Песнь гор

ПРЕДСКАЗАТЕЛЬ

Провинция Нгеан, 1930–1942

Помнишь, Гуава, как мы гуляли по Старому кварталу Ханоя? Мы частенько останавливались у одного дома на Ханг Гай — Шелковой улице. Уж не знаю, кто в нем жил, но мы замирали напротив и всё пытались заглянуть за ворота. Помнишь, как там было красиво? Деревянные двери украшены резными фигурками цветов и птиц, лакированные ставни поблескивают в лучах солнца, керамические драконы парят над изогнутыми кверху уголками крыши. Это был дом в традиционном стиле, разбитый на пять деревянных секций — năm gian, — помнишь его? А перед ним был дворик, мощенный красным кирпичом.

Теперь уже я могу рассказать, почему всякий раз у него задерживалась: он напоминал мне дом моего детства в Нгеане. И стоя напротив него с тобой, я слышала эхо беззаботных бесед моих родителей, брата Конга и тетушки Ту.

Хочешь знать, почему я раньше не упоминала, что у меня есть брат и тетушка? Скоро я тебе о них расскажу, но давай сперва прогуляемся по дому, где прошло мое детство.

Чтобы попасть туда, нам с тобой придется перенестись от Ханоя на триста километров. Мы двинемся по национальной магистрали через провинции Намдинь, Ниньбинь и Тханьхоа. Свернем налево у пагоды Фудинь, пересечем несколько коммун и доберемся до Виньфук, деревни на севере Вьетнама. Название у нее особенное, Гуава, и переводится как «Вечное благословение».

Всякий в этой деревне охотно проводит тебя до ворот дома наших предков — семейства Чан. Вы пойдете по деревенской дороге, минуете пагоду, уголки крыши которой устремлены вверх, точно пальцы изящного танцора, и пруды, где плещутся дети и буйволы. В летние месяцы кругом будет разлит терпкий запах лиловых цветов на деревьях xoan[9], а в воздухе, точно алые лодки, будут парить цветки gạo[10]. А в сезон сбора риса дорога встретит тебя золотистым соломенным ковром.

В самом сердце деревни ты увидишь огромный дом, окруженный фруктовым садом, заглянешь в ворота и поймешь, что он похож на тот, что стоит на Шелковой улице, только еще краше и просторнее. Твои проводники спросят, уж не родственница ли ты семье Чан. И если ты, Гуава, расскажешь им правду, они будут потрясены. Члены этой семьи либо умерли собственной смертью, либо — от чужой руки, либо пропали без вести. Ты узнаешь, что с 1955 года в доме успели пожить семь семей — и ни одного родственника Чанов.

Не смотри на меня так удивленно, любимая внучка. Понимаешь, почему я решила тебе рассказать про нашу семью? Если выживут наши истории, не умрем и мы, пускай и тел наших на земле больше не будет.

В доме семейства Чан я родилась, вышла замуж и родила твою маму Нгок, дядей Дата, Тхуана и Санга и тетю Хан. Ты вряд ли знала об этом, но у меня есть еще один сын, Минь. Это мой первенец, и я люблю его всем сердцем. Но не знаю, жив ли он. Его у меня отняли семнадцать лет назад, и с тех пор я его не видела.

Расскажу, что случилось с ним, позже, а сперва хочу отправиться с тобой в один майский денек 1930 года. Мне тогда было десять лет.

Посреди ночи меня разбудил глухой мерный стук.

— И приспичило же кому-то шуметь в такой час! — пожаловалась я, повернувшись на бок. Госпожа Ту, наша экономка, преспокойно храпела себе рядышком. Ее имя — Ту — переводится как «редкостная красота», но если бы ты с ней встретилась, ты бы наверняка испугалась. От ее рта к левому глазу тянулся глубокий шрам, похожий на зигзаг. Кожа на правой щеке была испещрена морщинами. Родилась госпожа Ту совсем не такой. Много лет назад, еще до того, как я вынырнула из маминой утробы, в деревне Виньфук случился большой пожар. Он спалил дом госпожи Ту дотла, лишил жизней ее мужа и двух сыновей и едва не погубил ее саму. Моя мама забрала госпожу Ту к нам домой и выходила ее. Когда госпожа Ту оправилась, она решила работать у нас и за долгие годы стала почти что членом семьи.

Много лет спустя именно она рискнула жизнью, чтобы спасти меня и твою маму.

В то раннее утро один ее вид успокоил страх, который трепыхался у меня внутри встревоженной птицей. Я была благодарна ей за то, что она согласилась на несколько ночей перебраться ко мне, чтобы я меньше боялась.

— Проснись, тетушка Ту! Что это за шум? — прошептала я, но она меня не услышала.

Стук стал громче. Я зевнула и села. Кое-как нашарила в темноте деревянные башмаки и вышла из спальни. За дверью тянулся длинный коридор, из которого, помимо прочих комнат, можно было попасть в просторное помещение, где мы хранили наш урожай. Я ощупью двинулась вперед, но, несмотря на всю свою осторожность, ударилась головой об даннхи[11] и испуганно вздрогнула, когда обе струны протяжно загудели. Обругав брата, повесившего инструмент так низко (будто мало тех жалобных скрипов, которые у него получаются, когда он пытается играть), я пошла дальше, мимо гостиной, где на столике горела керосиновая лампа, отбрасывая свет на лакированную софу, инкрустированную перламутром. Рядом стояла на четырех крепких ножках деревянная платформа — диван phản, на котором частенько сидел мой папа и беседовал с гостями. От пола до самого потолка тянулись массивные колонны из дорогого дерева lim, а с высоты семейного алтаря мерцала еще одна керосиновая лампа. На стене висели две лакированные панели со стихами, которые были выгравированы изящными иероглифами Nôm — так называлась древняя вьетнамская письменность.

