Песнь гор

ЦЕЛЬ

Тханьхоа — Ханой, 1955–1956

Гуава, в тот день я стояла у густой лиственной изгороди и со спящим Сангом на руках ждала твою маму. Чтобы не вызывать подозрений, я опустилась на корточки у дерева напротив дома и вытянула руку. Я была попрошайкой, выпрашивающей надежду.

Прошло немало времени, прежде чем Нгок наконец появилась, ведя за руку маленькую девочку. Они обе побежали, пригнувшись.

— Старшая сестренка, а мы разве не в доме должны прятаться? — со смехом спросила девчушка.

— Никто этого не говорил, — Нгок покосилась на меня. Ее чисто вымытые волосы гладко струились по спине. Лицо, на котором уже не осталось ни следа от пыли и слез, сияло. В чистых штанах и рубашке она была свежа и прекрасна, как цветок жасмина.

— Скорее, сестренка! Вон за то дерево! — Нгок указала вперед, куда-то за мою спину. Девчушка побежала к дереву, а моя дочь замешкалась и нырнула рукой в кармашек на поясе. В пальцах у нее мелькнуло что-то белое.

— Я получила работу, мама. — Она бросила мне в ладонь два шарика вареного риса. — Иди. За меня не волнуйся. Я разыщу Тхуана при первой же возможности.

— Нгок, ты уверена? — ответа не последовало. Нгок уже убежала от меня, спеша к своей новой сестренке.

Я продолжила путь в Ханой с Сангом на поясе. Теперь, когда я растеряла по пути четырех своих детей, я была точно бабочка, лишившаяся крыльев, словно дерево, сбросившее всю листву и ветви. Ум мой был затуманен чувством вины, но ноги шагали вперед. Я наказывала себя тем, что шла без отдыха днем и ночью. Чтобы хоть как-то поддерживать силы, я ела траву, рисовые ростки, всё, что удавалось украсть с полей. Санг питался моим молоком и жалкими крохами еды, которые я находила. Погода портилась, и я закутала его в кусок ткани, который мне дала госпожа Ту. От знакомого запаха на глаза навернулись слезы. Но я понимала: нельзя себе позволить ни одной слезинки — если я хочу увидеть Миня, Нгок, Дата, Хань и Тхуана, надо спешить.

Мы двигались без остановки, но все же недостаточно быстро. Кратчайший путь в Ханой пролегал вдоль национальной магистрали. Как-то раз, ранним утром, я в очередной раз вышла на нее и попросила меня подвезти. В этот час на дороге было пустынно, машины и повозки, запряженные буйволами, появлялись редко. Мало кто тормозил рядом со мной, когда я махала рукой и окликала водителей и кучеров, да и те немногие отказывались пустить меня к себе. По дороге встречались блокпосты, и везти с собой женщину без документов было рискованно.

Поэтому мне пришлось и дальше идти пешком по грунтовке, проложенной вдоль шоссе. И тут я кое о чем вспомнила. Представляешь? в безумном водовороте мыслей я совсем позабыла, что у меня при себе есть кое-что очень ценное.

Зайдя за куст, я стянула с себя коричневую верхнюю рубашку. А потом, затаив дыхание, сняла шелковую блузку. Та испачкалась и пропиталась потом, но не испортилась. Мой брат подобрал превосходный материал, да и рубаха, надетая сверху, защитила ткань.

Я уткнулась в блузку лицом, и в памяти мгновенно ожило ласковое лицо Конга и его улыбка. Я надеялась, что господин Хай сумел забрать его тело и похоронить. Я представила, как погиб мой брат, и ощутила его боль. Разве можно было помыслить, что нашу семью ждет столько страданий? Впрочем, все, кого я знала, потеряли кого-то из близких. Я гадала, когда же этот круговорот насилия прервется.

Отыскав ручей, я окунула блузку в воду и начала стирать. Изысканная зеленая ткань блестела в лучах солнца, высвечивавшего слово «Phúc» — «Благословения», — вытканное на шелке несчетное множество раз. Я повесила блузку на предплечье и двинулась дальше, придерживая второй рукой Санга. «Cái khó ló cái khôn» — «трудность порождает мудрость». Как знать, может, блузка станет счастливым билетом, что приведет нас в Ханой.

Твой дядя Санг был славным малышом. Он указывал пальчиком то на цветы, то на бабочек, то на машины и повозки, ползущие по магистрали, точно жуки, и что-то лопотал. Вдруг он ткнул на дерево у дороги. А потом, когда мы подошли ближе, указал на пару бамбуковых корзинок, стоящих по соседству. В них небольшими кучками были сложены плоды гуавы, апельсины, немного плодов арековой пальмы и листьев бетеля. Рядом лежали веревки, крепившие корзины к бамбуковому шесту. Хозяйка корзин сидела у дерева, прижавшись к нему спиной, и обмахивалась шляпой.

— Здравствуй, сестра! — я села рядом с ней. Санг выполз у меня из рук и поспешил к корзинкам.

— Не трогай! — я оттащила его в сторонку.

— Пусть угостится, — женщина взяла золотистую гуаву, проверила, спелая ли она, и дала Сангу.

— Ổi, ỏu[35] — залепетал он и захлопал в ладошки. А потом вонзил свои детские зубки в мякоть.

— Вот ведь милашка! — женщина потрепала его за щечку.

— Уж не с рынка ли ты возвращаешься, сестра? — спросила я.

— Всё так… но покупателей сегодня толком и не было. Наоборот — все спешили продать то, что выросло у них в полях и садах.

