Что за секрет, тетушка?

— Помнишь Тхыонг? — шепнула тетушка. — Она поварихой у Диней работала. Мы с ней сегодня утром на рынке столкнулись. Она рассказала, что Дини уехали. Что они хотят пересечь границу и пробраться на Юг.

Странное дело, подумала я. Нас отрезали от Юга год назад, в июне 1954-го, в соответствии с Женевскими соглашениями. Север возглавили коммунисты, Югом же управлял Нго Динь Зьем при поддержке французов и американцев. Большинство вьетнамцев, работавших на французов или исповедовавших католичество, переехали на Юг. А Дини, насколько мне было известно, на дух французов не переносили. И католиками не были. Со времен Великого голода они процветали и стали самым богатым семейством во всей нашей деревне. К тому же границу между Севером и Югом закрыли. Как же они через нее переберутся?

Госпожа Ту подошла ко мне поближе и понизила голос:

— Зьеу Лан, послушай, пожалуйста. Тхыонг сказала, что, по словам госпожи Динь, коммунисты затеяли какую-то безумную земельную реформу. Безземельных крестьян настраивают против богатых землевладельцев. Вот почему Дини уехали.

Я нахмурилась. Глаза мне застилал пар от риса, который я накладывала в тарелку.

— Я слышала про эту реформу, тетушка, но нам не о чем волноваться. Помнишь, сколько риса, серебра и золота мы пожертвовали Вьетминю? — Я закрыла глаза, стараясь поверить в то, что собираюсь сказать. — Партия защитит нас от восстаний. Мы ведь, в конце концов, финансировали ее войска вместе с другими землевладельцами.

— Знаю, Зьеу Лан. И всё равно тревожусь.

— Ничего нам не будет, тетушка. Мы же трудимся не меньше остальных. Даем людям работу. И ничего плохого не сделали. Мы с Конгом уже говорили об этом… Да и потом, не можем мы вот так просто уехать. Наши работники и их семьи зависят от нас. Тут могилы моих родителей, за которыми надо присматривать. Нельзя всё это бросать! Наши родители и их предки всю жизнь положили на это семейное дело. Не можем мы сбегать из-за каких-то сплетен.

Госпожа Ту кивнула.

Я взяла тарелку и вышла с кухни. Во дворе цвело дерево лонган, жемчужным куполом белея над сенью изумрудно-зеленых веток. Вот только эта картина не обрадовала мое сердце, а напомнила, что мгновения покоя столь же недолговечны, как цветы — стоит только подуть ветру, и они погибают. Может, весть об отъезде Диней и впрямь дурной знак.

— Мама, гляди!

Я обернулась. Дат со всех ног бежал ко мне. Его плечи были залиты солнцем. Ему уже стукнуло четырнадцать. Он вымахал выше меня и был прекрасно сложен. За ним спешили восьмилетний Тхуан и семилетняя Хань. В руках у них были портфели — они возвращались из школы.

Дат раскрыл ладонь и показал мне дрожащую птичку. Она была совсем без перьев и печально вытянула крылышки.

— Это воробушек, мама! Я его под деревом нашел!

— Я первая его увидела! — Хань тряхнула головой.

— Нет, я! — Тхуан сердито покраснел.

— Давайте остановимся на том, что вы нашли его одновременно! — предложила я, не сдержав смеха. — Верните бедняжку к дереву. Его, наверное, мама ищет. А если не найдете ее, дайте ему насекомых и водички.

— Дайте мне посмотреть! — послышалось от ворот. Гуава, это пришла твоя мама Нгок. Ей тогда было пятнадцать, и что это была за красавица: блестящая кожа, глубокие ямочки на щеках. Она шла с портфелем в руке.

Дети уселись на корточки, разглядывая птенца и споря о том, что же делать дальше. А я поспешила к себе в спальню. Санг уже стоял в своей кроватке и плакал.

— Мама пришла, — ласковым голосом сказала я и, поставив тарелку, взяла сына на руки. Какой же он был хорошенький, мой малыш: кругленькое личико, огромные глаза. Жители деревни, которые иногда заходили к нам в гости, часто трепали его за щечку и говорили, что он весь в папу.

— Мама! Мама! — залепетал он и нырнул ручонкой мне под рубашку. Ему уже почти стукнул годик, но я не отлучила его от груди. Я знала, что больше детей у меня не будет.

Когда он утолил жажду, я кивнула на кашу.

— Ты уже у нас знатно проголодался, а? — со смехом спросила я.