Шум раздавался со стороны двора, и я поспешила туда. А там в лунном свете стоял мой папа и что-то мельчил большим деревянным пестиком в каменной ступе. Его квадратное лицо и мускулистые руки поблескивали от пота. Он толок рис, но почему же не позвал на помощь своих работников?

Неподалеку от него на стуле сидела с бамбуковым подносом в руках мама и перебирала рис. Ее руки, вылавливавшие из зерен шелуху, до того изящно двигались, что, если бы не поднос, можно было бы решить, что она танцует.

А потом я вспомнила о нашей семейной традиции: мои родители с приходом урожайного сезона всегда сами обрабатывали первую партию риса и делали подношение нашим предкам. Сбор они начали еще вчера, а урожай складывали под деревом лонган.

— Мама, папа! — позвала я, спускаясь по пяти ступенькам веранды на мощенный кирпичом двор.

— Мы тебя разбудили, Зьеу Лан? — спросил папа и, взяв полотенце, утер лицо. За спиной у него разносилась по саду песнь ночных насекомых. Со стороны стойл, выстроенных в боковом саду, слышалось глухое мычание коров и водяных буйволов, а вот цыплята помалкивали в своих бамбуковых клетках.

— Котенок, иди спать, — в отличие от папы, мама была суеверной и звала меня по прозвищу, чтобы уберечь от злых духов.

— Так, моя часть готова, — папа стал пересыпать содержимое ступы в бамбуковую корзину, а я поспешила ему на помощь. Аромат риса тут же наполнил мои легкие.

Я отнесла корзину маме, та высыпала белые зерна себе на поднос, внимательно осмотрела их и отправила в керамическую вазу.

— Как тебе учитель Тхинь, Зьеу Лан? — спросил папа, заглушив мерный ритм пестика. Последнее время у него выдалось столько работы, что мы с ним и не общались толком.

— Он замечательный, папа! — Тхинь был ученым, которого родители наняли давать уроки мне и моему брату Конгу. Единственная в нашей округе школа находилась слишком далеко, и принимали в нее только мальчиков. Так что мы с Конгом всегда учились дома у частных преподавателей. Недавно папа специально съездил в Ханой и привез оттуда учителя Тхиня. Тот прибыл к нашим воротам на повозке, запряженной буйволом, которая была целиком набита книгами. И если почти всех девочек в моей деревне учили только готовить, убирать дом, повиноваться и работать на полях, я училась читать и писать под надзором ученого, который бывал в дальних краях — даже во Франции! Чтение книг, которые он мне давал, приносило мне настоящее удовольствие. Учитель Тхинь жил с нами, в западном крыле дома.

— Здорово, что он учит вас с Конгом французскому, — сказал папа.

— Не понимаю, зачем он нужен, — встряла мама, и я была с ней полностью согласна. Ведь французы оккупировали нашу страну! Я сама видела, как чужеземные солдаты избивают крестьян на дорогах. Иногда они даже к нам домой наведывались в поисках оружия. В нашей провинции крестьяне и рабочие протестовали против их присутствия. Мои родители в этих демонстрациях не участвовали. Они боялись насилия и верили, что в итоге французы вернут нам нашу страну безо всякого кровопролития.

Папа прервал работу и понизил голос.

— Ты же знаешь, как я ненавижу этих чужаков. Они ведь уже шестьдесят с лишним лет нас терроризируют, разоряют народ работами и налогами, убивают ни в чем не повинных людей. Но мы сможем прогнать их только тогда, когда начнем понимать.

— Император Бао Дай, поди, ровно этим и занят? Сидит и учит французский, чтобы освободить страну? — парировала мама, придерживая поднос, на который я сыпала рис.

— Поговаривают, будто французы сделали его своей марионеткой. Идеальный план, согласись: править нами руками нашего же императора, — ответил папа и вернулся к работе.

Вскоре мы управились с рисом. Петух захлопал крыльями где-то в боковом саду и пропел свою звонкую песню. К нему присоединились другие, чтобы поскорее разбудить солнце.

Со стороны деревенской пагоды послышался гул барабанов, отбивавших пять часов утра.

Во дворе появилась госпожа Ту и подхватила меня на руки.

— Котенок, ты почему не спишь?

— Я сегодня маленькая крестьянка, тетушка, — ответила я, вдыхая сладковатый аромат арекового ореха и листьев бетеля, струящийся от ее одежды.

Тетушка улыбнулась и посмотрела на мою маму.

— Прости, сестра, я проспала.

— Ничего страшного, сестра. Ты же вчера допоздна трудилась.

Госпожа Ту забрала у мамы вазу, полную белого риса, и поспешила через двор в сторону кухни.

На востоке у самого горизонта забрезжил розоватый свет. На деревьях запели птицы. Первые солнечные лучи коснулись шелухи у меня под ногами. Я взяла метелку и смела их в кучу.

Мама вынесла папе, сидящему на ступенях веранды, поднос и разлила по нефритовым чашечкам дымящийся зеленый чай.

