Песнь гор

МАМИНА ТАЙНА

Ханой, 1975–1976

Сидя рядом с дядей Датом и слушая его историю той ночью, я поняла, до чего же чудовищна война. Если она и не убивала тех, кого касалась, то забирала частичку их души, и снова стать целыми эти люди уже не могли. Раздался всхлип. Из мрака вышла бабуля с блестящим от слез лицом. Она раскрыла объятия и крепко прижала к себе дядю Дата.

— Какой страшный путь тебе пришлось пройти. Сынок, мне так жаль…

— Мне тоже, мама… мне жаль, что я не смог вернуться раньше.

— Это уже неважно. Ты ведь теперь с нами.

Дерево bàng покачнулось, и его ветки зашелестели по нашей крыше. На верхней ветке свили гнездо две коричневые птицы — я как-то видела их, — а теперь услышала, как они зовут друг дружку. Солнце еще не встало, но я видела свет впереди: раз дядя Дат теперь с нами, то наверняка и мама возвратится домой.

— Чаю? — предложила я.

Бабуля набросила куртку.

— Идите спать, оба. — Она потянулась к велосипеду, потом резко обернулась и улыбнулась сыну. — Нгок и Санг будут очень рады с тобой увидеться.

Когда я наливала воду в чайник, дядя Дат вдруг прочистил горло.

— Хыонг, окажи мне одну услугу.

— Конечно, — я кивнула, ожидая, что он попросит принести еще спиртного.

— Надеюсь, Нюнг уже не вернется. А если вдруг придет, скажи ей, что меня нет дома.

— Но почему, дядя?

— Понимаешь… Обстоятельства меняются. И люди тоже.

Я прикусила губу. Нюнг вчера выглядела такой несчастной.

— Прости, дядя, но лгать я не могу. Нюнг добра к бабуле, не то что жена дяди Санга. Она одна из немногих, кто по-прежнему нас навещает, несмотря на бабулину работу.

— Между нами всё кончено, Хыонг.

— Она научила меня ездить на велосипеде…

— Меня это не заботит, и я больше не хочу это обсуждать. Понятно?

Его слова прозвучали так резко, что я отвернулась.

Покончив с завтраком, я собралась кормить повизгивающих свиней, когда в дверь позвонила мама. Когда я впустила ее, щеки у нее были мокрые от слез.

— Хыонг, где твой дядя?

Дядя Дат сидел к нам спиной, неподвижно, точно статуя, застывшая во времени.

— Дат! — воскликнула мама и несмело шагнула к нему.

Дядя замер, а потом его плечи вдруг задрожали. Он вцепился в колеса своего кресла и развернулся. Солнечный свет окутывал его тело, лился на впалую грудь, прикрытую рубашкой, на ввалившиеся щеки под наметившейся бородой. На обрубки ног. На жуткие шрамы.

— Сестрица Нгок! — его губы изогнулись в улыбке.

Мама обняла дядю и глухо зарыдала.

— Ты дома! — она упала на колени и тронула культи. — Мне так жаль…

— Мама говорила, что ты была на фронте. Какое счастье, что ты выжила.

— Братец, лучше бы у меня отняли руки и ноги.

— Почему ты так говоришь, сестра? Что случилось?

Мама не ответила. Она поникла, точно на ее плечи вдруг опустилась ноша тяжелее ее самой.

— Сестра, скажи, неужто ты попала в беду? Рассказывай, — дядя Дат утер ей слезы. — Никаких секретов между нами, помнишь?

Мамин взгляд ясно дал понять — она хочет остаться с братом наедине. У нее есть тайна, в которую она не желает меня посвящать.

Свиньи стали повизгивать громче, настойчивее.

— Ох уж это зверье, — проворчала я. — Пойду покормлю их.

Я торопливо замешала свиньям еду и вылила в корыто. Тем временем мама разливала чай в гостиной. Я вытерла ладони о штаны и шмыгнула к себе в комнату. Дверь оставила слегка приоткрытой и приготовилась подслушивать. Впервые я порадовалась тому, что дом у нас маленький и расстояние между моей комнатой и кухней совсем невелико.

— Мама говорила, ты видел Хоанга, — начала моя мама.

— Мы были в одном тренировочном лагере у горы Ба Ви, сестра. Увы, перед отправкой на Юг нас разделили. Я встретил его несколько недель спустя, когда заболел малярией и отлеживался у дороги.

— Как он? Сколько вы общались?

— Он был в добром здравии и приподнятом настроении. За тот день, что мы с ним провели вместе, я успел насмеяться больше, чем за предыдущие месяцы. Он без конца говорил о тебе. Рассказывал, как однажды порвал на себе рубашку, чтобы только тебя впечатлить…

— Ты знаешь, куда он потом направился? Вы больше не виделись?

Судя по маминым вопросам, она не хотела больше обсуждать счастливые воспоминания, связанные с папой.

Нет, больше я Хоанга не видел, — признался дядя. — Он собирался на Юг, но куда — точно не знаю. Он сказал, что любой ценой постарается выжить, чтобы вернуться к тебе.

— Брат, я его не заслуживаю, — мамины слова были словно ножами, которые оставили во мне кровоточащую рану на годы вперед.

— Сестра, почему ты так говоришь? Что случилось?

— Этого я тебе сказать не могу.

— Почему?

— Потому что мне стыдно за себя. Я сделала кое-что очень плохое. Я отвратительный человек.

Мои ладони взмокли. Выходит, мои подозрения верны. И мама правда убивала людей на фронте. Невинных людей.

— Сестра Нгок, послушай меня. Посмотри на меня. Я тебя не осужу. Доверься мне.

Тишина. Шарканье маминых ног по полу. Она что, собралась уходить? Я коснулась ручки двери, готовая выскочить следом и остановить ее.

— Сестра Нгок, нам всем пришлось бороться с врагом, чтобы выжить. Тебе нечего стыдиться…

— Дело в другом, братец. Всё куда страшнее.

— Расскажи мне. Я столько ужасов видел, что непременно тебя пойму.

Тишина.

— Сестра, если не можешь рассказать мне, откройся маме. Она поможет.

— Нет, братец… Не хочу ее этим обременять. А еще чувствую себя грязной. Я не заслуживаю ее любви. И любви Хыонг не заслуживаю тоже.

Я зажала себе рот ладонью.

— Не знаю, что с тобой произошло, сестра, но то, что ты рискнула жизнью, чтобы найти Хоанга, заслуживает уважения. К тому же ты успела спасти множество жизней.

Тишина.

— Сестра, почему бы тебе не вернуться домой? Ты нужна Хыонг. У нее такой грустный взгляд.

— Мне нечего ей дать. Мое горе только утащит ее на дно. Я пока не готова.

— Когда же ты будешь готова? Сестра, посмотри на меня… Я без тебя не справлюсь. К тому же у меня в комнате целых две кровати. Возвращайся и будь моими ногами. Ради меня, обещаешь?