— Сестра, послушай… А можно тебе кое-что предложить? — Я достала блузку. — Это шелк, который спряли в деревне Ванфук, — я провела тканью по ее щеке.

— Какой мягкий! — женщина улыбнулась. — Я слышала о нем, и мне всегда было любопытно, какой же он на ощупь!

— Это подарок моего брата, и он мне очень дорог, — сказала я, и к горлу подкатил ком. Мне совсем не хотелось расставаться с последним напоминанием о Конге, но я понимала — у меня нет выбора. Я вложила блузку в руки женщине. — Тебе очень пойдет. Примерь-ка!

— Нет, — она оттолкнула мои руки и смерила меня взглядом.

— Сестра… клянусь, я ничего не крала. Брат заплатил за блузку огромную цену.

— Тогда почему ты хочешь ее мне отдать?

— Согласишься ли ты обменять ее на свои корзинки и шест?

Женщина уставилась на меня.

Я выдержала ее взгляд.

— Сестра, мне очень нужна работа. Я хочу заработать себе на хлеб этими корзинами и шестом, — я протянула ей два цента. — Этого и блузки хватит?

Я потянула ее за руку и заставила примерить подарок Конга.

— Đẹp quá![36] — Санг захлопал в ладоши, любуясь женщиной.

Та со смехом покружилась в обновке. Взгляд у нее просиял, и я сразу поняла: сделке быть.

— Ah, vui, vui![37] — довольно лепетал Санг, сидя в передней корзине и покачиваясь в ритме моих шагов. За спиной у меня легонько подпрыгивала вторая корзина, наполовину заполненная апельсинами и гуавами.

— Сиди спокойно, — велела я ему. Сперва я шла медленно, но потом прибавила шагу, а Санг уселся, как Будда, и обеими руками вцепился в веревки. Запрокинул голову и стал со смехом глядеть на стайку птиц, широким клином летящих по ярко-синему небу.

— Санг, ты умница. Сиди спокойно, и мы в два счета доберемся до Ханоя. — Я прибавила шагу, держа курс на магистраль. Теперь, с корзинами и бамбуковым шестом, у меня появилась веская причина путешествовать по дороге — ведь я спешила в ближайший город, на рынок. И можно было надеяться, что никто не станет донимать бедную крестьянку с ребенком, пустившуюся в путь в такой холод.

— Ai тиа ổi đây, cam đây?[38] — протянула я нараспев. Изо рта у меня сочился красный сок. Чтобы хоть немного затемнить свои белые зубы, я жевала листья бетеля. В обмен на блузку и деньги женщина отдала мне всё содержимое своих корзин. Доход от продажи этих гуав и апельсинов должен был составить мой стартовый капитал.

— Ai тиа ổi ‘ây, cam ‘ây, — повторил за мной Санг, радуясь новому способу путешествовать. Звук «đ» пока ему не давался, поэтому речь его звучала потешно.

— А ну, с дороги! — раздались крики сзади. Я обернулась и увидела повозку, запряженную буйволом, а в ней — несколько женщин и мужчину.

— Брат, сестры… вот гуавы из моего сада… сладкие, как мед! — выкрикнула я.

— Ai тиа ổỉ ‘ây, cam ‘ây! — воскликнул Санг и захлопал в ладоши.

— Какой милый мальчонка! — воскликнула женщина, и ее спутники рассмеялись.

Повозка затормозила. Женщины спрыгнули на землю и подошли к нам.

Но я их уже не видела. Мой взгляд задержался на запыхавшихся буйволах. У повозки стоял папа и улыбался мне. Папа!

— Сестра, почем штука? Ты что, оглохла? — женщина дернула меня за рукав.

Я моргнула, и папа исчез.

Меня снова дернули за рукав, и я обернулась.

— Прошу прощения. Два цента за штуку.

— Как дорого! — воскликнула другая женщина.

— Довезти их сюда не так просто, сестра. Они мягкие и сочные.

Женщины покачали головами. Но тут мне на помощь пришел Санг.

— Ai тиа ổi ‘ây, cam ‘ây! — он захлопал в ладоши, а на щеках проступили глубокие ямочки.

Женщины снова рассмеялись.

— Ладно, давай нам три апельсина и две гуавы. Купим, но только из-за этого прелестного малыша. — Женщина расстегнула булавку на кармане и достала оттуда стопку монет.

— Это всё твоя заслуга! — я опустилась на колени и обняла сына, когда повозка отъехала на порядочное расстояние. — За считаные минуты мы заработали аж на две порции лапши!

В тот день мы продали всё, что у нас было. Заработанных денег хватило бы на двадцать мисок лапши, Гуава.

Несколько недель я бродила по городам, стараясь заработать как можно больше. На блокпостах нас постоянно останавливали, но я подкупала стражников деньгами или фруктами и всякий раз убеждала их, что и впрямь иду на рынок в ближайший город. И Санг вносил свою лепту, очаровывая всех. Да, Гуава… сейчас твой дядя стал уважаемым и серьезным юношей, но когда-то он был очаровашкой, моим неунывающим помощником.

За новыми товарами нам приходилось ходить в соседние деревни. К тому времени зубы у меня уже были алыми от бетеля, а кожа — загоревшей. А еще я очень похудела. Теперь моим преследователям непросто было меня узнать. Но опасности по-прежнему окружали меня, точно острые шипы. В окрестностях Ханоя мой акцент, выдававший во мне жительницу центрального региона, слишком сильно отличал меня от остальных.

Я старалась подражать акценту северян и говорить как можно меньше.