— Доброе утро! — Во двор вышел учитель Тхинь. Его глаза под кустистыми бровями улыбались. — Как же мне нравится просыпаться тут пораньше! Воздух такой свежий! — сказал он и сделал глубокий вдох. До начала занятий было еще далеко, но он уже надел свой тюрбан, длинную черную рубаху и белые штаны.

Папа рассмеялся.

— Прошу, выпейте с нами чаю!

Я уселась между родителями и отпила из папиной чашки. Язык обжег горьковатый привкус, а сладковатый аромат просочился в горло.

— Учитель Тхинь, я тут думала про Ханой… Должно быть, там чудесно, — сказала мама, протягивая учителю чашку. Как и большинство обитателей нашей деревни, она ни разу не бывала в столице.

— Ханой? Да, это удивительный город. И очень древний. Ему почти тысяча лет. — Взгляд учителя Тхиня стал мечтательным. — Моя семья живет в Старом квартале. Там стоят старые домики с покатыми крышами, а между ними вьются узкие улочки — настоящий лабиринт! Но чтобы узнать Старый квартал до конца, нужно сперва запомнить названия тридцати шести главных улиц. На каждой царит своя жизнь. Есть там и Шелковая, и Серебряная, и Оловянная, и Башмачная, и Бамбуковая, и Угольная, и Медная, и Соленая, и Гробовая, и Хлопковая улицы, и даже улица Традиционной медицины…

Я округлила глаза, слушая, как учитель перечисляет по памяти все эти названия.

А он всё продолжал свой рассказ. Оказалось, что его родня живет на Серебряной улице. Его отец — серебряных дел мастер — хотел, чтобы отпрыск продолжил семейное дело.

— Вот только жизнь в большом городе не для меня. Хорошо, что помогать отцу вызвался мой младший брат Выонг, а я могу наслаждаться деревенской жизнью и учить замечательных ребятишек, — он улыбнулся мне.

Я подумала, что родители моего учителя недаром решили назвать сыновей Тхинь и Выонг, ведь вместе эти имена значат «процветание». И пока учитель рассказывал про Ханой и свою семью, я старалась запомнить каждое его слово, еще не догадываясь о том, что двадцать пять лет спустя его рассказ спасет мне жизнь.

— Доброе утро!

Я обернулась. В дверях, позевывая и потягиваясь, будто кот, стоял мой брат, Конг. Высокий, хорошо сложенный, он был на два года старше меня. Он любил играть на улице, кататься на буйволах, ловить кузнечиков, и под солнцем его кожа покрылась золотистым загаром.

— Решил встать пораньше? — спросил учитель Тхинь, отхлебнув чаю.

— Да, учитель. Пойду позанимаюсь, пока голова свежая.

— Có công mài sắt có ngày nên kim, — сказал на это учитель, широко улыбнувшись. Я уже множество раз слышала эту пословицу: «Упорство помогает измельчить на иголки кусок железа». И теперь, когда она снова прозвучала, от былой моей радости и следа не осталось. В учебе Конг был куда старательнее меня, и всё у него получалось гораздо лучше. Он мог запомнить все эти бесчисленные древневьетнамские и китайские иероглифы и французские буквы. Да еще и умел решать примеры без счетной доски!

Тут, будто бы мне на выручку, к воротам подошло девять человек. Все они были одеты в коричневые рубашки и черные брюки и держали в руках серпы. Головы у них покрывали nón lá — остроконечные шляпы из бамбука и пальмовых листьев. Эти люди много лет работали на моих родителей.

— Прошу, выпейте чаю с нами, — сказал папа.

Мы с Конгом побежали домой за чашками.

А потом подвернули штаны и приступили к домашним обязанностям. На ферме, которую мой отец унаследовал от родителей, Конг кормил свиней и кур. Родители научили нас тому, что главная отрада крестьянской жизни — своими руками трудиться среди растений и животных.

Я играла с цыплятами, пока меня не окликнула мама. Она вынесла на веранду поднос еды с семейного алтаря. Следом за ней вышла госпожа Ту — тоже с подносом.

В окружении родни я вкусила сладость нового урожая риса. Мой учитель и девять работников ели, кивая головами в знак восхищения стряпней мамы и госпожи Ту.

После завтрака папа с несколькими помощниками ушел в поля, а мама и остальные стали работать во дворе. Мне она предложила лечь спать, но я села за свой стол и достала книги. В комнате для занятий учитель Тхинь давал урок Конгу. Мой же должен был начаться в полдень, и мне очень хотелось, чтобы учитель сказал, что я умнее своего брата.

В открытое окно нырнул порыв прохладного ветра. Солнце лило золотистые и серебряные лучи на шелестящие листья. За изгородью из цветущего гибискуса, которая отделяла наш дом от деревенской дороги, я увидела старика.

Он шел, сгорбившись и подволакивая одну ногу. В руках у него была трость. Полы рубахи трепетали на ветру, как крылья бабочки. На седых волосах темнела повязка. Я узнала в старике господина Тука, известнейшего предсказателя из нашей деревни.

