Песнь гор

ПУТЬ

Нгеан — Тханьхоа, 1955

Гуава, мне важно, чтобы ты поняла, почему я раньше не рассказывала тебе о дедушке, о двоюродном дедушке Конге, о твоем дяде Мине. В учебниках ты ничего не найдешь ни о Земельной реформе, ни о внутренней борьбе в рядах Вьетминя. Часть истории нашей страны вымарана вместе с жизнями огромного множества людей. Нам запрещено говорить о событиях, связанных с былыми ошибками и заблуждениями властей, ибо они присвоили себе право переписывать историю. Но ты уже взрослая и понимаешь, что история пишет себя сама в людской памяти, и пока живы воспоминания, теплится и вера в то, что мы в силах хоть что-то исправить.

Что же случилось в тот день, когда мы убежали из деревни наших предков?..

На лоб мне упала холодная капля. Я открыла глаза и обнаружила, что лежу на траве, покрытой росой, в окружении моих пятерых ребятишек, тесно прижавшихся друг к дружке. Стоило мне увидеть их невинные лица, и внутри всё сжалось. Мой брат погиб. Те, кто лишил его жизни, хотели уничтожить всю мою семью. Этого никак нельзя было допустить. Я должна и дальше нести тот факел, что зажег своей жизнью мой брат, и однажды добиться справедливого наказания для тех, кто его погубил.

Я огляделась в надежде увидеть Миня, но увы. Вокруг зеленым ковром расстилались поля с молодым рисом. Вдоль горизонта темнела россыпь деревьев и далеких деревенек. Неподалеку журчал ручей.

Странное дело. Крестьяне, жившие в нашем краю, всегда славились трудолюбием и еще до рассвета выходили в поля. Но этим утром здесь никого не было, хотя солнце уже успело взойти. Должно быть, Земельная реформа заставила людей бросить работу.

Накануне ночью мы бежали что было мочи, спасая свои жизни. Мы проходили через деревни, и нам вслед летели крики и ругань. Факелы и костры, освещавшие темное небо, походили на языки демонов. Мы бежали, спотыкались, вставали, продолжали путь, пока ноги не подкосились и мы не упали на этот самый клочок земли.

А теперь жажда повела меня на звук воды. Я опустилась на колени у ручья, приникла к нему и стала пить. В ногах пульсировала боль. Бежать из дома пришлось так спешно, что я даже не успела обуться. Теперь все стопы у меня были изранены. А вот дети — не считая Санга — к счастью, были все в сандалиях.

На берегу рос дикий банановый куст — увы, без плодов. Я не нашла поблизости ни сладкого картофеля, ни маниока, ни других овощей, но еще не забыла урок, который нам преподнес Великий голод — даже куст банана, и тот может нас прокормить. Я очистила белый стебель от верхних слоев. Вот она, еда для моих детишек.

Я заметила какое-то движение. Это был мангровый краб — маленький, с половину моей ладони. Он забрался на камень, чтобы погреться на солнышке. Тихо, точно кошка, я подалась вперед, схватила его и расколола его панцирь на кусочки.

Пока Санг жадно сосал мою грудь, я открыла мешок, который дала нам с собой госпожа Ту. Связка бананов, три спелых плода сахарного яблока, горсть конфет из кунжута. Их аромат разливался вокруг, как сама тетушкина любовь. Мы обязаны выжить, чтобы вернуться к ней.

Я стала будить детей. Тхуан и Хань повернулись на другой бок. Нгок и Дат подскочили и стали тереть сонные глаза. Я повела их к ручью.

— Сперва умойтесь и попейте.

Когда мы вернулись на полянку, я предложила им банановый стебель.

— Такое ведь свиньи едят! — возмутился Дат.

— Если они едят, то можно и нам, — я улыбнулась и откусила кусочек. Сочная хрустящая мякоть утолила мой голод.

Нгок последовала моему примеру и кивнула.

— Вкусно!