Несмотря на дядины уговоры, прошло больше недели, прежде чем мама вернулась домой. Бабуля вела себя так, будто никакой ссоры между ними не было, и приготовила праздничный обед. Мама почти ничего не ела и молчала. Не успели мы встать из-за стола, как она уже ушла в спальню.

На следующее утро я встала пораньше — мне очень хотелось позавтракать с мамой, но оказалось, что та уже ушла на фабрику. А когда вернулась домой, ужинала молча. Так же молча помогла дяде Дату помыться. Я смотрела на них, и зависть комом стояла в горле. Может, и мне себя изувечить, чтобы мама наконец ко мне прикоснулась?

— Что с ней творится? — спросила я у дяди на следующий день, когда мама с бабулей ушли на работу. Он сидел за столом и изучал книги из стопки, которую бабуля набрала с нашей полки.

— Не знаю. — Он пролистал одну из книг. — Она пока не хочет говорить об этом. Дай ей время.

— Все только это и твердят — «дай ей время». Сколько же ей его нужно?

— Я не знаю. — Дядя положил книгу и взял другую. — Многие мои друзья тоже не могут говорить о пережитом. Каждый справляется с этим как может.

Я покачала головой. Что же мне еще сделать, чтобы заслужить мамино доверие?

Дядя отодвинул книги.

— Какие же они все скучные. У тебя ничего поинтереснее нет?

— Думаю, мама кого-то убила. Какого-то ребенка. Поэтому и не хочет, чтобы мы узнали правду, — выпалила я.

Дядя уставился на меня.

— Я слышала, как она говорила об этом. Во сне.

— Никогда больше так не говори! Как бы там ни было, а твоя мама не могла умышленно убить невинного человека, я это точно знаю!

Я взяла школьный рюкзак и направилась к двери. С дядей я прощаться не стала. Я ждала от него помощи, а он принялся меня отчитывать.

Прошло несколько дней. Я вслушивалась в то, что мама говорила дяде Дату, но ничего нового не узнала. Она оставалась холодной и отстраненной. Точно была среди нас чужой.

И почему бабуля не попыталась узнать, в чем дело? Когда она была дома, то с головой уходила в дела: стряпала, убиралась, стирала. Будто всё это могло исцелить маму.

Я мечтала о побеге, о том, чтобы распрощаться с нашим удушливым домом, тайнами, мрачной историей. Я знала, где бабуля прячет деньги, и вполне могла стащить немного и купить билет на поезд или автобус и еды в дорогу. Отправилась бы на Юг сама, а по пути искала бы папу. Может, мне удалось бы его найти, а если и нет, đi một ngày đàng học một sàng khôn — каждый день путешествия — это корзина, полная мудрости. А устав от странствий, я бы осталась в Сайгоне у тети Хань. Как знать, может, под ее счастливой звездой я бы освободилась от дурных знамений, не покидавших нашу семью.

Но мысли о побеге растворились без остатка, стоило мне заметить, до чего глубоки морщины на бабулином лице. Казалось, возвращение каждого из ее детей одарило ее морщинами, и ничем больше. Она укрывала меня от бомб, и, наверное, теперь пришел мой через защищать ее от ударной волны, накрывшей нас спустя годы после тех атак.

Я осталась дома и снова попыталась сблизиться с мамой. Но та захлопнула все двери в свой мир и не слышала, как я в них стучу.

Через неделю после маминого возвращения я пошла к ней в комнату, сказать, что ужин готов. Распахнув дверь, я увидела, что она сидит на кровати, склонившись над записной книжкой, и что-то быстро строчит ручкой.

Она подняла взгляд и раскрыла рот. А потом спрятала книжку за спину.

— Надо стучаться!

— Пошли есть, — я развернулась и ушла.

С тех пор всякий раз, когда мама отлучалась из дома, во мне вспыхивал огонь. Я часто сновала мимо ее комнаты, но внутри всегда был дядя Дат. Я старалась ему услужить. И всякий раз, принося ему то стакан воды, то спиртное, то арахис, то очередную книгу, я скользила взглядом по комнате. Мамина сумка лежала на полу. Неподалеку стоял бамбуковый шкафчик, а две его дверцы — точно губы — были плотно сомкнуты.

Я с нетерпением ждала, когда же дядя Дат куда-нибудь отлучится. До призыва в армию он учился на инженера. Но без опыта работы, диплома и ног никто не хотел брать его на работу. Бабуля предлагала его услуги множеству людей, но всё тщетно.

— Давай я приберусь у тебя, а то там слишком пыльно, — сказала я дяде два дня спустя, когда он сидел на кухне и слушал транзистор.

Шмыгнув в комнату, я поспешила к маминой сумке. Она так и не вынула из нее одежду, точно со дня на день собиралась уйти. Записной книжки там не нашлось. Я открыла шкафчик и судорожно ощупала дядины вещи. Заглянула под обе кровати. Ничего.

До чего глупо было надеяться! Записная книжка маленькая, и мама вполне могла унести ее с собой.

Дни шли, а мое отчаяние только крепло.

Как-то днем я вернулась домой и увидела на столе записку от дяди Дата. За ним зашли друзья, и они отправились на похороны своего бывшего учителя. Я кинулась к входной двери. Она была заперта, но внутри задвижки не было. Мама с бабушкой могли вернуться в любой момент и открыть ее ключом. Я придвинула к двери стул, а сверху поставила еще один. Если кто войдет, грохот будет мне сигналом.

Я снова обыскала мамину сумку. В этот раз там нашлась потрепанная записная книжка. Затаив дыхание, я раскрыла ее. Странички были исписаны маминым почерком — не таким аккуратным, каким я его помнила, и клонящимся набок, точно ростки риса после ливня.

Тут перечислялись названия деревьев и трав и давались подробные описания их лечебных свойств. На множество страниц. С ними соседствовали рецепты лечения разных недугов. Многие растения носили причудливые названия, а кое-где даже встречались мамины рисунки, изображавшие их стволы, ветки и листья.

Я добралась до последней страницы, тоже испещренной заметками о лечении травами. Некоторые слова были размыты водой. Записи были сделаны давно, может, еще в джунглях. Но кто же научил маму разбираться в растениях? Я не помнила, чтобы она прежде увлекалась традиционной медициной.

Я закрыла книжку. Накануне мама наверняка писала что-то другое, такое, что хотела от меня утаить. И в другом блокноте, поменьше этого.

Я устала от неизвестности. Может, мама встретилась с папой на фронте и между ними произошло что-то страшное?

Я вжалась животом в пол и заглянула под кровати. Там тонким слоем собралась пыль. Я чихнула и поднялась. Отложила в сторону мамину подушку, приподняла соломенный матрас, пошарила по бамбуковому каркасу кровати. Ничего.