Как и все мои друзья, я побаивалась и боготворила его. Частенько пробиралась тайком к его дому и смотрела на толпы людей, прибывших из далеких краев, чтобы услышать его предсказания. Некоторые выходили от господина Тука осчастливленными, некоторые — в слезах. И пускай он пользовался большим почетом, никто не знал, откуда же у него пророческий дар. Поговаривали, что, когда господину Туку было семь, он захотел искупаться в деревенском пруду. Там его сцапал зеленый Тхюи Куай — Водяной Дьявол, — утянул на илистое дно и попытался утопить. Никто из друзей не заметил исчезновения мальчика, но тут над прудом взметнулся водяной столб и подкинул юного Тука, отчаянно молотившего ногами и кулаками. На глазах у изумленных ребят он упал обратно в пруд и поплыл себе спокойненько к берегу. А когда вернулся домой, к нему нагрянула толпа — всем хотелось узнать, как же это он одолел Водяного Дьявола. А позже люди начали приходить к нему за предсказаниями.

Что же он тут забыл в такое время? Почему оставил своих клиентов?

Я влезла на подоконник и тихонько спрыгнула в сад. Несколько кузнечиков испуганно подскочили и царапнули меня по лодыжкам своей жесткой кожицей. Пригнувшись пониже, я посмотрела на господина Тука. Тот вошел в наши ворота.

— Chào ông Túc[12], — радостно поприветствовала его мама, тут же поспешившая навстречу гостю.

— Chào bà[13]. Гляжу, у вас тут много работы! Урожайный выдался год?

— Да уж не жалуемся, господин Тук. В этом году рис не погиб от ливней, и то хорошо. — Мама отставила в сторону корзину и помогла предсказателю пересечь шумный двор.

Мне захотелось узнать, зачем же он пришел, поэтому я шмыгнула в гостиную и села на диван за спиной у старика. Мама разлила чай и предложила гостю дымящуюся чашку.

— Спасибо, что заглянули, господин Тук. Наше дело расширяется, и мы уже подумываем о большем амбаре. Планируем построить его в переднем саду, — мама плеснула и себе чаю. — Как думаете, место благоприятное?

Тут передо мной что-то мелькнуло.

— А-а-а! — я пулей метнулась с дивана.

— Что такое? — старик поморщился.

— Огромная такая крыса! — Зверька уже и след простыл, но я всё равно кинулась к маме.

Та рассмеялась.

— У нас столько хлопот со сбором урожая, что мы растревожили их, Котенок. Они скоро вернутся к себе в норы.

Предсказатель неожиданно расправил плечи.

— Госпожа Чан, кто эта девочка? — он смерил меня взглядом.

— Это Зьеу Лан, моя дочь.

Я сложила руки перед собой и учтиво поклонилась.

— Подойди ко мне, дитя. — Предсказатель сдвинул брови. — Кое-что в тебе пробуждает мое… любопытство. Присаживайся, да, вот сюда. Покажи мне ладони. Распрями их и замри.

Я повиновалась. Меня окатил восторг. Вот друзья обзавидуются, когда я расскажу, что господин Тук предложил предсказать мне будущее!

Старик откинулся на спинку деревянного кресла с подлокотниками, украшенными головами драконов. Сощурился, внимательно разглядывая линии и отметины на моих руках. Вдруг его глаза округлились, точно он увидел нечто жуткое.

— Не томите, господин Тук, что вы там увидели? — Мама схватила бумажный веер и принялась обмахивать нас с предсказателем.

— Дайте мне еще минуту. — Господин Тук поднес мои ладони поближе к глазам. Опять всмотрелся в линии, обвел их указательным пальцем. Стало щекотно. Я бы рассмеялась, не будь его вид столь серьезным.

Мама налила еще чаю.

— Так что там? — спросила она, когда господин Тук поднял взгляд.

— Госпожа Чан, мне кажется, вам не стоит этого знать.

— Почему же, господин? — Чайник, который мама держала в руке, так и застыл в воздухе.

— Думаю, так будет лучше.

— Нет, мне очень интересно. — Мама склонилась над столом и встревоженно нахмурилась.

Старик внимательно заглянул мне в глаза. От его пристального взгляда по моей спине побежали мурашки.

— Госпожа Чан, видите ли… вашу дочь ждет непростая жизнь. Она еще немного побудет богатой, но в итоге лишится всего и станет побираться в далеком городе.

Чайник выпал из маминых рук и разбился. Над полом взвился пар.

— Mẹ![14] — я бросилась к ней.

Мама отступила от осколков и прижала меня к груди.

— Господин Тук, вы уверены?

— Так написано на ладонях, госпожа Чан. Мне очень жаль.

Мама вцепилась в мои плечи.

Больше она с предсказателем не встречалась и запретила мне приближаться к его дому. Его предостережение так напугало маму, что она стала втайне водить меня по бесчисленным храмам и пагодам, моля небеса о снисхождении. Глядя, как она сжигает стопки «адских денег»[15], чтобы умилостивить духов, и жертвует незримым демонам жареных поросят, я возненавидела старика.

Через два года, когда мне исполнилось двенадцать, господин Тук умер от старости. Такие пышные похороны наша деревня видела нечасто. Со всей страны стянулись люди, жаждущие проститься с предсказателем. Все говорили о том, до чего точны оказались его слова.

А я всё не понимала, как же может такое быть, что он угадал и мое будущее? Как я стану побирушкой? Наша семья была самой богатой в деревне. Стойла полнились скотом, а поля — рисом и овощами. Папа начал возить наш урожай в Ханой на тележке, запряженной буйволом, а там продавал его задорого в самые лучшие рестораны. Ночами, слыша, как щелкает счетная доска у мамы в руках, я понимала: денег у нас навалом. И хотя приходилось платить немаленькие налоги французам и императору, мои родители трудились не покладая рук.