Дат покачал головой, но тоже попробовал стебель. Его лицо тут же смягчилось.

Я оторвала лапку краба и отправила ее в рот.

— Попробуйте! — предложила я детям. Те содрогнулись. — Нас ждет долгий путь.

— А куда мы идем, мама? — спросил Дат.

— В Ханой. — Я долго и мучительно думала об этом. В столице я собиралась отыскать учителя Тхиня, который преподавал мне в детстве. Уж он-то и его семья наверняка нам помогут. Может, я даже найду работу.

— Но это же далеко! — возразила Нгок.

— Да, три сотни километров. — Я захрустела, пережевывая краба.

— Как же мы туда доберемся? — удивился Дат.

— По национальной магистрали.

— Но как именно? — брови Дата изогнулись, точно знаки вопроса.

— Пешком. — Ехать автостопом слишком рискованно, да и денег у меня при себе не было. Всё разграбили мародеры. Я сама видела, как они утаскивают мой сундук. Они дрались за него, точно волки.

— Пешком? Триста километров? — хором воскликнули Дат и Нгок.

— Тсс. Давайте продолжим путь, а там посмотрим.

— А мы скоро встретимся с братом Минем, мама? Что, если эти злодеи его поймают? — Дат поглядел на меня со слезами на глазах. Они с Минем были очень дружны. Спали в одной кровати, лазали по одним деревьям, гоняли один футбольный мячик.

— Сынок, мы с ним еще обязательно встретимся. Сам знаешь, какой он шустрый. Никто его не поймает.

Нгок протянула мне помятую записку.

— Это от господина Хая. Мы нашли ее у открытого окна, внутри был завернут камушек. Я прочла ее госпоже Ту.

Я взяла листок дрожащими руками.

Срочно! Зьеу Лан, бери детей и беги! Конга убили у меня на глазах. Минь сбежал. Не жди его, поторопись! У них есть разнарядка, сколько людей надо казнить. Пожалуйста, беги! Скорее!

Мои слезы закапали на эти торопливые строчки, размывая чернила. В чем же мы провинились? За что нас приговорили к смерти?

Мы вздрогнули, заслышав вдали крики и барабанную дробь. Активисты Земельной реформы пробуждалась от ночного сна. Взявшись за руки, мы поспешили прочь.

Около полудня мы устроили привал в теньке под деревом. С виду местечко было безопасным. Позади тянулась вереница густых кустов, растущих вдоль еще одного ручья.

Санг задрал мне рубашку в поисках молока. Нгок поделилась остатками бананового стебля с Датом. Тхуан с Хань затеяли ссору — каждому хотелось урвать сахарное яблоко покрупнее. Мы были голодны, хотя съели уже половину припасов.

Я объяснила детям, что нам надо уйти как можно дальше, что спрятаться у родственников мы не можем, потому что жители нашей деревни всех их знают. Нгок кивнула, разглядывая черные точки на моих ступнях. Взяв терновый шип подлиннее, она вытащила мелкие занозы, вонзившиеся в мою кожу.

— Из сестры Нгок получится прекрасный доктор! — похвалили Хань и Тхуан.

— Мама, стой. — Дат достал из мешка с провизией остаток наших припасов, порвал его на длинные лоскуты и обмотал их вокруг моих ног. Теперь у меня была обувь, сотканная из любви.

Я взглянула на своих ребятишек, и сердце наполнилось жаждой не просто жизни, а процветания. Если эти негодяи хотят меня сломить — не на ту нарвались. Покуда рядом со мной мои дети, я никогда не сдамся!

Несколько часов мы шли вперед, успев промокнуть под внезапной грозой и обгореть под ослепительным солнцем, шли уставшие и голодные. Дети то и дело хныкали. Вдруг Дат воскликнул:

— Мама, гляди!

Человек. Он стоял, склонившись, посреди рисового поля, неподалеку от тропы, по которой мы шли. На голове у него была шляпа nón lả, а тело закрывал áo tơi — плащ из сухих листьев лианы и бамбуковых нитей.