Санг поел, и я надела свою любимую рубашку из зеленого шелка. Конг заказал ее мне в знаменитой «Шелковой деревне» Ванфук, где уже больше тысячи лет пряли шелк. Изысканная рубашка была сшита из нескольких слоев шелка, и на ней множество раз выткали древневьетнамское слово «Phúc» — «Благословения». Ткань получилась плотной — лучше для прохладной осенней погоды и не придумаешь.

Застегнув последнюю пуговицу, я вскинула голову. Откуда-то снаружи послышались голоса и топот ног.

— Đả đảo địa chủ cường hào! — донеслось в полуприкрытое окно. — Смерть проклятым землевладельцам!

Я кинулась к окну, уперлась ладонями в деревянные ставни и распахнула их пошире.

Толпа людей, вооруженных кирпичами, ножами и большими палками, тащили Миня и Конга по двору. Их лица были перекошены злобой. Мои брат и сын в коричневой крестьянской одежде были босы. На их ногах темнели кровь и грязь, на штанах и рубашках зияли дыры, а руки были связаны за спинами. Их тащили за руки и за волосы. А ведь меньше часа назад мы вместе работали в рисовом поле.

— Минь! Брат Конг! — простонала я.

Толпа обернулась ко мне.

— Хватайте ее, эту богатенькую стерву. Будь ты проклята, землевладелица! — закричала какая-то женщина, ткнув в меня пальцем. У нее был высокий и выпуклый рот и зубы, точно у кролика. Я узнала ее: она торговала мясом на нашем деревенском рынке. Поговаривали, что она постоянно обманывает покупателей. Значительно позже я узнала, что Вьетминь нарочно поставил во главу движения, связанного с реформой, bần сố nông — безземельных крестьян, уставших от жизненных тягот.

— Убить треклятых землевладельцев! — скандировала толпа. Многие указывали пальцами на меня.

Я обернулась, взяла Санга на руки, судорожно ища взглядом убежище. Потом забилась в угол, прижимая малыша к груди. Мой мальчик. Я хотела во что бы то ни стало его защитить.

Дверь с грохотом распахнулась. В комнату ворвались двое мужчин и торговка мясом. В глазах у них полыхали восторг и ярость.

— Вот она, сучка! — осклабившись, крикнула женщина. — Хватайте ее и тащите на улицу.

Кто-то схватил меня за волосы и поднял. Я вскрикнула, и тут женщина вырвала у меня Санга. Мужчины заломили мне руки за спину и связали их.

— На улицу, тварь! — крикнул один.

— Глядите, какая она толстая! Напилась крестьянской крови! — заметил второй.

Меня протащили по коридору и гостиной. Потом грубо спустили с пяти ступенек, а я всё звала моих детей. С трудом открыв глаза, я увидела Миня. Он извивался на земле.

— Мама! — крикнул он мне. Позади него с побелевшим от страха лицом лежал Конг.

— Покончим с треклятыми землевладельцами! — вопили люди, окружившие нас. Их лица были искажены гневом.

Весь этот шум пронзили крики моих детишек. В просвет меж мельтешащих ног я увидела Нгок, Дата, Тхуана и Хань в объятиях госпожи Ту.

— Где мой малыш Санг? Куда его дели? — закричала я.

— Убить их всех, треклятых землевладельцев! — яростные вопли толпы заглушили мой голос.

— Прошу, отпустите их. — Конг припал лбом к кирпичу, которым был выложен наш двор. — Я заправляю этим домом. Эта женщина и ее дети ни в чем не виноваты. Прошу… отпустите их.

Я всхлипнула. Так больно было видеть, как дрожит мой брат. Сквозь рваную ткань рубашки и брюк проглядывала окровавленная кожа.

С деревенской дороги донесся стук барабанов. Толпа задвигалась, пропуская вперед детей. Они маршировали в нашу сторону, колотя по красным барабанам, закрепленным на их животах. Гуава, некоторые из них учились у твоего дедушки. Некоторые дружили с твоими дядями и мамой. И наверняка помогли бы нашей семье. Наверняка кто-нибудь из присутствующих помог бы нам.

Толпа шумно возликовала, и детей охватил восторг. Топот их ног по нашему двору сотрясал меня до костей. Глаза у всех хищно блестели. На губах играли довольные улыбки. Барабанщики подошли и выстроились перед нами. Когда дробь затихла, один мальчик поднял ногу и пнул Конга в лицо.

Я вскрикнула.

Какая-то женщина выскочила вперед и вскинула руку с кирпичом.

— Заткнись, мразь, а не то я размозжу твою безмозглую голову!