Впрочем, предсказание старика вскоре стерлось из моей памяти, растворилось, как капля чернил в пруду, и я снова стала беспечной девчонкой. Мы с друзьями носились по полям за кузнечиками и саранчой, находили новые ручьи, рисовые поля и сады, лазали по деревьям, заглядывали в птичьи гнезда в поисках яиц, из которых вот-вот должны были вылупиться птенцы. По выходным мы всей семьей садились на телегу и ехали на ярмарку в лес Намдан, где мы с Конгом всласть бегали по зеленым полянкам. Ох, милая, если зажмуриться и вдохнуть поглубже, то я и теперь чувствую сладость ягоды сим, терпкий вкус желтой горной гуавы, кислинку плодов дикого бамбука.

А иногда папа увозил нас еще дальше, и мы любовались на рисовые поля, раскинувшиеся перед нами, точно шелковые ковры, и испещренные силуэтами аистов, хлопающих крыльями, на реку Лам, сверкающую на солнце, на горы Чыонгшон, похожие на дракона, который вот-вот взмоет в небо. Мое детство, сказать по правде, было таким же, как у всех, и в то же время неповторимым.

Я усердно училась под началом учителя Тхиня, который прожил у нас пять лет и стал папе лучшим другом. Они просиживали долгие вечера на веранде с чаем и сочиняли стихи. Са dao — наша народная поэзия — укоренилась в папиной жизни через колыбельные, которые ему пела его мама. И, как и для многих крестьян, сочинять стихотворения для него было так же естественно, как возделывать землю.

Все мои подруги вышли замуж за мужчин, выбранных их родителями. Когда мне было тринадцать, моей лучшей подружке Хонг пришлось выйти за человека вдвое старше нее. Его жена умерла, и ему понадобилась новая помощница для работ в поле. В те годы почти всех женщин считали рабочей силой, Гуава.

Мама позаботилась о том, чтобы моя жизнь сложилась иначе. Они с папой поощряли во мне независимость и самостоятельность суждений. И даже не стали спорить, когда я отказалась перекрашивать зубы. Ты знаешь, что в те времена женщинам полагалось ходить с черными зубами? Оставлять их белыми считалось недопустимым. Я наслушалась рассказов подруг о том, как больно размягчать зубы лаймовым соком и покрывать их черным лаком, и жуть как этого боялась. Книги учителя Тхиня привили мне совсем другие идеалы красоты.

Обычно семейное дело наследовал старший сын, но мой брат Конг хотел, чтобы и я в нем участвовала. Старейшины в деревне поговаривали, что если бы французы не отменили экзамены для поступления на госслужбу, Конг без труда бы их сдал, стал мандарином императорского суда и прославил бы нашу деревню. Но Конг только посмеивался над этим. Он любил наши поля, к тому же у него завязались отношения с Чинь, дочерью деревенского старосты. Они поженились, когда мне было шестнадцать, и Чинь стала мне старшей сестрой, о которой я всегда мечтала.

В деревне жил сборщик налогов для французов. Его прозвали Злым Духом. У него было мясистое лицо, узкие глаза и блестящая лысина. Один его вид наводил на нас ужас, как и плеть, сделанная из самых прочных стеблей, найденных в джунглях. Злой Дух порол тех, кто не мог уплатить налоги в срок, забирал у них собственность в счет долга, а еще избивал свою жену. Я старалась обходить его стороной и боялась заглянуть ему в глаза. Если б я тогда знала, что нам еще придется сойтись лицом к лицу.

Когда мне было семнадцать, я встретила парня по имени Хунг. Мои родители вот уже много лет знали его семью. Отучившись в Ханое, Хунг вернулся в нашу деревню и стал преподавать в новой школе неподалеку.

До встречи с ним мальчишки мне не нравились. Вернее, нравилось их дразнить, как и брата. Так что несложно представить, какой была реакция Хунга, когда он впервые попал к нам домой. Мы поссорились.

Да-да. Поссорились.

— По-твоему, не надо гнать отсюда французов взашей? — накинулся он на меня. — Пора уже положить конец тем пыткам, которым они подвергают наш народ!

— Они обещали вернуть страну нам, ты что, не слышал? — парировала я. — Надо подождать еще несколько лет, и это случится безо всякого кровопролития!

— Слишком уж ты доверяешь этим чужакам. Они нам только зубы заговаривают своими обещаниями, про которые и сами скоро забудут. — и он стал рассказывать мне, что французы хотят отбросить Вьетнам назад в развитии, сделать его бедным и нецивилизованным. Что они отбирают наши природные ресурсы и увозят к себе. Что пичкают вьетнамцев опиумом, чтобы затуманить наш острый ум. Что свободы нам не видать.

Я слушала его с изумлением. Все мужчины, которых я только знала (не считая родни), ни во что не ставили женское мнение, считали нас недостойными разговоров, всё твердили, что «Đàn bà đái không qua ngọn cỏ» — «женщины даже помочиться выше травы не могут». Но когда Хунг посмотрел мне в глаза и сказал, что он со мной не согласен, я пришла в восторг. Меня очаровали его искренность и красота. Его взгляд лучился восторгом, а уголки губ приподнялись в улыбке, так похожей на полумесяц.

Тогда-то я и влюбилась в твоего дедушку. И поныне каждый день вижу свою любовь, когда смотрю на тебя, Гуава. У тебя его глаза, его нос, его улыбка. Иногда во время наших разговоров мне кажется, что я говорю и с ним.