На вырученные деньги я купила нам сандалии, побольше теплой одежды и шляпу для Санга. Теперь, когда твой дядя целыми днями просиживал на солнце или под дождем, она была ему нужна. Но почти всегда он сдвигал ее на затылок, чтобы очаровать покупателей. Именно из-за него все охотно покупали наши фрукты. От своей старой шляпы я избавляться не стала. Ее ведь мне нашли дети, и всякий раз, когда я ее надевала, я слышала их голоса, побуждавшие меня идти вперед. По итогам долгих размышлений я укрепилась во мнении, что помочь нам может только учитель Тхинь. Они с папой были так близки, что он даже останавливался дома у моего бывшего учителя, его жены и двух детей, когда приезжал в Ханой.

Надежда освещала мне путь. Иногда, когда я позволяла себе выспаться как следует, я заходила в деревни и просила жителей пустить меня к себе переночевать за плату. В округе орудовало немало воришек, но многие встречали нас с распростертыми объятиями. Мы спали на земляном полу, или, если удача нам улыбалась, на подстилке из соломы. Когда я вспоминаю о тех днях, я даже скучаю по запаху рисовой соломы. То был волшебный аромат, аромат сна.

Я всё шла, шла, шла. И повсюду искала Миня, но тщетно.

К вечеру сил совсем не оставалось. Нередко на меня накатывало отчаяние. Даже сейчас во сне я порой шагаю с бамбуковым шестом на плече и тяжелыми корзинами, а дорога передо мной тянется до самого горизонта. Я просыпаюсь с мокрой от пота спиной.

Однажды, по пути в очередную деревню, на меня накатили рыдания. Вокруг шелестели своими тоненькими зелеными ручками рисовые стебли, напевая самую утешительную из колыбельных. Я подумала о том, что всякий раз, когда люди нас предают, именно природа приходит на помощь.

Желая уподобиться ей, я тоже начала петь, совсем как рисовые стебли. Я пела Сангу и самой себе. Пела вслух и про себя. И твердо решила, что буду петь и дальше. Тогда-то я поняла одну вещь: пока мой голос со мной, я жива.

В декабре 1955-го, через два месяца после побега из нашей деревни, мы с Сангом наконец добрались до Ханоя. Моросил дождь. Всё было окутано таинственным туманом. Я купила нам по теплой зимней куртке и шерстяному шарфу, но меня всё равно колотил озноб.

Закутав голову тканью, которую мне дала госпожа Ту, я ощутила всё тепло ее любви. Оставалось надеяться, что наш побег не доставил ей неприятностей.

День уже клонился к закату, когда мы подошли к мощеной дороге, обсаженной высокими деревьями. Неподалеку стояло несколько домов — с виду заброшенных. Кругом не было ни души. Некого было спросить, как добраться до Серебряной улицы, где жил учитель Тхинь. «Что же делать?» — гадала я.

Я взглянула на темнеющее небо. Прикрыла корзинку, в которой сидел, высунув наружу маленькую головку, Санг, закутанный в теплую одежду.

— Lửa![39] — пролепетал Санг, указывая на перекресток впереди. Там под деревом сидели у большого костра люди. Огонь трещал и ярился на ветру. Мне и самой стоило бы ему уподобиться, чтобы полыхать, несмотря ни на что.

Я прибавила шагу и поприветствовала сидящих у костра. Но когда они ко мне повернулись, застыла как вкопанная. Там были одни мужчины, и никто из них доверия не вызывал. В глазах их читались злость и голод.

Схватившись за веревки, крепившие корзину к шесту, я поспешила прочь.

— Сиди тихо, — велела я Сангу. Чувство было такое, точно я tránh vỏ dưa gặp vỏ dừa — обошла шкурку дыни, чтобы споткнуться о скорлупу кокоса.

— Эй, что это ты нас так быстро бросаешь, сестрица? — крикнул кто-то. Компания расхохоталась. И в этом смехе не было дружелюбия.

Мужчины высыпали на дорогу и перегородили мне путь.

— Я спросил, что это ты нас бросаешь, — прорычал один из них.

На меня уставился человек с пустым взглядом, ввалившимися щеками и жидкими волосами, прилипшими к черепу. От его грязной одежды исходил запах спиртного.

Он сорвал с моей головы шляпу.

— Ну-ка, покажи свое красивое личико. — Следом на дорогу полетела ткань от госпожи Ту.

Я отпрянула и крепче сжала веревки, покосившись на Санга. Надо было во что бы то ни стало защитить моего малыша.

— Прошу… отпустите. Меня ждет муж с друзьями.

— Центральный акцент! Какая прелесть!

Ко мне склонился мужчина с желтыми зубами и вперил в меня взгляд. Глаза у него были налиты кровью.

— Где же твой муженек? Где этот счастливчик, черт его подери?

Я указала вперед. Рука у меня дрожала. Я ничего не могла с этим поделать.

Мужчины запрокинули головы от смеха.

— Братец, да она тебя боится, — усатый мужчина толкнул локтем желтозубого.

— Проучи-ка эту лгунью, — подначивал другой. Остальные заулюлюкали.

Санг заплакал. Кто-то и с него сорвал шляпу. Я взяла сыночка на руки и прижала к груди. Я баюкала его и пыталась успокоить голосом, но малыш до того напугался, что не мог сдержать крика.

— Братья, прошу вас, отпустите нас, — взмолилась я. На глаза навернулись слезы. — Вы моего сынишку пугаете.

— Пускай он заткнется, — рявкнул кто-то.