Я задержала взгляд на подушке. Та была какой-то неровной. Я подняла ее и сжала в руках. Пальцы нащупали что-то твердое, и у меня екнуло сердце. И действительно: под мягким хлопком хранился небольшой блокнотик. Он был довольно новым, перехваченным резинкой. Я открыла первую страницу. Мамин почерк. Такой же наклонный, как в другой записной книжке.

16/5/1975

Сынок, простишь ли ты меня когда-нибудь? Я уже столько раз видела тебя во сне. Твое посиневшее личико. Личико, которое теперь погребено под землей. Дитя мое, молю, прости меня… Прости…

Блокнот выпал у меня из рук на кровать. У моей мамы родился сын. Но от кого? Я вскочила и стала расхаживать из угла в угол. Хотелось продолжить читать, но я боялась, что то, что я узнаю, уничтожит мою семью. Мама совсем недавно начала записывать свои мысли — после переезда к тетушке Зюйен.

Я чуть не рассмеялась над собой. Стоило мне отыскать ключ к маминой тайне, стоило только открыть дверь, как уже хотелось запереть ее и выбросить этот самый ключ куда подальше. Порой случаются в жизни такие страшные вещи, что хочется притвориться, будто их вовсе не существует.

Настенные часы пробили пять раз. Мама, бабуля и дядя Дат могли вернуться в любой момент. Я бросила взгляд на обложку дневника. Раз мне уже довелось увидеть промельк маминого горя, стоило узнать все подробности, какими чудовищными они бы ни оказались. Мой мир и так разлетелся на осколки, и незнание уже не могло его спасти.

Я раскрыла вторую страницу.

18/5/1975

Хоанг, любимый мой муж, где же ты? Война кончилась, и многие солдаты возвращаются домой. Почему же от тебя нет вестей?

Дорогой, я прежде так верила, что моя любовь к тебе столь сильна, что поможет пережить бомбежки и обстрелы, и я смогу тебя найти и сказать, что мне очень жаль. Очень. Я заставила тебя уйти на войну из-за трусости. И только когда ты ушел, поняла, что ты — вся моя жизнь. Видел ли ты джунгли, сквозь которые я пробиралась, и реки, которые переплывала? Я отчаянно жаждала вестей о тебе. Любовь моя, положи нашей разлуке конец. Возвращайся домой, пожалуйста. Прошу, прости меня. Умоляю. Вчера во сне ты так строго смотрел на меня. В этом взгляде читалось — ты недостойна быть моей женой. Прости… Прости меня.

21/5/1975

Прошлой ночью меня разбудила Зюйен. Было прохладно, но всё мое тело покрыл пот. В горле что-то жгло. Зюйен сказала, что я кричала. Я кивнула: дескать, мне просто приснился кошмар. А когда она снова уснула, я еще долго сидела, обхватив колени, в непроглядном мраке. Я боялась засыпать. И темноты боялась. Как только спускались мрак и сон, меня снова хватали. Опрокидывали навзничь посреди джунглей и начинали душить. А вторая пара рук вдавливала меня в землю, в камни и корни деревьев. Они хохотали надо мной, и рты у них были алые, как кровь. Боль, горячая, точно угли, пронзала мое тело. Меня разрывало на миллион кусочков. Где теперь эти чудовища? Надеюсь, они гниют в джунглях и долинах, а их души никогда не смогут вернуться домой.

Я перечитала эту заметку. О ком она говорит? Что еще за «они»?

30/5/1975

Не стоило выходить из дома, но Зюйен сказала, что прогулка пойдет мне на пользу, а у реки, на свежем воздухе, мне будет легче. Не успели мы отойти от ее дома, как нам попалась хижина. У нее, в отличие от других домов, крыша была покрыта листьями и ветками, совсем как наши медпункты в джунглях. Я невольно припала к земле. Рядом со мной больше не было ни Зюйен, ни Ханоя, ни мирной Красной реки. Я снова перенеслась в хижину на Чыонгшоне, а под моими пальцами опять застонал молодой солдат с белыми бинтами на голове. Вдали гремел артиллерийский огонь и ручные гранаты. Вбежала медсестра Хоа.

— Сестра, враг надвигается! — вскричала она. Мы стали торопливо выносить солдат через заднюю дверь, в джунгли, где обустроили тайное убежище. Нам помогали те, кто мог ходить. Мы бежали, останавливались, чтобы перевести дыхание, бежали дальше. Взрывы гремели всё ближе и ближе, и приходилось заметать следы. Я вернулась в хижину, где раненые еще лежали на бамбуковых подстилках, служивших им кроватями.

— Готовимся к бою! — крикнула я Хоа, бросилась в угол, схватила свое ружье. Землю сотряс взрыв. Из соседней хижины раздались крики. Я узнала южный диалект.

Мимо нашей распахнутой двери пробежал человек и бросил что-то внутрь. Не помню, как нажала на спуск, — помню только, как приклад ударил мне в плечо. Мужчина остановился. Схватился за грудь, упал на колени, повалился на землю. Ручная граната, которую он кинул, покатилась по земляному полу. Я отскочила. Грянул мощный взрыв. Мой мир заволокло туманом…

Меня окликнул голос Зюйен. Я распахнула глаза и увидела, что стою на берегу Красной реки в окружении мужчин, женщин и детей. Все смотрели на меня и шептались. Мне хотелось исчезнуть, провалиться сквозь землю. В глазах окружающих я была сумасшедшей, одержимой призраками. Одна из женщин посоветовала Зюйен найти шамана и сделать подношение, чтобы изгнать духов мертвых, укравших мою душу.

3/6/1975

Последние дни сижу дома, не смея выйти наружу. Утром мимо окна проходил мужчина. Он потерял обе руки. А ведь какой красавец. Те мужчины, с которыми я продвигалась на юг, тоже были хороши собой. Они шли с надеждой в глазах, песней на устах, со смехом в сердцах. А вот в госпиталях, где я работала, мужчины уже не пели. У одних внутренности лезли наружу из пробитых животов, у других руки и ноги висели на лоскутках, третьим обезобразило половину лица… Ненавидели ли они меня за то, что мне приходилось оперировать их без анестезии? Привязав их к самодельным операционным столам, я резала, резала и резала…. А вдруг можно было бы сохранить им конечности?

А еще были те, кого заживо поджарил напалм, и мои слезы не могли заглушить запах горелой плоти, поднимавшийся от их тел. Может, и их еще можно было спасти?

15/6/1975

Я готовила еду, когда из соседского дома послышались жуткие звуки. Мужчина пинал свою собаку и орал на нее. Ее вой напомнил мне, как я лежала на земле в джунглях со связанными за спиной руками. Как боль пронзала мои кровоточащие ноги.

— Твою мать! — крикнул мужчина и пнул меня в живот. — Ты друга моего убила!