Я понурилась. А когда снова подняла глаза, из дома вытащили несколько стульев и выставили между барабанщиками и нами. На стулья усадили несколько человек: госпожу Ту, господина Хая и шестерых крестьян, которые работали у нас. Я с мольбой взглянула на господина Хая. Он когда-то спас нас от Злого Духа, может, он и сегодня сотворит чудо?

Появился какой-то мужчина с очень худым лицом. Одет он был как крестьянин, но кожа у него была бледной, как у человека, который бо́льшую часть жизни скрывался от солнца. Он представился как председатель Народного земельного реформенного трибунала. Назвался крестьянином, но весь его вид и манеры говорили об обратном.

Мужчина прочистил горло.

— Сегодня важный день для всех нас! Земельная реформа добралась и до деревни Виньфук. Сотни лет богатые землевладельцы эксплуатировали нас, бедных крестьян. И сегодня мы дадим отпор их произволу! Сегодня мы отвоюем свои права!

Снова послышались барабанный бой и людские крики:

— Покончим с треклятыми землевладельцами!

— Из поколения в поколение эти богатенькие буржуи ngồi mát án bát vàng — сидели в прохладном теньке и ели из золотых мисок, — пока мы, бедняки, гнули спины под солнцем, трудились на них, служили им! — провозгласил чиновник.

Барабанная дробь. Сердитые крики.

— Теперь ваш черед вершить правосудие! председатель повернулся к госпоже Ту, господину Хаю и работникам. — Выдвиньте свои обвинения! Расскажите нам, как они вас эксплуатировали.

И снова барабанная дробь и сердитые крики.

— Меня никто не эксплуатировал! Я была для них членом семьи! — в слезах воскликнула госпожа Ту.

— Вот дура! Да тебе просто промыли мозги! — торговка мясом выскочила вперед. Она-то и вырвала Санга у меня из рук. Где же он теперь? Что она с ним сделала?

— Всё так! — подтвердил господин Тхань, один из старейших наших работников. — Нам хорошо платили. Наших детей отправили в школу!

— И никогда не обижали! — добавил господин Хай.

— Нам повезло работать на эту семью. Куда больше, чем большинству, — добавил еще один работник, господин Ха.

— Заткнитесь! Наивные глупцы! — крикнул какой-то мужчина и выступил вперед. Он вскинул огромную палку и осклабился, обнажив желтые зубы. — Вы что, не понимаете, что сколотили им богатство своим потом и кровью? Они эксплуатировали вас и промыли вам мозги!

— Они отравили ваш разум! — подхватил кто-то.

— В соседних деревнях были выявлены страшные преступления, которые землевладельцы совершили против крестьян. Их эксплуатировали, избивали, даже насиловали, — рявкнул мужчина с палкой. — Подумайте хорошенько. Может, кого-то из вас насиловали, избивали, мучили голодом? — он вскинул палку повыше и ударил ей Миня по голове. Тот повалился на землю.

Я поползла к сыну, но кто-то пнул меня и оттащил назад.

Председатель расхаживал взад-вперед.

— Эти самые землевладельцы рождаются чудовищами. В соседней деревне Виньтиен женщина обвинила собственного отца. Сказала, что он насиловал ее сто пятьдесят девять раз. Сто пятьдесят девять! Свою родную дочь! — Мужчина выдержал паузу и посмотрел на нас. — Этого нелюдя казнили, выстрелив в голову. А дочь получила большую часть его земли в качестве компенсации. — Он взглянул на госпожу Ту и работников и продолжил, цедя каждое слово сквозь зубы: — Ну же, не бойтесь. Эти самые Чаны не на пустом месте разбогатели. Взгляните на их огромный дом, большущий сад, поля, скот. Всем этим они наверняка обязаны чужому поту и крови.

— Я знаю, как усердно они работают, — возразила сквозь слезы госпожа Ту. Сидевший рядом с ней господин Лок, самый старый из работников, обмочился. — Мой муж и сыновья погибли в пожаре, — продолжала тетушка. — Чаны взяли меня под свое крыло. Они спасли мне жизнь. Теперь они мне как родные.

— Уведите ее. Всё без толку, — председатель покачал головой. Госпожу Ту подняли со стула и оттолкнули. Она тут же побежала к детям.

Следом чиновник обратился к семерым мужчинам, сидевшим на стульях.

— Братья, выбор за вами. Можете и дальше тут сидеть, как идиоты, а можете обвинить Чанов и получить часть их богатств. Мы пришли, чтобы вам помочь, как вы не понимаете? Мы пришли, чтобы положить конец несправедливости, из-за которой вы так страдаете.

Тут один из самых юных работников, Тхонг, вскинул голову и обвел взглядом наши лица.