Я погладила Санга по спине. Попыталась было положить его голову себе на плечо, но он отвернулся. Его испуганные всхлипы стали громче:

Хлоп. Звук удара. Желтозубый дал Сангу пощечину.

— А ну, заткнись, выродок! — прошипел он.

Я закрыла сына руками.

— Это ты выродок, раз детей бьешь! — выкрикнула я.

— О, да ты прямо тигрица! — усмехнулся он. В его руке что-то сверкнуло. Нож. Его лезвие скользнуло мне под шарф и приникло к шее.

— Хватит выделываться, а то не поздоровится, — пригрозил мужчина и зажал мне рот ладонью.

Санг дрожал у меня в руках. Я обняла его крепче. Пока меня обыскивали, я стояла, стиснув зубы. Стоило мне шевельнуться, и моего ребенка могли ранить.

— Черт, а сучка-то богатенькая! — мужчины загоготали.

— В шляпы всё высыпай, недоумок. Это всё не тебе одному, — рявкнул кто-то.

Из моих карманов потащили банкноты и монеты. Деньги, пропитанные трудовым потом и горем, деньги, которые должны были помочь мне воссоединиться с детьми.

— От этих денег зависит вся моя жизнь! — хотела было воскликнуть я, но крик застрял в горле.

— Не двигайся, сучка. — Нож крепче прижался к моему горлу. Меня пронзила резкая боль. — Не двигайся, а то горло тебе перережу.

— Кто-то идет! — шепнул голос. — Торопитесь, идиоты!

Воришки схватили мой бамбуковый шест и корзинки и бросились наутек.

— Грабят! Помогите! Спасите, кто-нибудь! — крикнула я, но злодеи уже растворились в тумане. Даже кусок ткани от госпожи Ту — и тот они прихватили с собой.

Санг дрожал от испуга, но был цел и невредим. Я прижала его к себе и разрыдалась.

Раздался топот чьих-то шагов. К нам подошла группа женщин. С собой каждая несла по паре корзин на бамбуковом шесте.

— Сестра, ты цела?

— Что случилось?

Я ощупала себя.

— Грабители забрали все мои деньги.

— Я так и думала. — Одна из женщин со стуком поставила один конец шеста на дорогу.

— Ханой — опасное местечко, сестрица, — подхватила вторая. — Не ходи одна по темноте.

Я стояла, прижимая Санга к груди, и чувствовала себя деревом без корней. Как можно было так сглупить? Я столько времени потратила на торговлю, а теперь все мои накопления украли. Что же я буду делать в этом огромном городе без цента в кармане?

Кто-то почистил сладкий картофель и протянул его Сангу. Тот перестал плакать и вонзил в него зубы. Бедный мой мальчик опять проголодался.

Вокруг нас уже собралось женщин пятнадцать. Их корзинки были прикрыты тканью, из-под которой сочился сладковатый аромат вареного ямса, картофеля, маниока.

— Я торговала фруктами, — рассказала я женщинам. — Грабители украли мои корзины и шест.

— Какой ужас! Что же ты будешь делать?

— Мне надо попасть в Старый квартал, сестры, на Серебряную улицу.

— Это далеко, а уже темнеет.

Туман вокруг нас сгустился, скрывая дорогу, простиравшуюся впереди. Было холодно, моросящий дождь не прекращался.

— Сестры, мне надо попасть туда прямо сегодня, — настойчиво проговорила я. — Прошу, покажите нам дорогу.

Женщины отошли в сторонку и встали кругом. Вскоре одна из них подошла ко мне.

— Мы решили пойти другой дорогой. Так что проводим вас до Серебряной улицы.

— Вы… уверены?

— Попытаемся там что-нибудь продать. А что, задумка неплохая.

Жизнь чудесна, Гуава. Всякий раз, когда я оступалась, мне встречались добрые люди, которые помогали подняться.

Когда мы добрались до Старого квартала — лабиринта улочек, протянувшихся вдоль старинных, покосившихся домов, — уже совсем стемнело. Я засмотрелась на яркие фонари на железных столбах. В квартале было людно. На тротуарах кипела жизнь. Горожане стряпали, стирали и попивали чай у своих домов, а ветер разносил их тихие шепотки.

— Ну вот мы и пришли. Это Серебряная улица. Удачи. — Одна из женщин вложила мне в руки мешочек. — Это от нас всех. Сладкий картофель.

К горлу подкатил ком. Людская доброта не переставала меня удивлять.

— Спасибо, тетушки, — сказала я.

— Спасибо, тетушки! — повторил Санг и замахал ручками.

Женщины помахали ему в ответ и засмеялись.

Я глубоко вздохнула. Передо мной тянулась Серебряная улица, и на ней — сотни домов. Где же искать учителя Тхиня?

Адреса я не знала. Родители учителя были серебряных дел мастерами, значит, при доме должна располагаться ювелирная лавка. Я встала посреди дороги, огляделась и решила идти туда, где больше света.

— Đẹp quá! Как красиво! — Санг указал пальчиком на ярко подсвеченные двери и окна. По дороге нам то и дело встречались магазинчики. В витринах ювелирных лавок мерцали серебряные и золотые украшения. По улице разгуливало несколько прохожих, съежившихся под толстыми зимними куртками.

Я зашла в лавочку, где за прилавком сидел мужчина и работал над золотым браслетом. Он сдвинул очки на нос и смерил меня взглядом.

— Chào chú[40]. — Я приветливо поклонилась. — Я ищу моего детского учителя. Господина Тхиня. Вы с ним не знакомы? Его семья живет где-то здесь, на Серебряной улице.