Я свернулась клубком, твердя себе, что плакать нельзя. Иначе враг только порадуется. Я огляделась. Хижина, где мы оборудовали госпиталь, была неподалеку, и над ее крышей поднимался черный дым. Внутри у меня всё сжалось. А что же стало с теми, кто остался внутри?

Второй мужчина схватил меня за волосы.

— Покажи, где ты своих товарищей спрятала! — он дернул за волосы, запрокидывая мою голову, чтобы я видела местность вокруг. — Где они, черт возьми? — проорал он. — Показывай, и мы сохраним тебе жизнь!

Я зажмурилась, не веря посулам врага. Верить им было бы глупо. К счастью, убежище было далеко, по ту сторону хижины. Среди раненых скрывался высокопоставленный офицер, за которым, должно быть, и охотился неприятель. С ним оставался личный охранник, но что он смог бы сделать против стольких врагов — это всё равно что бросать яйцо на камни.

— А ну отвечай, шлюха коммунистическая! — новый удар по ребрам. И по лицу. Я не сдержала стона…

Дети Зюйен бросились ко мне, стали спрашивать, что стряслось. Стряслось ужасное. Может, я и впрямь одержима демонами. Может, они забрали мою душу и теперь я пустая ракушка, не больше.

Я прижала дневник к груди. Каждая клеточка моего тела наполнилась болью за маму. Я попыталась представить, какой ужас она испытала, но едва ли могла в полной мере его вообразить. Какая удача, что мама сумела спастись из цепких лап смерти и вернуться ко мне. Как храбро она поступила, не выдав своих товарищей! Мне не терпелось сказать ей, как же я горжусь тем, что я ее дочь.

Я склонила голову и прислушалась. За дверью тихо. Снова взглянула на часы. Время стремительно истекало. Я взяла дневник обеими руками и стала осторожно перелистывать странички.

17/6/1975

Прошлой ночью в мои сны с рокотом ворвались вражеские самолеты. Взрывы сотрясли джунгли. От дыма щипало глаза. В воздухе разлился запах смерти. Один из столбов, подпиравших наш госпиталь, упал на Зыонг, которой я только вчера зашивала живот. Рядом лежали останки медсестры Сань. Я понимала, что надо поскорее перевести раненых в убежище, но помимо воли выскочила из госпиталя на воздух. Подняла голову и начала что было сил кричать на трусливых врагов, попрятавшихся в своих самолетах высоко-высоко в небе.

Я снова проснулась от собственных криков. Как и каждую ночь. В голове больно пульсировало. Мне бы попить, но я не могла встать. Руки были липкие, как кровь медсестры Сань.

Вот бы разыскать пилота, который сбросил бомбу, убившую ее. Вот бы втереть кровь Сань ему в лицо, чтобы он ощутил вкус ее страданий.

20/6/1975

Зюйен сказала, что у нее на фабрике открылась вакансия и что она поговорила с начальством обо мне. И что я могу пойти к ним работать, если захочу. Особых навыков там не нужно, если ей верить. Я должна буду гладить свежепошитые вещи, складывать их и фасовать по коробкам. Сперва я покачала головой, но Зюйен сказала, что ручной труд пойдет мне на пользу, отвлечет от злых мыслей. «Нельзя же вечно на шее у матери сидеть», — добавила она. Эти слова глубоко отпечатались у меня в памяти. Она права. Я стала бременем для мамы, для Хыонг, для самой Зюйен — для всех.

Я спросила, можно ли взять пару дней на раздумья. Понимаю, что это хорошее предложение. Но я боюсь встречи с людьми. Боюсь их вопросов. Зюйен хотя бы не лезет мне в душу. Я подробно ей рассказала о своем путешествии на Юг, но о том, что мое тело осквернили, умолчала. И о ребенке тоже.

Нельзя ей об этом знать, а то еще Хоангу расскажет, когда он вернется. И тогда он больше не прикоснется ко мне. Кто захочет касаться женщины, которой овладевали другие мужчины?

Сегодня до крови растерла себе кожу. Хотела смыть с нее всю грязь, но уже слишком поздно.

21/6/1975

Меня навестила Хыонг. Она уже выше меня, и такая красивая — никогда бы не подумала, что у меня вырастет такая дочка. Ее кожа сияет юностью, а глаза светятся невинностью. В ней я вижу всё лучшее, что есть у Хоанга и меня. Вижу упорство и любовь к жизни.

Она была такая радостная. Я слушала ее нежный голос, пока она читала мне письмо от своего обожателя. И мне тоже так хочется признаться ей в том, что я ее обожаю, что я бесконечно ее люблю. И как так вышло, что я не могу сказать о любви родной дочери? В нашей семье принято показывать любовь, а не обсуждать. Мама никогда не говорит, что любит меня, но заботится обо мне, готовит для меня. А раз уж я не могу заботиться о Хыонг и кормить ее, стоило бы хотя бы сказать о любви, но у меня не хватает духу.

Как она, должно быть, меня ненавидит… Какой дурой считает. Я и впрямь сглупила, рассказав ей правду о том, что подначивала ее отца уйти на войну. Вот дура, дура, дура!

1/7/1975

Заходила мама. Увидев ее костлявые плечи, я вспомнила строки из старого народного стихотворения: «Моя мать пожилая как зрелый банан, что на пальме висит — коль ее сдует ветер, она упадет, меня сиротою оставив».

Мама еще не старая — ей в этом году исполнится пятьдесят пять, но молодо она не выглядит. Я боюсь, что она в любой момент может сломаться под тем бременем, на которое я ее обрекла. Я ужасная дочь и виновата в том, что злилась на нее. Хотелось бы взять назад те слова, что я тогда выпалила, но они как вода — вытекая из рта, проливаются на пол. А еще они, словно ножи, оставляют незримые раны, что долго еще кровоточат.

Она приходила не обсуждать нашу ссору. А стала меня уговаривать отправиться с ней в город. Мол, она попросила известного знахаря мне помочь. Я села на багажник ее велосипеда и уткнулась лицом ей в рубашку. От нее пахло такой чистотой и свежестью… так свежо было на рисовых полях в деревне, где прошло мое далекое детство. Таким свежим был смех моих братьев и сестры. Я зажмурилась и увидела улыбающиеся лица Тхуана, Дата и Миня. Не могли они погибнуть. Они должны вернуться ко мне.

В Старом квартале я наконец подняла голову. Наш велосипед проезжал мимо крошечных переулков. Когда-то мы с Хоангом их все истоптали. Здесь, под изогнутой крышей храма Бать Ма, он сказал, что хочет на мне жениться. Его поцелуй до сих пор горит на моих губах. Когда же он вернется? Поцелует ли меня еще хоть раз?

Будет ли в моей жизни еще хоть один денечек, когда я смогу не страдать?