Мы поженились в тот же год — в год Буйвола, в 1937-м. По просьбе моих родителей Хунг, вопреки традициям, перебрался к нам в дом. Наш старший сын, твой дядя Минь, родился в 1938-м, а через два года на свет появилась твоя мама Нгок, а потом, в 1941-м, дядя Дат.

Оглядываясь назад, могу сказать, что это были самые счастливые годы моей жизни. Тогда мне казалось, что счастье просочилось мне глубоко под кожу и никто уже его у меня не заберет.

Но вот зимой 1942-го моя жизнь резко изменилась.

Я отчетливо помню весь этот день — с самого момента, когда я склонилась к своим детям и лампа в моей руке осветила их лица. Минь, которому тогда было четыре, обнимал Дата, которому только исполнился годик. Оба пинали теплое одеяло во сне.

А в дальнем углу широкой кровати из моего детства Нгок что-то бормотала во сне. Ты помнишь, Гуава, как красива твоя мама теперь, но и не представляешь, какой она была хорошенькой в детстве — молочно-белая кожа, длинные ресницы, губы цвета лепестков розы. Укутанная в шелковое одеяло, она походила на фею, которая вот-вот выберется из своего кокона.

— Дети, я буду очень скучать, — прошептала я. Всего через несколько часов нам с ними предстояла первая разлука: я собиралась в Ханой на долгих двенадцать дней. Так и хотелось сгрести их в охапку, прижать к груди. Но я только получше укрыла моих сыновей и выскользнула из комнаты под мерный гул зимнего дождя, барабанившего по крыше.

Дрожащий свет лампы, которую я держала в руке, привел меня в спальню, которая когда-то давно была кладовкой.

— Зьеу Лан, ты не спишь? — спросил тихий голос проснувшегося мужа. Я задула лампу и улеглась в нашу постель.

— Ты во сколько уезжаешь, em?[16] — спросил Хунг, прильнув лицом к моему. Он закутал меня в теплое одеяло.

— В три часа утра.

— Напрасно ты мне не разрешаешь поехать вместо тебя. Женщинам в такой долгий путь пускаться опасно.

— Да ладно тебе, anh[17] Хунг. — Я с тихим смехом отмела эту идею. — Папа и брат Конг обо мне позаботятся. Да и потом, надо почтить визитом учителя Тхиня.

Я планировала заглянуть к моему детскому учителю, полюбоваться его домом на Серебряной улице. К тому же мне выпал шанс помочь папе. Семейное дело переживало не лучшие времена. Вторая мировая война охватила мир, а в нашу страну вторглись японцы. Они начали править нами руками французов, и на народ обрушился новый шквал налогов и обязанностей.

— И всё же Ханой ведь так далеко, ет, — продолжал Хунг с тревогой. — Я уже тебе рассказывал: один учитель из моей школы слышал истории о том, как японские солдаты разоряют северные деревни и нападают на мирных жителей.

— Да это просто сплетни, anh, тебе разве так не кажется?

— Как знать, а вдруг правда? Эта безумная война дала япошкам слишком уж много власти.

— Не стоит так уж переживать, — я подтянула одеяло повыше, накрывая им руку Хунга. — Я же тебе много раз говорила: папа знает все дороги. — А потом напомнила ему, что все эти зверства, по слухам, творятся на севере, у самой китайской границы, вдали от тех мест, через которые пролегает наш маршрут.

— Обещай, что будешь осторожна, — взмолился Хунг.

И чего он так переживает, подумала я. Японцы объявили по радио, что азиаты не враги другим азиатам и что они прибыли к нам с миром. Пообещали помочь Вьетнаму обрести независимость. Я же своими глазами видела, какие они вежливые, эти японские солдаты. Их отряд проходил через нашу деревню. Сперва их коричневая полевая форма, начищенные до блеска сапоги и свисающие с пояса мечи меня испугали. Но потом солдаты робко постучали к нам ворота и спросили у мамы, нельзя ли им поесть у нас во дворе. Они были совсем еще юные и дружелюбные. Играли с моими детьми, пинали с ними мячи, набитые перьями, — высоко, до самых небес, и смеялись, совсем как вьетнамские мальчишки.

На меня навалился сон, а проснулась я под торопливые шаги, голоса и топот буйволов по нашему двору. Нащупала в темноте вещевой мешок, который заранее положила у выхода из спальни, и тенью выскользнула наружу.

На веранде, при свете трех больших керосинок, мои родители, Конг, его жена Чинь и госпожа Ту складывали на длинную телегу мешки с картошкой. Колеса у телеги были большими, а ее деревянный остов был прикрыт полотнами из пальмовых листьев.

На улице шел дождь. Пара водяных буйволов с длинными, загнутыми кверху рогами пожевывали свежую траву.

Я поспешила к родным, чтобы помочь, стукнулась коленом о бортик тележки и едва не упала.

— Эй, осторожнее! — Конг схватил меня за руки и оттащил в сторону.

— Не ушиблась? — обеспокоенно спросила Чинь с мешком в руках.

— Да ерунда. Наверное, у меня уже «сонное похмелье» — слишком уж много дрыхну, — смущенно ответила я.

— Да ты ведь полночи Дата грудью кормила и не спала, Зьеу Лан! — напомнила госпожа Ту, протягивая мешок моему отцу, который забрался в телегу.

— Пока тебя не будет, Дат как раз отвыкнет от груди, — заметила мама и наклонилась за мешком. — Всё-таки ему уже год и месяц!