— Они нас эксплуатировали! — заявил он, поморщившись, и вскочил на ноги. — Мы бедные, а они богатые!

Толпа взревела и вскинула кулаки в воздух.

— Нас заставляли работать по многу часов. Нам мало платили — нарочно, чтобы мы так и жили в бедности и продолжали им служить! — выкрикнул Тхонг.

Толпа заулюлюкала.

— Все их богатства принадлежат нам, братья! — Тхонг обернулся к остальным работникам. — и мы вправе вернуть себе плоды наших трудов.

— Это всё неправда! — господин Тхань поднялся с места. — Чаны кормили мою семью во время Великого голода. Они стольким голодающим помогли! — Он обернулся к толпе. — и тебе, и тебе, и тебе! — воскликнул он, указывая то на одного, то на другого. — Я сам видел, как вы брали у Чанов рис! И слышал, как говорили госпоже Чан, что будете ей благодарны до конца своих дней! — он сорвался на крик. — Ну-ка, есть тут кто-нибудь, кого эта семья не попыталась спасти в голодное время?

Толпа затихла. Даже мои дети перестали плакать.

Господин Тхань посмотрел на Тхонга.

— Đừng ăn cháo đái bát. — Съев кашу, не мочись в миску.

— Довольно! — крикнул председатель господину Тханю в лицо. — Тебе мозги промыли покрепче, чем остальным!

— Покончим с треклятыми землевладельцами! — на этот раз крики и барабанная дробь были тише.

— До чего же коварны эти богатенькие землевладельцы! — Чиновник прокашлялся и сплюнул на землю. — Это им с рук не сойдет. Мы устроим им публичный трибунал.

Барабанный бой сделался громче.

— Мы распределим их имущество. Безземельным крестьянам достанется по наделу! — пообещал председатель, и толпа взревела.

— Прошу, забирайте всё что угодно, — вскричал Конг. — Я готов взять всю вину на себя, раз так, но, прошу, отпустите мою сестру и ее сына. Пожалуйста, отпустите. Умоляю. Отпустите!

Еще один мужчина, тоже бледнокожий, шепнул что-то чиновнику, и тот кивнул.

— Этих двоих уведите, — приказал он и кивнул на Конга с Минем. — А с этой мерзавки глаз не спускайте, — добавил он, указав на меня. — Мы за ней еще вернемся. Смотрите, чтобы не удрала.

— Нет! — простонал Конг. — Минь ведь совсем еще ребенок! Он ничего не знает!

— Умоляю, не забирайте моего брата и сына! — подхватила я и упала перед толпой на колени.

Председатель щелкнул пальцами, и несколько мужчин подскочили с Конгу и Миню и подняли их на ноги. Брат обернулся ко мне. По его лицу струились слезы и кровь.

— Сестра, не волнуйся, мы скоро вернемся. Мы ни в чем не виноваты. Береги себя и детишек…

— Мама! — Минь попытался высвободиться.

Я попробовала встать и кинуться следом, но сильные руки схватили меня. В мгновение ока мой сын и брат исчезли за забором.

В воздухе сновали светлячки. Они походили на пламенеющие глаза демонов, захвативших наш мир. Я сощурилась, но в густой темноте ничего не было видно. Попыталась пошевелиться, но веревки, связавшие мои руки и ноги, оказались слишком крепки. Меня душили всхлипы, но слез уже не осталось.

Сколько же часов назад вернулась толпа, перепугав меня своими криками? Никто и внимания не обратил на меня, беспомощную женщину, привязанную к толстому стволу мезуи. Они накинулись на наши стойла и угнали наших коров, буйволов, свиней и кур. Они разграбили дом и вынесли диван, стулья, кровати, шкафчики. Мы с братом зарабатывали на них кровью и потом. Я рассматривала лица мародеров. Все они были мне знакомы — сплошь крестьяне из моей деревни. Из семи наших работников вернулся только Тхонг, который нас оклеветал. В глаза мне он посмотреть не решался.

Сколько часов назад в нашем дворе развели огонь? Толпа, улюлюкая, вынесла наши книжки, изорвала их и бросила в пламя. Мои литературные сокровища они назвали «руинами феодальной системы». Деревенскую пагоду тоже спалили. В небо взвились два дымных столпа. Наше святилище погибло.

Сколько часов назад я в последний раз слышала плач моих ребятишек? Они забились в дом, как зверьки. С ними была госпожа Ту. А вдруг она бросит нас, как все остальные?