На подъезде к улице Традиционной медицины я уловила аромат трав и содрогнулась. Меня снова унесло на горы Чыонгшон, и я увидела госпожу Нино, готовившую в глиняном горшке снадобье из трав, растущих в джунглях. Следом она налила густую жижу в миску и поставила передо мной. Спросила, уверена ли я. Вместо ответа я посмотрела на свой живот. Внутри меня жило крохотное тельце. Моя плоть и кровь, мой ребенок. Слепящие слезы навернулись мне на глаза, когда я глотнула горького варева. Я убивала ребенка. Своего ребенка.

— Хыонг, ты что делаешь?! — Я вздрогнула, подняла глаза и увидела маму. Она вырвала дневник у меня из рук. — Как не стыдно?

— Мама…

Она поднесла дневник к лицу и закричала — так громко, что я отшатнулась:

— Мои мысли — это мое личное!

Пока я думала, что ответить, она схватила свои сандалии и швырнула в меня. Я увернулась, и они с глухим стуком врезались в стену у меня за спиной.

Мамино лицо покраснело, волосы растрепались. Я так давно искала прежнюю маму и, как мне казалось, мельком увидела ее в дневнике, а в итоге столкнулась нос к носу с совсем чужим человеком. Только чужая женщина захотела бы меня ударить. Только чужая женщина забеременела бы от другого мужчины, а потом сделала бы аборт, чтобы скрыть свои грехи.

— Ты детоубийца! — услышала я собственный голос. — Ты предала папу! Вот погоди, я всё ему расскажу!

— Прекрасно! Иди найди его! И расскажи. Давай!

Хлопнув дверью, я побежала сама не зная куда, лишь бы убраться подальше от родной матери. Я не желала больше видеть ее лицо.

Меня душили слезы. Пришлось сбавить шаг. Я добежала до самого моста Лонгбьен, перегнувшегося через Красную реку, точно скелет. Может, мой папа умер. Может, река унесет меня к нему.

Я зажмурилась и увидела бабулю еще маленькой девочкой, услышавшей страшное предсказание. Увидела маму в джунглях, пьющую травяной отвар, чтобы убить ребенка. Мы все — многие поколения семейства Чан — прокляты. И пора положить конец проклятию. Я подалась вперед.

Воды реки струились передо мной. Я всматривалась в ее быстрое течение. Мы с Тхюи не раз приходили сюда, свешивали ноги в реку, смеялись — этот смех до сих пор звенел у меня в ушах. Теперь же друзей у меня не осталось. Как не осталось и семьи, которой я была бы небезразлична.

— Хыонг! — кто-то схватил меня за руку и оттащил назад. — Мне так жаль…

Я оттолкнула маму и быстро зашагала вперед. Никакие слова уже не могли искупить того, что она сделала.

Она обогнала меня и перегородила мне дорогу.

— Ты нашла корень моих бед, но это лишь часть правды. Пожалуйста… дай мне всё объяснить.

Мы зашли в чайную и сели за столик в углу. Мама заказала мне стакан соевого молока, но я даже к нему не притронулась.

— Обещай, что ответишь на все мои вопросы, — сказала я.

Мама кивнула и огляделась, хотя в чайной не было ни души: хозяйка вышла на улицу и завела беседу с соседками.

— Кто отец ребенка?

Мама стиснула свою чашку чая. Костяшки ее пальцев побелели.

— Сама… сама не знаю.

— То есть как это — не знаешь? — К горлу подкатила тошнота. Мама опустила голову. Губы у нее были плотно сжаты, точно створки раковины какого-нибудь моллюска. — Говорила, что всё мне расскажешь, а теперь не можешь. А всё потому, что ты предала па…

— Прошу тебя… — мама вскинула руки. — Правда только сильнее тебя ранит.

— Ранит? Что может быть хуже, чем знать, что у тебя был ребенок от другого мужчины?

Мама поморщилась. Потом открыла рот, но вместо слов с губ сорвался исступленный смех.

— А если отцом ребенка оказался враг, что ты скажешь?

Я уставилась на нее. Не может же быть, чтобы она сошла с ума.

— Ты права, — мама кивнула. — Я и впрямь предала твоего отца, потому что мне не хватило сил дать им отпор.

— О чем ты? Кому это — им?

Мама схватила меня за ворот рубашки и притянула к себе.

— Враги… толпа мужчин… поймали меня… и делали со мной страшные вещи. Один из них… и есть отец ребенка.

Я покачала головой, отказываясь поверить ее словам.

Мама отпустила меня и закрыла лицо руками.

— Если тебе так уж важно, это были вьетнамцы. Они говорили на южном диалекте.

Я зажмурилась. Страшно хотелось, чтобы всё кругом потонуло во мраке, уменьшилось и исчезло. Забрав меня с собой.

И по сей день я жалею, что нельзя вернуться в тот миг, когда мама застала меня со своим дневником. Надо было самой догадаться из прочитанного, почему она сделала аборт. С другой стороны, я тогда была пятнадцатилетней девчонкой, которая еще даже не целовалась ни разу и толком не понимала, откуда берутся дети.

— Хыонг, мне жаль, что тебе пришлось узнать об этом вот так, — прошептала мама.

— Это мне жаль, мама. Как я могла… сомневаться в тебе… — я стиснула ее руку. — Мам, в дневнике ты писала, что любишь меня. И я тоже тебя люблю. Ты мне нужна.

— О, моя дорогая. Ты для меня всё.

Мы обнялись, забрызгав друг дружку слезами.

— Мама, мне нужно во всём разобраться. Я так хочу, чтобы тебе стало легче, чтобы мы снова сделались одной семьей. Сколько тебя держали в плену? Как ты сбежала?

— Эти изверги… Мучили меня дня два. Я думала, они меня убьют, но один из их сослуживцев пожалел меня и помог сбежать.

— Их сослуживец?

— Да… солдат из Южного Вьетнама. Ночью он меня развязал и отвел в джунгли. Сказал, что видел мой дневник и твою фотографию, спрятанную меж страниц. У него самого дочка твоего возраста.

— А что было потом, когда тебя отпустили?

— Я бродила по джунглям сама не своя. Подумывала даже покончить с жизнью, но ваши с бабулей голоса мне помешали. Потом я упала в обморок — уж не помню где, а пришла в себя в пещере, окруженная местными жителями, которые покинули свою деревню из-за бомбежек. Среди них была знахарка, которая хорошо разбиралась в традиционной медицине. Она лечила мои раны лекарственными растениями. За тот месяц, что я провела рядом с ней, она многое мне рассказала о целебных свойствах того, что растет в джунглях. Когда телесные недуги прошли, я ушла из пещеры и примкнула к другому медотряду.

— А когда… ты узнала о беременности?

— Через несколько недель после того, как поступила на работу в новый госпиталь… Когда у меня перестали идти месячные, я сперва не обратила внимания. А потом заметила, что тело стало меняться…

Я взволнованно крутила в руках стакан.