От мысли о кормлении Дата по груди разлилась боль. Она тут же начала наполняться молоком.

— Не хочет он пока от нее отвыкать, — выпалила я.

— Догадываюсь, чьи гены тут виноваты, — мой папа хохотнул. — Я и в четыре года к маминой груди прикладывался. Что она только не перепробовала, чтобы меня отвадить. Всё было тщетно. До одного дня…

— Что же в этот день случилось? — спросил Конг.

— Она съела пару тайских перчиков из нашего сада. Зрелых, красных и жгучих, как само пламя. И молоко стало таким острым, что я его выплюнул — и больше уже маму не донимал.

Веранда наполнилась нашим смехом, смешавшимся со свежим ароматом земли, растревоженной дождем.

— Тсс! Соседи решат, что мы с ума сошли, раз смеемся в такой час! — заметила госпожа Ту, силясь спрятать смешок за черными зубами.

— Им, небось, просто завидно, — подала голос Чинь, подметавшая пол большой метлой.

С этим сложно было поспорить.

Заморосил мелкий дождик. После того как все мешки загрузили в телегу, папа с Конгом закрепили на ней еще несколько пальмовых полотен, и она превратилась в уютную повозку. До Ханоя было пять суток пути, и стоило заранее подготовиться к непогоде. А раз мы собрались продавать картофель в лучшие рестораны, он должен быть отменного качества. Много лет назад, когда папа раздобыл новую рассаду из Европы, он, при всей своей прозорливости, и помыслить не мог, что однажды картофель станет нашим источником дохода.

Папа и Конг уложили на мешки доску. Мы с Чинь опустили одно из полотен, ставших чем-то вроде задней двери повозки. Потом телегу выкатили во двор и запрягли в нее буйволов.

Госпожа Ту загрузила нам в дорогу побольше еды и питья. Мама сунула мне в карман увесистый конверт.

— Это учителю Тхиню на лекарства.

Тьму пронзил гул барабанов от деревенского храма. Его отзвуки расплылись вокруг, точно круги по воде. Пришло время трогаться.

Когда я обернулась, чтобы взять свой мешок, оказалось, что меня опередили. Угадай, Гуава, кто держал его в руках? Твой дедушка Хунг.

— Что-то ты рановато поднялся, anh! — со смехом подметила я.

— Хотел тебя проводить, — шепнул он мне на ухо.

Мама помогла папе надеть дождевик, привезенный аж из Ханоя, а потом и nón lá.

— Ну, поехали! — Папа уселся в передней части повозки.

Мама сжала мне руки.

— Осторожнее в дороге, ладно?

— Буду варить Дату крупу! Голодным он не останется, — пообещала госпожа Ту.

— А я буду читать им сказки на ночь, — подхватила Чинь.

Буйволы повезли нас прочь. Высунув голову из повозки, я крикнула сквозь дождь:

— Привезу вам много интересных историй о Ханое!

Вскоре мы уже подпрыгивали на ухабистой деревенской дороге. Под колесами звучно чавкала вязкая грязь.

— Постарайтесь уснуть, дети, — донесся из-за пальмового полотна зычный папин голос.

— Пап, позови, когда устанешь и захочешь смениться, — сказал Конг и повернулся ко мне. — Спи, сестра!

Я улеглась на дно повозки. Пока она подпрыгивала и качалась, я всё думала, каково там, на холоде, папе, и сон всё никак не шел.

Я стала искать дождевик. Приподняв слои пальмовых полотен, я увидела мускулистые спины буйволов, идущих вперед. Проблеск света за головами животных дал понять, что телега выехала на дорогу пошире.

Я разглядела в папиной руке две тонкие веревки, которые тянулись вдоль буйволиных тел и крепились у них на носах. Второй рукой он сжимал фонарь, тоже купленный в Ханое. Любуясь его непоколебимым светом, я села рядом.

— Хочешь, подержу фонарь, папа? — спросила я. Холодный дождь забарабанил по лицу.

— Может, лучше поводья возьмешь?

Удивительно! Прежде я и мечтать не смела о том, чтобы править повозкой, запряженной буйволами. В те времена женщины считались нечистыми, потому что у нас бывают месячные. Однажды я даже видела, как мужчина ударил свою дочь за то, что она перелезла через козлы. Решил, что так она навлечет несчастье и из-за нее повозка перевернется.

— Это несложно, — сказал папа и вложил мне в руки поводья. — Если захочешь, чтобы буйволы остановились, потяни на себя как следует. Если надо повернуть налево, тяни налево. И наоборот. А если сворачивать не нужно, расслабь руки.

Я крепко сжала веревки и натянула их. До чего же приятно оказаться в роли человека, от которого что-то зависит!

— Вот умница! — папа приподнял фонарь, и на дорогу упало полукружье света. — Видишь вон там лужу? Давай свернем поближе к обочине. Молодец! Отлично получается!

Он подался вперед и надел мне на голову свою шляпу.

— Нет, папа, оставь себе!

— Если ты заболеешь, кто о нас позаботится в путешествии, а? — Он потуже затянул шелковую застежку у моего подбородка.

Мы свернули на еще одну ухабистую дорогу, ведущую к тракту. Папа рассказал, что он называется Đường Cái Quan — дорога Кайкуан. Проложили его по приказу наших императоров, а французы потом приспособили для своих колониальных нужд.