— Учитель Тхинь? — ювелир наморщил и без того морщинистый лоб. — Это тот, который сперва жил в Ханое, а потом уехал преподавать в Нгеан?

— Да-да, господин! Я его ученица из Нгеана.

— Он был одноклассником моего старшего брата, — ювелир снял очки. — Вот только… господин Тхинь умер много лет назад.

Из моей груди вырвался мучительный стон. Значит, я уже никогда не увижусь с учителем. Перед отъездом он оставил нам с Конгом половину своих книг. «В вас пылает страсть к знаниям, — сказал он нам. — Смотрите не загасите этот огонь».

Я умоляюще взглянула на ювелира.

— Господин, мне бы очень хотелось поговорить с его родней.

— Его родные тут давно уже больше не живут. Жена и дети уехали на Юг. Они переметнулись к французам. — Он внимательно поглядел на Санга. — Вы просто хотели его навестить или есть какое-то дело?

— Господин, а у него, случайно, не осталось родственников в городе?

— Не знаю, — ювелир понизил голос. — Нам не положено общаться с теми, кто перебрался на Юг. Теперь они наши враги. — Он снова надел очки и вернулся к работе.

Эти вести лишили меня остатков надежды, и ноги у меня подкосились. Какая же я дурочка, что не продумала запасной план! В этот миг в голове зазвучал мамин голос: «còn nước còn tát». — «Пока есть вода, мы будем ее черпать».

— Господин… как вы думаете, те, кто теперь живет в его доме, согласятся со мной поговорить? — спросила я.

— Попытка не пытка. Это недалеко, через четыре дома по этой стороне улицы. Там еще магазинчик напротив дерева bàng.

И вот я снова пустилась в путь. Зимний ветер пробирал до самых костей. Я плотнее укутала шарфом шею Санга. Неважно, какие преграды ждут меня впереди — я должна всё преодолеть, чтобы снова увидеть своих детей.

Вскоре я и впрямь увидела магазинчик, занимавший нижний этаж дома учителя Тхиня. Я замерла на улице, любуясь его ярким блеском.

Сквозь витрины я увидела женщину средних лет на деревянной лестнице.

— Здравствуй, сестра! — дружелюбно воскликнула она. — Заходи! Что ищешь? Колечко, браслет, колье?

Я шагнула вперед, стесняясь своих истоптанных сандалий и мозолистых ступней на безупречно чистом полу. Женщина за прилавком улыбнулась. Золотые украшения висели у нее на ушах и позвякивали на запястьях.

— Госпожа… — я глубоко вздохнула. — Я раньше училась у господина Тхиня…

Улыбка сползла с губ женщины. Она обвела меня внимательным взглядом.

— Господин Тхинь умер много лет назад. Зачем ты его ищешь?

— Вы его родственница, госпожа?

— Не твоего ума дело!

— Простите, я ведь это не из праздного любопытства. Просто… просто этот вопрос я могу обсуждать только с родней моего учителя.

— Тогда выкладывай. Я его племянница. — Женщина взяла тряпку и начала тереть стеклянную витрину, точно хотела отогнать грозящие неудачи.

— Господа, господин Тхинь был моим учителем. Он пять лет преподавал мне и моему брату. Он был лучшим другом моего отца. Он жил в доме моей семьи в деревне Виньфук.

— И что? Что тебе нужно? — женщина сдвинула брови. Потом перевела взгляд на Санга, который жался ко мне, наблюдая за большими настенными часами в виде кота, размахивающего хвостом.

— Умоляю, дайте мне работу, госпожа. Нашему семейному делу пришел конец, и дом мы потеряли. Учитель Тхинь непременно захотел бы нам помочь. Он был нам как родной дядя…

— Дядя? Помочь? — женщина расхохоталась. — Вот еще глупости! Сомневаюсь, что вы и впрямь были знакомы!

— Тяу, что-то стряслось? — спросил мужчина, спускаясь по лестнице.

Кустистые брови и блестящие глаза — совсем как у моего учителя.

— Здравствуйте, господин! — я поклонилась ему. — Я училась у господина Тхиня в Нгеане…

— В наше время верить никому не стоит, милый Тоан, — женщина взмахнула тряпкой. — Кругом одни воры.

— Но у нее и впрямь центральный акцент! — подметил мужчина и шагнул ко мне. — Дядя Тхинь рассказывал мне про Нгеан. Как тебя зовут?

— Зьеу Лан. — У меня перехватило дыхание. — Моего брата звали Чан Минь Конг, а родителей — Чан Ван Лыонг и Ле Тхи Маи. Учитель Тхинь преподавал нам с 1930-го по 1935-й. Он тогда жил в нашем доме. Он мог говорить и писать по-китайски и по-французски. Он научил меня иероглифам Nôm. Его полное имя — Динь Ван Тхинь, он родился в год дракона. И превосходно играл на даннхи.

— Точно, это мой дядя, ученый, мужчина расплылся в улыбке.

Я постаралась припомнить, что еще мне рассказывал учитель, и в памяти пронеслось, что их с братом имена вместе означали «процветание».

— Учитель Тхинь рассказывал, что у него есть младший брат Выонг, который продолжил традицию и стал серебряных дел мастером, чтобы старший смог преподавать.

— Да, речь о моем отце! Так ты и впрямь Зьеу Лан! — мужчина хлопнул в ладоши. — Давно ты в Ханое, сестра?

— Сестра то, сестра сё! — проворчала женщина. — Мы что, теперь всем, кого дядя Тхинь знал, помогать будем?