— Когда в беременности уже не осталось сомнений, мне пришлось разыскать ту самую знахарку. Я не могла допустить рождения ребенка. Не могла воспитывать дитя врага. Не хотела, чтобы ты, твой папа и бабуля узнали об этом.

Я опустила голову. Перед глазами встало посиневшее детское личико, а от тихих криков, зазвеневших в ушах, защемило в груди. Что бы я почувствовала, взяв его на руки?

Мама натужно сглотнула.

— Решение прервать беременность… было одним из самых сложных в моей жизни. Выйдя из той пещеры, я хотела продолжить свою миссию, разыскать твоего отца, Хыонг… Но сил уже не осталось. Я поняла, до чего глупо было с моей стороны верить, что я смогу бросить вызов самой войне и найти его. И весь долгий путь домой, в Ханой, я боялась не бомб — а того, что он узнает, что мое тело осквернили и что я погубила невинную душу…

Я обняла маму за плечи, не в силах подобрать для нее слов утешения.

— Иногда мне кажется, что твой папа не возвращается, потому что знает правду, — со вздохом призналась она.

Дома мы застали у нас в гостиной толпу. Бабуля плакала навзрыд. Вернувшись с работы, она обнаружила, что входная дверь распахнута, а по полу раскиданы стулья.

Увидев нас с мамой, она рассмеялась сквозь слезы. И обняла меня — так крепко, что у меня даже дыхание перехватило.

А на следующий вечер я отправила бабулю с мамой прогуляться. Вернулись они с красными, опухшими глазами. Бабуля взяла большую масляную лампу, которую только-только купила, налила в нее масла, зажгла и поставила на стул рядом с маминой кроватью. В ту ночь и на протяжении многих лет мама спала только с горящей лампой в комнате.

Ее одиночеству пришел конец. Она стала разговаривать и с дядей Датом. Я слышала их приглушенные голоса всякий раз, когда вечерами проходила мимо их комнаты.

Я часто ловила себя на мыслях о мамином ребенке. Смогла бы я любить его так, как сестра любит брата, или возненавидела бы, ведь в нем течет кровь человека, который пытался погубить мамину душу?

Маму по-прежнему донимали кошмары, но она уже не держалась от нас особняком. Вернувшись домой с фабрики, она принималась стряпать. Меня расспрашивала о школе, а бабулю — о жизни в Старом квартале. Дядю возила на прогулки, помогала ему делать упражнения. Однажды она принесла домой несколько свертков с засушенными травами. И пока варила снадобье из измельченных корней, стеблей, цветков и зерен, по ее щекам струились слезы. Но мне она сказала, что пришел черед одолеть демонов — лекарство предназначалось дяде Дату, который рассказал, что его немощь зримыми увечьями не ограничивается — он больше не в силах осчастливить женщину. Мама надеялась, что лекарство ему поможет; этот рецепт, помимо многих других, она узнала от знахарки и записала в свой блокнот.

Через две недели после того, как мама открыла мне душу, мы уже мыли голову в тени дерева bàng и делали уроки в свете масляной лампы. Мама научила меня разным способам решать математические задачки, и я пришла в восторг от ее смекалки.

Нюнг крошечными шажками возвращалась в дядину жизнь. Она время от времени навещала нас, принося с собой то кассету с песнями, которые дядя Дат потом слушал целыми днями, то книгу, которую он читал ночь напролет. Мама рассказала мне, что дядя Дат вовсе не разлюбил Нюнг, просто считал, что ей будет лучше с другим мужчиной.

Единственным, кто нас так и не навестил, был дядя Санг, так что однажды, когда мама сказала, что ей надо с ним встретиться, я вызвалась составить ей компанию. Дядя домой к нам не захаживал, но вместе с женой ел бабулину стряпню. Дважды в неделю она готовила им разные блюда, а мне приходилось их доставлять.

Когда мы втащили наш велосипед по лестнице и добрались до дядиной квартиры, было уже темно. Он высунулся в дверной проем.

— Сестра Нгок… Хыонг… — он бросил взгляд на мои пустые руки. По его исхудалому лицу пробежала тень разочарования.

— Как дела, братец? — мама завезла велосипед в квартиру.

Дядя прикрыл за нами дверь.

— Всё хорошо, сестрица.

— А я уж думала, ты заболел чем-то страшным! Настолько страшным, что даже не смог заглянуть к нам и навестить своего брата Дата.

— Тсс. Не шуми так, ладно? Хоа уже спит, — дядя Санг схватил маму за руку и затащил поглубже в темную квартирку. — Присядь, сестра. И ты тоже, Хыонг, — он кивнул на коврик из тростника, лежащий на полу.

— Ни к чему нам садиться, — ледяным тоном отчеканила мама. — Почему ты так ни разу и не пришел навестить Дата?

— Всё не так просто, — дядя нахмурился. — Я возглавляю кампанию, которая борется с капиталистами, буржуазией и торговцами. А мама… она же con buôn, ты сама знаешь.

— Вот, значит, как вы оба к ней относитесь? Презираете для вида, а сами ею пользуетесь?

— Нет. Нет. Ты ошибаешься.

— В чем же это я ошибаюсь?

— Тише, — дядя Санг сдвинул брови. — Я благодарен маме, но вынужден подчиняться уставу партии. Мы должны заново отстроить нашу страну силами рабочих и крестьян! И не иметь никаких связей с капиталистами, буржуями и торгашами.

— Капиталистами, буржуями и торгашами? Санг, мама зарабатывает каждый цент тяжким трудом, как и рабочие. Какой из нее буржуй?

— Я вынужден подчиняться уставу партии. «Никаких связей с капиталистами, буржуями и торгашами», повторил дядя.

— Получается, теперь партия — твой бог, да?

— Сестра, мы с таким трудом восстановили мир в стране. Мы жертвовали жизнями, чтобы изгнать капиталистов, эксплуатирующий класс…

— Эксплуатирующий класс? Да тебе там вконец мозги промыли, Санг. Ты же помнишь, что с нами случилось во время Земельной реформы. Нашу семью оклеветали. Заклеймили эксплуататорами. Убили…

— Замолчи! — шикнул на маму дядя Санг. — Я не имею никакого отношения к землевладельцам.

— Ну да. Ты подделал свои документы. Вымарал свои семейные корни, чтобы только стать членом партии. Печально. Только не забывай, как погиб наш отец.

— Хватит уже чушь пороть. Вон из моего дома.

— Санг, я не спорить с тобой пришла. Пожалуйста, приди к нам и проведай своего брата Дата.

— Говорю же — не могу. Пусть он сам меня навестит.

— Ему ноги ампутировали, Санг! Он теперь не может ходить!