Нам не раз приходилось останавливаться на пропускных пунктах и показывать разрешение на проезд. Французы пристально изучали наши документы, осматривали повозку в поисках контрабандного оружия для вьетнамских партизан, которые боролись с ними.

Папа знал, как говорить с этими солдатами, и вскоре я расслабилась. В тот час тракт был почти пустым. Нам попались только телега, запряженная тощей коровой, да группка крестьян с корзинами, полными овощей.

— Главное — никуда не сворачивать, и приедем прямиком в Ханой, — сказал папа.

Вдали послышался крик петуха, возвещавший о наступлении утра. На горизонте затеплился рассвет. Дождь перестал, и в воздухе повис густой туман. Вдоль дороги темнели пышные кусты, их силуэты напоминали гигантских зверей, готовых броситься на путника.

Дорога пошла в гору. За линией деревьев и изумрудными рисовыми полями показалась россыпь домиков, над которыми курился дым. Там матери и сестры готовили для своих семей завтрак.

Я обратила внимание на то, что рядом с трактом нет жилья, а значит, за едой и водой нам придется сворачивать на деревенские дороги, то и дело попадавшиеся на пути.

Ослабив поводья, я предалась мыслям о том, как вернусь домой и буду рассказывать близким про эти прекрасные дали. Буйволы размахивали хвостами, отгоняя мошкару, кружащую над их мясистыми задницами.

— Зьеу Лан… — позвал папа в ту секунду, когда я заметила впереди какое-то движение и испуганно округлила глаза. Деревья расступились, и стало видно несколько домов, полыхавших, словно факелы, и столбы черного дыма, устремившегося в пасмурное небо. Я услышала плач женщин и детей, крики мужчин, приказы на незнакомом языке. С силой натянула поводья. Буйволы остановились и, вытянув шеи, прислушались.

Я повернулась к папе. На его лице отпечатался страх.

— Это японцы. Японские солдаты, — не мигая, прошептал он. Я обернулась на горящую деревню. От нее отделилась группка мужчин. Вскинув ружья, они шли в нашу сторону.

— Назад! Назад! — Папа выхватил поводья у меня из рук и быстро развернул повозку.

— Папа, гляди! — я ткнула пальцем в ту сторону, откуда мы приехали.

На дорогу надвигалась огромная тень. Штыки винтовок поблескивали, точно глаза тигра. Два японских отряда зажали нас с двух сторон, отрезав путь к побегу. Как назло, рядом не оказалось ни одной проселочной дороги, на которую можно было бы свернуть. Я не могла различить лиц солдат, но они быстро приближались, и топот их сапог сотрясал землю.

— Конг! Вставай! — Папа нырнул под пальмовые полотна и затряс моего брата за плечо.

— Что случилось? — тут же подскочил Конг.

— Скорее, уводи сестру. Спрячьтесь у дороги в роще погуще. Что бы ни случилось, не выходите, пока я не позову. — Папа обернулся ко мне. — Идите!

Я спрыгнула с повозки, упала и кубарем покатилась по грязной дороге, раздавив шляпу. Она треснула с таким звуком, точно кто-то разом наступил на сотню тараканов. Конг подхватил меня, потащил к глубокой канаве, которая тянулась вдоль дороги, а потом и в рощицу. В канаве я потеряла сандалии. Иглы терновника вонзались в мои босые ступни. Веточки царапали по голове. Я прикусила губу, стараясь не кричать.

Затаив дыхание, мы наблюдали за происходящим сквозь крошечные просветы меж листьями. Папа развернул буйволов и погнал их на Ханой. Конг перебрался в следующую рощицу, я последовала его примеру. Мы старались не поднимать голов и ориентировались на звук буйволиных копыт.

Но вскоре он смолк. Из нашего убежища я увидела, что первая группа японских солдат преградила папе путь, а вторая надвигалась сзади.

— Стой! Что в телеге? — рявкнул мужчина на вьетнамском языке, но с сильным акцентом. Его легко можно было бы принять за местного, если бы не высокие ботинки и заправленные в них брюки. Один глаз у него опух и почернел — должно быть, после чьего-то удара. При себе у него были и ружье, и меч.

— Картофель, господин. Везу картофель в Ханой, — учтивым и спокойным тоном сообщил папа.

— Тебя что, мать хорошим манерам не учила? — выкрикнул мужчина с подбитым глазом. — Вы, вьетнамцы, кланяться нам должны. Кланяйся, и пониже!

Конг крепче сжал меня в объятиях и прикрыл рот ладонью.

— Тихо! А то нас убьют.

Папа спрыгнул с тележки и низко поклонился японцам.

Я перевела взгляд на вторую группу солдат, которые подоспели к повозке. Они тащили за волосы несколько молодых женщин. Рубашки и штаны у них были порваны, и сквозь эти дыры видны были бледные груди и ноги. По внутренней стороне бедер стекала кровь.

— Показывай, что везешь, — солдат с подбитым глазом щелкнул пальцами.

Папа приподнял полотно, служившее завесой, отодвинул доску. Солдат с подбитым глазом вместе с товарищами осмотрел содержимое повозки.

— Господин, это картофель для моих ханойских покупателей.

— Да к черту твоих покупателей! — Японец вскинул ружье и выстрелил в телегу. Остальные солдаты расхохотались и тоже стали палить по мешкам. Грохот выстрелов оглушил меня. Картошка посыпалась из повозки, прыгая по земле. Рот мой наполнился вкусом крови: я прокусила себе губу.