Мужчина пропустил ее слова мимо ушей. Он придвинул мне стул.

— Зьеу Лан, твой папа часто приезжал к нам на телеге, запряженной буйволом. Кажется, его визиты прекратились в 1942-м. Мой дядя очень печалился из-за этого.

— Да, всё верно, в 1942-м… Папа отправился в Ханой и хотел повидаться с учителем Тхинем, но… произошел несчастный случай, и он погиб. С тех пор на нашу долю выпало немало несчастий. Я потеряла маму, брата и мужа. — Мне было неловко плакать, но слезы хлынули сами собой, согрев щеки. — Умоляю, дайте мне работу. Я могу готовить, убирать, стирать, выполнять любые дела по дому.

Мужчина зажмурился на мгновенье и повернулся к женщине.

— Тяу… Ты же так устала от возни с детьми. Помощь нам не помешает.

— Помощь? Да какая из нее помощница, если у нее к юбке младенец цепляется? Найми ее — и забот не оберешься!

— Госпожа, я найду кого-нибудь, кто будет присматривать за моим сыном, — пообещала я. Где я найду такого человека, я и сама не знала, но должно же было найтись какое-то решение. — Я могу делать по дому всё что угодно. И с детьми управляюсь прекрасно.

— Я не доверяю чужакам, — ответила женщина.

Мужчина покачал головой.

— Зьеу Лан, мои извинения, но сперва я должен всё это обсудить с супругой. Возвращайся завтра утром, и я дам тебе ответ.

— Нечего тут обсуждать, — прошипела женщина. — Ты что, про Земельную реформу не слышал? Вдруг это богатая землевладелица, сбежавшая от правосудия? Поможем ей, и угодим в беду!

— Да тихо ты, — рявкнул мужчина. — Злые люди совсем тебе ум отравили.

Я встала, чтобы уйти, хоть и не знала куда. Темнота за дверью выглядела устрашающе, казалось, в ней прячутся негодяи, которые недавно меня ограбили. В надежде, что племянник учителя Тхиня спросит меня, где я буду ночевать, я снова села на стул. Сняла шарф, укутала сыну голову. Если уж придется ночевать на улице, так пускай он не мерзнет.

— Стой-ка, Зьеу Лан, а что это у тебя с шеей? Она вся в крови! — воскликнул племянник учителя.

Я коснулась собственной шеи. Ограбление так меня потрясло, что я даже не заметила боли, которая теперь вспыхнула под моими пальцами. Я нащупала вязкую жижу. Кровь! И как много. Шарф скрыл мою рану от торговок и госпожи Тяу, теперь же зрелище наверняка было не из приятных.

— Ужас какой, — поморщившись, сказала женщина. — Ты мне не поверил, Тоан, а теперь и сам видишь, что она принесла в наш дом несчастье.

— Тебе надо показаться знахарю, господину Вану. Я тебя провожу, — вызвался мужчина.

— Нет уж! — возразила его супруга. — Госпожа Чинь скоро придет за сережками, а они еще не готовы!

— Господин, ваша супруга права, я сама найду дорогу к господину Вану, — я поклонилась.

— Надо пройти несколько сотен шагов, — мужчина вздохнул и кивнул направо. — Если попросишь наших соседей, они покажут дорогу к храму Ким Нган. Он там смотритель.

Я направилась к двери. Голова у меня шла кругом. Даже если я найду знахаря, согласится ли он помочь мне бесплатно?

Я шла по Серебряной улице мимо домов и лавочек, полных радостных и довольных горожан. Моя душа плакала, тоскуя о детях. Какую страшную ошибку я совершила, отправившись в Ханой, став птицей без гнезда, деревом без корней.

Отыскав храм, я вошла в его старинные деревянные ворота, пересекла широкий двор и увидела мужчину с белыми длинными волосами. Борода у него тоже была белой и доставала до груди. Он неподвижно сидел на веранде, скрестив ноги. Глаза у него были закрыты, спина — выпрямлена, ладони покоились на коленях.

Санг, сидевший у меня на руках, уставился на старика. Спустя долгое время мужчина наконец сделал несколько глубоких вдохов и открыл глаза. Я подошла к нему и низко поклонилась. Он кивнул в знак приветствия. Своим спокойствием он напоминал мудрецов, которые всегда появлялись в наших сказках и благословляли обездоленных. Интуиция подсказала мне, что, должно быть, это и есть господин Ван.

— Господин, мне сказали, что вы знахарь, но у меня совсем нет денег. — Стоило этим словам сорваться с моих губ — и от стыда захотелось съежиться, стать крошечной, как муравьишка.

— Чем я могу тебе помочь, дитя мое?

Я опустилась на колени и показала ему свою шею.

— Какая глубокая рана, — господин Ван поморщился. Он принес ящичек с лекарствами и обработал порез. — Тебя полоснули ножом? Что случилось?

— На меня сегодня напали грабители, дядя.

— Тебе повезло, что этим всё ограничилось, — старик покачал головой. — Молодая женщина должна уметь себя защитить в наши сложные времена.

Заночевали мы на улице. Было холодно, но я этого не замечала. Господин Ван не взял с меня денег за помощь. Я спросила, не знает ли он кого-нибудь, кто сможет посидеть с моим ребенком, и он отвел меня к своей соседке, госпоже Тху. Та была ремесленницей и делала прекрасных бумажных животных. Она согласилась присматривать за Сангом, а я взамен должна была убирать в ее доме и стирать одежду. Разумеется, об этом договоре никому нельзя было рассказывать.