— Ну у него же есть инвалидная коляска, так что…

Тут вдруг послышался громкий и хлесткий звук. Мама дала дяде Сангу пощечину.

— Продать семью задешево ради идеологии! Да что ты за брат такой! — крикнула она.

Дядя прижал ладонь к щеке. Его лицо исказилось гримасой презрения.

— Совсем уже рехнулась, — крикнул он в ответ. — Выметайся отсюда, а не то тебя арестуют.

— Пускай. Давай, упеки меня за решетку, — мама ударила себя кулаком в грудь.

— Мам, пойдем! — я схватила ее за руку.

Она посмотрела на меня блестящими от слез глазами.

— Одну минутку, Хыонг. — Она перевела взгляд на моего дядю. — Я знаю, Санг, ты достиг больших высот, но только смотри не зазнайся. Ты ведь по-прежнему мой младший брат. Я теперь старшая в семье, ведь Миня больше нет. И наставлять тебя на правильный путь — моя обязанность.

— Не нужны мне ничьи наставления. Убирайся!

Мама кашлянула и сплюнула на пол.

— Отныне ты мне не родня. Надеюсь, твои дети, в отличие от тебя, будут чтить свои корни.

Мы ушли.

Я гордилась тем, что мама вступилась за бабулю, но вместе с тем тосковала по младшему из моих дядей, рядом с которым прошло мое детство, — по человеку, который смеялся, нарезая бамбук и мастеря разноцветные фонарики, оживавшие в лунном свете на Празднике середины осени.

Я взбежала по лестнице, ведущей в мой класс. В желудке было пусто — позавтракать я не успела. Кругом царила тишина.

На третьем этаже я свернула в длинный коридор.

В комнатах, которые я проходила, уже начались занятия. Некоторые мальчишки косились на меня в распахнутые окна. Я вся съежилась, стесняясь скрипа сандалий по полу.

В моем же классе стояли шум и гам. Учителя не было. Прекрасно! Я поспешила к своему месту.

— Что случилось? Почему ты опоздала? — подскочила ко мне Чан.

— Проспала, — с улыбкой ответила я. Чан была одной из тех девочек, что проявляли ко мне дружелюбие. Интересно, думала я, заглянет ли она как-нибудь ко мне в гости?

— Осторожно! — за спиной у меня послышались голоса, а потом оглушительный смех. И оглядываться было не нужно, чтобы догадаться, что мальчишки затеяли очередной глупый розыгрыш.

Чан достала что-то у меня из волос. Бумажный самолетик с моим именем на крыльях!

— Это от Нама. Ты ему очень нравишься.

— А он мне нет, — я открыла рюкзак и достала тетрадку.

— Учитель Динь идет! — крикнул кто-то. Ребята, расталкивая друг дружку, поспешили за парты. На пороге появился наш учитель истории, но не один. С ним пришел высокий парнишка, по-крестьянски смуглый, в отличие от моих одноклассников.

Мы все разом встали, приветствуя учителя. Тот с улыбкой кивнул в знак того, что можно сесть.

— Это Там, теперь он будет учиться с вами, — учитель Динь кивнул на своего спутника. — Помогите ему освоиться и не обижайте, ясно?

— Да, учитель! — хором ответили мы.

— Если что, обращайся ко мне, — сказал Таму учитель Динь. — А чтобы тебе было чуть проще, Тхьет, президент нашего класса, сегодня после уроков устроит тебе экскурсию по школе.

— Тхьет болеет, учитель, — сказал кто-то.

Учитель обвел взглядом класс.

— Тогда поручим это дело кому-нибудь еще, — взгляд задержался на мне. — Хыонг, справишься?

— Да, учитель, — пробормотала я, хотя больше всего мне хотелось вернуться домой и по душам поговорить с дядей Датом. Хотелось перед ним извиниться. Ведь бывали моменты, когда я считала его обузой, пускай и обещала ему помогать, когда он только вернулся.

Заслышав барабанный бой, мои одноклассники вылетели из класса, точно пчелы из улья.

— Помочь тебе прогуляться с красавчиком-новеньким? — спросила Чан со смехом.

— Спасибо, но прогулка будет быстрой, — я кинула тетрадку в рюкзак. И как у Чан вообще язык повернулся назвать новенького красавчиком? Как его там звали?

Чан посмотрела куда-то в конец класса. Я проследила за ее взглядом. Новенький сидел за партой, склонившись над книгой. Интересно, подумала я, что он читает.

— Привет, Хыонг! — воскликнул кто-то. Я обернулась и увидела Нама. Его губы тронула взволнованная улыбка. — Можно тебя пригласить на…

Я бросила бумажный самолетик в его приоткрытый рюкзак.

— Я сегодня занята — надо провести новенькому экскурсию.

— А… — он почесал в затылке.

— Может, меня пригласишь? — Чан потянула Нама за руку. Уже у порога она обернулась ко мне. — Повеселись на славу, — шепнула подруга одними губами.

Я убрала всё с парты. Наконец-то мне вспомнилось имя парня. Там. Это означает «совестливый».

Когда я подошла к нему, он еще читал.

— Готов идти? — спросила я.

Там вскинул голову. Глаза у него были темно-карие, обрамленные длинными ресницами.

— Куда это?

У него был сильный акцент, как у жителей центрального региона. Бабуля тоже так говорила, но только дома. Почему же Там уехал из своих мест и перебрался сюда?

— На экскурсию, ты что, забыл? — буркнула я. Если бы можно было, я бы скинула эту обязанность на Чан, но ученики не смеют ослушаться учителя. Если хочешь хороших оценок, то и вести себя надо соответственно.

— А, — Там поднялся. — Спасибо, что согласилась помочь.

Мы вышли из класса в пустой коридор. В небе собрались серые тучи, снаружи заморосил мелкий дождик. Мы вышли на балкон и стали смотреть, как он льет на землю.

— У нас тут около пяти сотен учеников, — я застегнула куртку. — Уроки начинаются в половине восьмого, но в понедельник надо прийти на час раньше, чтобы спеть национальный гимн и торжественно приветствовать флаг. Вон там у нас столовая, а за тем зданием футбольное поле.

— А библиотека у вас есть?

— Да, но, если честно, там мало чего интересного. А что за книжку ты сейчас читаешь? Хорошую?

— Не то слово. Не оторваться, — Там показал мне обложку. «Собор Парижской Богоматери».

— О, Виктор Гюго — прекрасный писатель! — я улыбнулась. — Обожаю его. Я прочла эту книжку в прошлом году, и мне ужасно захотелось во Францию, чтобы своими глазами увидеть этот собор.

— Вот-вот, — Там спрятал книгу в рюкзак. — Я тоже хотел бы однажды побывать в Париже… И надеялся, что у нас в библиотеке много книжек. А то я почти все свои в деревне оставил, сестричке своей.

— Какой молодец… У меня есть немного книг — могу тебе одолжить.