Весь день и вечер я оставалась привязанной к дереву. Чтобы мы с детьми не сбежали, к воротам приставили вооруженного стража и еще одного — ко входной двери. Я видела, как они курили, и слышала ругань. Но потом всё стихло. Наверное, они уснули.

Я тихо взывала к душам мамы, папы, мужа и невестки, умоляя их вернуться и спасти Конга с Минем.

— Mẹ ơi, cha ơi, anh Hùng ơi, chị Trinh ơi.

Меня переполняли страх и злость на себя. Не будь я такой наивной, глядишь, мы выгадали бы время и успели сбежать. Не отвлекись я на новый посадочный сезон, может, что и прознала бы о заговоре против нас.

Что-то зашуршало неподалеку. Я навострила уши. Послышался хруст сухой листвы под чьими-то шагами. Сердце тревожно застучало.

— Зьеу Лан! — тихо позвала меня госпожа Ту.

— Тетушка, я здесь!

Моя спасительница направилась ко мне сквозь мрак, и вскоре ухо мне обдало жаром ее дыхания.

— Забирай ребятишек. И беги. Немедленно. — Нежные руки коснулись моих. По щеке скользнул металлический холод. Ножницы высвободили меня из плена веревок.

Госпожа Ту притянула меня к себе. Мы обнялись. Обеих била дрожь.

— Тетушка, я не могу уйти. Минь и брат Конг…

— Зьеу Лан… — горячие слезы тетушки закапали мне на лицо. — Господин Хай передал нам весть. Конга убили. Нужно бежать, немедленно. Скоро и за тобой придут.

— Нет!

Госпожа Ту зажала мне рот рукой. Я покачала головой. Мой брат погиб? Не может такого быть! Еще утром он был рядом, мы с ним болтали и смеялись! Он в жизни никого не обидел! И его никто не вправе был трогать.

— Зьеу Лан, беги, пока они не узнали про Миня. Он сбежал.

Я ахнула. Даже в пучине горя сердце мое на миг возликовало.

Госпожа Ту потянула меня за руку. Мы поползли по упавшей листве, влажной земле, грядкам с овощами, покрытыми росой. Я то и дело цеплялась за низкие ветки, но не останавливалась.

— Мама идет! Мама, это ты? — детский шепот придавал мне сил. Я нащупала приоткрытую дверь, пробралась на кухню и, слепо шаря в темноте, коснулась влажных от слез лиц Нгок, Дата, Тхуана и Хань. Я обняла своих детей, жаждая слиться с ними воедино, чтобы никто уже нас не разлучил.

— А где же малыш Санг?

— Он тут. Он спит, мама, — сообщила Нгок, и я коснулась теплой кожи моего сына.

— Уходите скорее, — велела госпожа Ту.

— Тетушка, но Минь же будет нас искать! — воскликнула я.

— Он убежал, Зьеу Лан, — шепнула мне госпожа Ту. — Оставаться тут — верная гибель. Уходи, умоляю тебя. — Она отвернулась. — Дети, помните, как мы договаривались? Ползите друг за дружкой. Держитесь за ногу того, кто впереди.

— Хорошо, бабуль!

— Стражники на улице. Так что не разговаривайте! — Госпожа Ту коснулась меня. Она привязала Санга к моей груди кусками ткани. — Зьеу Лан, выведи детей через потайную дыру в ограде у задворок. Выберитесь на мой участок земли. И бегите оттуда.

— А ты с нами не пойдешь, тетушка? — к моему горлу подкатил ком.

Она ласково смахнула слезы с моих щек.

— Они сожгут дом, если тут никого не будет. Они уничтожат семейный алтарь. Я должна остаться. И присматривать за могилами твоих родителей.

— Бабуля Ту, бабуля Ту! — дети заплакали.

— Тише, а то нас услышат! — госпожа Ту приложила палец к губам. — Мы совсем скоро увидимся! Будьте сильными и помогайте маме. А когда опасность минует, возвращайтесь к бабуле!

— Как же нам найти Миня, тетушка? — спросила я.

Моя спасительница взяла в ладони мое лицо.

— Небеса осветят ваш путь, чтобы вы отыскали друг друга, Зьеу Лан. Постарайся выдержать это испытание, дитя мое. — Она выпустила меня из рук. — Дат, ты теперь старший. Заботься о братьях и сестрах. Береги мешок с едой.

— Хорошо, бабуль, — всхлипнув, отозвался Дат. Мы тайком пересекли садик, разбитый за домом, и нырнули в прореху в заборе. Мрак был нашим союзником в этом побеге. Он поглотил нас, пока мы бежали рисовыми полями и перебирались через ручьи по пути до следующей деревни.

Нас подгонял ужас.