Вскоре после обеда я вернулась в магазин. Днем он казался еще больше и светлее, чем накануне. Племянник учителя Тхиня стоял за прилавком.

— Здравствуйте, господин! — сказала я.

Он поднял взгляд.

— Прошу, зови меня Тоан, — он покосился на вход и понизил голос. — Моя жена разрешила взять тебя в помощницы, но, прошу, постарайся лишний раз не показываться на виду. Выходи только по необходимости. Если кто спросит, притворись моей кузиной, приехавшей в гости на несколько дней. А если начнутся хоть какие-то неприятности…

— Я сразу уйду.

В тот день под пристальным надзором госпожи Тяу я прибиралась в доме, выстирала целые ведра одежды, приготовила ужин, искупала детей, вернувшихся домой из школы. Я старалась выглядеть довольной, но душу мою переполнял мрак. Как же так вышло, что я нянчусь с чужими детьми, а своих бросила?

Я работала по двенадцать часов в день, без выходных, только в воскресенье меня отпускали пораньше. Может, госпожа Тяу и поддалась на уговоры мужа, взяв меня на работу, но ей, кажется, и самой нравилось держать меня при себе как nô lệ — рабыню, которой можно понукать. Мое жалованье было таким скудным, что едва хватало на оплату спального места в доме у ремесленницы и кое-какую еду для нас с Сангом.

Как же я обустрою нам дом и привезу детей в Ханой?

Я пробовала найти работу получше, но на улицах сидело множество безработных, предлагая свои услуги почти задаром. Я очень старалась угодить своим работодателям в надежде, что мне начнут платить больше, но от госпожи Тяу слышались одни жалобы. Я хотела попросить господина Тоана о помощи, но мне не хватило смелости. Вести о гонении на землевладельцев захлестнули Ханой. Каждой деревне, каждому селу и городу выделили квоту, определявшую, сколько богатеньких землевладельцев нужно осудить, избить и казнить. В бедных деревеньках даже крестьян с крошечными наделами земли убивали, а их собственность отнимали.

Я гадала, известна ли господину Тоану правда обо мне. Он ни разу не задал ни одного вопроса. Думаю, ему страшно было услышать правду. И я его не виню.

Дни шли. Я делала всю работу по дому, пела колыбельные детишкам моих работодателей, смеялась с ними, но душа у меня болела. Ночами сон ко мне не шел. Я лежала в темноте, думала о Мине, Нгок, Дате, Тхуане и Хань и молилась об их благополучии, о том, чтобы они выжили. Боясь, что не смогу отыскать своих детей, я составила на листе бумаги карту мест, где мы с ними расстались. Я выучила ее наизусть и рассказывала о ней Сангу каждый вечер, чтобы и он мог найти братьев и сестер, если со мной что-то случится.

При любой возможности я бродила по городу в поисках Миня. Не раз бросалась за прохожими, которые чем-то напоминали его со спины. Но поиски ввергали меня в уныние. Если Миня в Ханое нет, как же мне его найти?

— Спокойно. Твоя судьба изменится. Потерпи, — сказала я себе, вспоминая слова монахини Хиен. Звезда, которая пророчит мне будущее, слегка сместилась, и вскоре я обрету новый путь.

Когда я вернулась в храм Ким Нган, чтобы поблагодарить господина Вана, я узнала, что он бесплатно обучает приемам самообороны.

Гуава, я должна тебе сказать, что ненавижу насилие. Но жизнь научила меня тому, что нужно копить в себе внутреннюю силу и тренировать тело, чтобы защищать не только себя, но и близких.

Так и повелось, что каждое воскресенье я днем шла с Сангом в храм — по дороге мой малыш как раз учился ходить. А во дворе, окутанном ароматом цветущей плюмерии, я превращалась в прилежную ученицу. Санг тем временем весело играл с детьми других обучаемых на веранде или в тени плюмерий.

Занятия по самообороне стали настоящим подарком небес. Господин Ван, победитель множества соревнований по боевым искусствам, разработал свой стиль самообороны под названием «Пни-Ткни-Рубани». Его суть состояла вот в чем: если мужчина напал на тебя с дурными намерениями, надо отскочить назад, заблокировать его удары руками, замахнуться ногой и с силой пнуть его в пах. И пока он сгибается от боли, схватить его за волосы, ткнуть в лицо коленом, а потом со всей силы рубануть по шее ребром ладони.

Гуава, давай я тебе покажу! Да, верно, только пинать надо сильно. Еще сильнее! Распрями ногу. Бей подушкой стопы. Вот, прекрасно. Не смейся! Теперь еще разок! Отлично! И вот я сгибаюсь от боли. Что делать дальше? Да-да, хватай меня за волосы, дерни вниз мою голову и бей по шее. Так! Да, верно, только сильнее. Позже научу тебя, как это правильно делается, хорошо?

Занятия с господином Ваном помогли нам с одногруппниками укрепить мышцы. Мы постоянно колотили руками друг друга и стволы деревьев. Медитировали, чтобы в нужный момент суметь сконцентрироваться и сохранить присутствие духа. Мы учились думать и действовать быстро.

Господин Ван научил нас и тому, что делать в ситуации, когда обидчик вооружен. Показал, как обезоружить нападающего и повалить на землю. Он заставлял нас отрабатывать приемы так старательно, что под конец мы были все в поту, а мышцы у нас страшно ныли. А когда господин Ван убедился, что я уже поднаторела в бою, велел мужчинам из моей группы напасть на меня с настоящими ножами и муляжами пистолетов.