— Правда? — Там просиял. — Как здорово! Спасибо! — Он поднял ворот своей куртки. — А ты далеко отсюда живешь?

— На улице Кхамтхиен. А где твоя родная деревня?

— В провинции Хатинь. Хм… я слышал, что ваш район очень пострадал от бомбежек, да? Мне очень жаль.

Я кивнула и уставилась на ветки делоникса. Они обнажились и дрожали на ветру, совсем как мы с бабулей по пути в Хоабинь. Я указала на коричневые люки, темневшие во дворе то тут, то там.

— Это бомбоубежища. Самое большое — напротив столовой. Чтобы ты знал, куда бежать, если снова начнут бомбить.

— Надеюсь, уже не начнут. Мне бы очень хотелось, чтобы на земле никогда больше не было войны.

Я посмотрела на Тама. На моей памяти еще ни один мальчишка не говорил такого.

— У тебя в семье кто-нибудь воевал?

— Папа… Он вернулся с фронта в ужасном состоянии. Но нам еще повезло. Многие мужчины в нашей деревне не вернулись вообще. А у тебя?

— Мой дядя Тхуан погиб. Дядя Дат потерял обе ноги. А папу мы ждем до сих пор. — Я почувствовала, как к глазам приливает жар, и крепко зажмурилась, чтобы не расплакаться перед мальчишкой, которого толком не знаю.

— Мне жаль… а давно ты не видела папу? Нет ли о нем вестей?

— Семь лет, девять месяцев и двадцать пять дней, — я достала из кармана деревянную птичку. — Папа вырезал ее мне в джунглях. — Сдерживать слезы стало невозможно.

— Тш-ш-ш, — Там прижал палец к губам и поднес птичку к уху. — Так-так, — он кивнул. — Ага, спасибо, пташка! — Он выгнул бровь. — Хочешь поговорить с ней, пташка? Хорошо, сейчас передам!

Он приблизил птичку к моему уху.

— Слышишь, что она говорит?

Я покачала головой, улыбнулась и вытерла глаза.

— Что ты особенная девочка, принцесса, и лучше тебе со мной не водиться.

— Почему это?

— Потому что я nhà quê. — Там назвал себя деревенщиной. Он выпустил из рук рюкзак и отошел от меня. Потом наклонился пониже, делая вид, точно вспахивает поле. Постучал себя кулаком по спине, утер со лба невидимые капли пота, снова приступил к вспашке. Выглядело это до того потешно, что я не сдержала смеха.

Пока я ехала домой на велосипеде, Там всё не шел у меня из мыслей. От его глаз, улыбки и теплого голоса кружилась голова. Я велела себе позабыть о нем. Мужчины нередко бывают негодяями, взять хотя бы тех, кто мучил маму. А я совершенно не знала, что Там за человек. И потому не стоило так легко ему доверяться.

Вернувшись домой, я застала дядю Дата сидящим на полу. Он мастерил новое корыто для свиней и насвистывал.

Мама стряпала на кухне, и оттуда разливался аппетитный аромат.

Она бросила на меня взгляд через плечо.

— Покорми живность, а то она меня скоро с ума сведет.

— Конечно, — я рассмеялась. — А что ты готовишь?

— Тофу в томатном соусе с кориандром.

Мой желудок возликовал. Давненько я не ела этого лакомства, а ведь мама готовила его просто божественно.

— А скоро у нас обед? — дядя Дат поглядел на часы. — Нюнг придет с минуты на минуту.

— Тоже жду ее не дождусь, — мама бросила немного шпината на шипящую сковороду.

Когда я закончила кормить животных, стол уже был накрыт. Нюнг раскладывала палочки. Она так исхудала, что видны были синие вены на тыльной стороне ладоней. Я надеялась, что дядя Дат о ней позаботится, но как, если он безработный?

— Как тебе новая школа, нравится? — с улыбкой спросила Нюнг.

— Уже не новая, но мне очень нравится, тетушка, — ответила я и снова подумала о Таме.

— А что ты хочешь изучать в университете?

До чего здорово звучало это слово — «университет». Я очень хотела в него попасть.

— Пока не знаю, тетушка, — вздохнув, ответила я. Меня зачаровывали слова, но я сомневалась, что мне хватит смелости стать писательницей. Я читала книги Фунг Куана, Чан Зана, Хоанг Кама и Ле Дата — авторов, которых посадили в тюрьму как участников движения Nhân Văn Giai Phẩm[34]. В середине 1950-х в своих работах они отстаивали необходимость свободы слова и соблюдения прав человека, и, читая их, я вспоминала о дедушке, который жил в ту же эпоху и разделял те же либеральные идеи. Вместе с тем я твердо уяснила, что писатели часто сталкиваются с проявлениями государственной цензуры. Как писал поэт Фунг Куан, «цирковой артист балансирует на канате, и от этого зрелища захватывает дух, но куда сложнее быть писателем, который всю жизнь идет тернистым путем правды».

Я понимала, что если стану писательницей, то, как и Фунг Куан, буду честно рассказывать о том, как вижу этот мир. И не смогу плясать под дудку тех, кто обладает властью.

— Надеюсь, ты станешь врачом, Хыонг, — заметил дядя Дат. — Твоя мама сможет многое тебе рассказать о целебных растениях. Они творят чудеса, — он подмигнул Нюнг, и та зарделась.

Мама с улыбкой наложила дяде тофу.

— Когда выходим?

— Через полчасика.

— Я принесла апельсинов и благовоний на алтарь Тханю, — сказала Нюнг.

Мама кивнула.

— А я приготовила мешочек риса его родителям.

— Какие вы умницы, — шепнул дядя Дат, и я порадовалась, что мама и Нюнг взяли на работе отгул, чтобы пойти с ним. Ровно три года назад его друг погиб в джунглях, и дядя Дат хотел зажечь благовония в его честь. Но рассказать безутешной семье друга о последних минутах его жизни, оборванной бомбардировщиками, было тяжело.

Дядя Дат беспокойно заерзал на стуле. Несколько раз он оборачивался и смотрел на кухонный шкафчик. Перед ним стоял стакан воды, и он то и дело вперял в него взгляд.

— Что-то случилось? — Нюнг коснулась его руки.

Он покачал головой.

— Сестрица Нгок… Можно мне немного спиртного?

Он повернулся к возлюбленной.

— Я тебе не говорил… у меня… гм… есть проблемы.

Она положила палочки.

— Да, дорогой, твоя мама рассказала. Расстаться с этим пристрастием будет непросто, но, надеюсь, тебе удастся.

Мама ушла на кухню и вернулась с бутылкой.

— Только не ставь ее передо мной, сестрица, — попросил дядя. — Хватит и маленького стаканчика.

Приняв у мамы стакан, дядя Дат понюхал его содержимое, а потом влил в себя одним глотком и закрыл глаза.