Мама любила говорить, что нет худа без добра. И это чистая правда. Грабители забрали все мои деньги, но рана, которую они оставили на моей шее, привела меня к господину Вану, и именно он помог мне изменить свою судьбу.

Это случилось в конце февраля 1956-го, примерно через три месяца после моего прибытия в Ханой. Я прибирала в доме господина Тоана и госпожи Тяу. Время было обеденное, на улице было тихо. Я вышла в магазинчик, чтобы подмести полы, и увидела грузного мужчину, стоявшего ко мне спиной. Одной рукой он держал госпожу Тяу, а второй прижимал нож ей к шее.

— Всё золото и серебро в мешок, живо! Только пикни, и я ей горло перережу.

Господин Туан, стоявший за прилавком, побледнел, как призрак.

— Всё в мешок, быстро! — Мужчина сильнее прижал нож к шее госпожи Тяу. Она взвизгнула, но он зажал ей рот. — Тебе жить надоело, стерва?

На прилавке лежал коричневый мешок. Господин Тоан начал запихивать в него украшения.

Тихо, словно кошка, я подошла к грабителю сбоку. Мои пальцы, словно сильные когти, вонзились ему в запястье, оторвали руку от шеи госпожи Тяу и вывернули ее. Многочасовые тренировки подарили мне недюжинную силу. Нож упал на пол.

Грабитель повернулся ко мне, а в следующий миг я уже ткнула пальцами ему в глаза. Он взвыл и выпустил госпожу Тяу. Та кинулась к мужу. Грабитель закрыл лицо руками, и тут я с силой пнула его в пах, схватила за волосы и рубанула рукой по шее. Толстяк грузно повалился на пол.

Я заломила грабителю руки, придавила его коленом и крикнула господину Тоану, чтобы тот нашел веревку. Лицо толстяка заливала кровь. Ему еще повезло, что в глаза я его ткнула вполсилы. Понятное дело, ему больно, но зрения он точно не лишился.

Соседи вызвали полицию, и грабителя увели. Господин Тоан с госпожой Тяу были так потрясены, что закрыли магазин на весь этот день. А когда я на следующее утро вернулась на работу, госпожа Тяу велела мне явиться к себе в спальню.

— Закрой дверь, — приказала она. — Где ты научилась так драться?

— У учителя Вана, смотрителя храма, госпожа.

— Понятно, — она посмотрела мне прямо в глаза. — Ты превосходный боец, Зьеу Лан. Как знать, что взбредет в голову такой силачке? Если ты можешь побороть здоровенного громилу, где гарантия, что меня не ждет его участь? Стоит тебе только захотеть, и ты всю душу из меня выбьешь.

Я потрясенно застыла.

— Но… я ведь спасла вас. И ваши богатства.

— Да, но чего ради? Вдруг ты планируешь сама прибрать их к рукам? Мой муж — очень успешный человек. Завидная партия для любой женщины. Особенно для нищенки, которой ничего в этой жизни не светит.

— Госпожа, это неправда. — Я старалась оставаться вежливой, но меня распирала злость.

— Будет тебе, совсем меня за дуру держишь? Я же видела, как он на тебя пялится… и разве можно его винить? Эти твои большие глаза, гладкая кожа, длинные ноги, пышная грудь… Впрочем, и ты с ним заигрываешь.

— Что за глупости!

— Ну конечно. Невинная малышка Зьеу Лан. Она ведь и мухи не обидит. Но я видела, как он на тебя смотрит. Уверена, ты слышала старую поговорку: «Nuôi ong tay áo». Нельзя выращивать пчел в собственном рукаве. Поэтому мне придется с тобой распрощаться, Зьеу Лан.

— Вы меня увольняете?

— Скажем так, я просто забочусь о благополучии своей семьи. Вот твое последнее жалованье. Забирай и больше не возвращайся, иначе худо будет.

Она швырнула на кровать тканевый мешочек. Я наклонилась за ним. Он оказался совсем легким. И что мне делать с этой жалкой горсткой монет?

Господин Тоан обслуживал покупателя внизу, когда я тихо прошла мимо. Прощаться я не стала, чтобы лишний раз не злить госпожу Тяу. Она была настоящей львицей из Хадонга[41], женщиной, объятой беспричинной ревностью.

Я вернулась в свое временное жилье и опустилась на соломенный коврик. Взяла Санга на руки. Что же мне теперь делать, без работы? Когда же я смогу обнять всех своих детей?

Санг заерзал и пополз к мешочку, который я рассеянно бросила на коврик. Раскрыл его, и оттуда высыпалось несколько сверкающих монет.

Я взяла их и ахнула.

Господин Зяп, золотых дел мастер, изумленно уставился на меня, когда я показала ему монеты.

— Где ты их взяла?

— Мне их дали родственники учителя Тхиня. Скажите, они настоящие?

Зяп сощурился. А потом попросил жену приглядеть за лавкой, мне велел ждать на улице и торопливо ушел, прихватив с собой мешочек. Я понятия не имела, куда он собрался, но яростный взгляд дал мне понять, что приставать с расспросами не стоит.

Я села на тротуар. В душе вспыхнул настоящий пожар. Если монетки и впрямь серебряные и золотые, моя жизнь изменится. Но что, если госпожа Тяу решила надо мной подшутить? Я огляделась. Господин Зяп точно сквозь землю провалился. В этот час на улице было много народу, все суетливо сновали кто куда.

Санг коснулся моего лица.

— Мама, мама! — пролепетал он.