Я остановилась, и дети тоже.

— Может, спрячемся? — шепнула Нгок.

Крестьянин выпрямился и бросил в ручей пучок сорной травы. Наблюдая за движением его руки, я вдруг поняла, что передо мной женщина.

Мы встретились взглядами.

— Тише, дети. Мама сейчас разберется, — я шагнула вперед. — Здравствуй, сестра.

Женщина кивнула, отодвинув шляпу на затылок.

— Откуда вы? — она скользнула взглядом по нашей одежде.

— Мы… мы там родственников навещали, — я кивнула в сторону деревеньки справа, вдали.

— В деревне Тьен-Сон? Я сама оттуда. А у кого вы гостили?

— Мы… Ну… у моего дяди. Он уже старенький и здоровье у него неважное.

— А как зовут вашего дядю, господин Чыонг или господин Тхао?

Как же я сглупила, выбрав ближайшую деревню! Теперь женщина точно поймет, что мы — беглецы!

Я застыла как вкопанная, а она выбралась на нашу тропу и направилась к нам.

— Неподходящее сейчас время для таких прогулок. — Женщина сбросила плащ и положила его на траву, а потом стянула свою коричневую верхнюю рубашку с длинным рукавом. Я такую тоже всегда надевала в поле, чтобы не обгореть на солнце.

— Ваша с детишками одежда… — женщина тряхнула головой, — с виду слишком дорогая, это опасно. — Она огляделась.

Я опустила взгляд на свою зеленую рубашку. Пускай на ней и виднелось несколько дырочек и капелек грязи, шелк по-прежнему блестел. Незнакомка была права — на бедную крестьянку я точно не походила.

— Вот, наденьте, — женщина подала мне верхнюю рубашку и помогла ее надеть. — и ребятишкам тоже надо бедняцкого вида придать. — Она зачерпнула ладонями немного грязи и вымазала ею детей.

Тхуан и Хань отшатнулись, но Дат с Нгок успокоили их.

— Ступайте в большой город. Найдите себе убежище, — шепнула незнакомка. — Желаю вам удачи.

— Сестра… а как нам добраться до национальной магистрали?

Женщина кивнула вперед.

— Только к деревне не подходите. Там полно злых собак.

Нгок и Дат благодарно поклонились незнакомке, а та обхватила их лица ладонями.

— Берегите себя. — Она легонько оттолкнула их и проводила взглядом. Когда мы отдалились на небольшое расстояние, я обернулась. Женщина стояла на том же месте, а ее шляпа белым цветком сверкала посреди зеленого моря.

— Мама, мне страшно, — Хань стиснула мою ладонь, когда мы устроились на ночлег на полянке. Небо освещали россыпь звезд и оранжевый клинышек луны. Но этот свет был чересчур далеко и до нас почти не доходил. Мы лежали во мраке, опутавшем нас своим коконом.

— Не бойся, радость моя. Мама с тобой, — я расцеловала ее мокрые щеки.

— Мам, я есть хочу, — пожаловался Тхуан.

— Завтра что-нибудь найдем. А теперь попытайся уснуть. — Мы провели в бегах уже три дня. Припасов у нас не осталось. Я поймала еще несколько крабов и улиток, но давать их детям сырыми уже не могла. Дат и Хань страдали от жуткой диареи. Нгок подхватила какую-то лихорадку.

— Животик болит? — я коснулась Дата.

— Мне уже лучше, мам, — голос у него был уставший, словно у старика. Он весь скрутился, точно креветка. Санг лежал между нами. Мой малыш долго плакал и только потом уснул. У меня уже не хватало для него молока.

Думать о долгой дороге, которая нас ждала, было страшно. Мы нашли магистраль и двинулись по тропе, идущей вдоль нее, но очень медленно — голод и усталость брали свое.

— Мам, я есть хочу, — снова пожаловался Тхуан в темноте.

— Да замолчи ты, я тут уснуть пытаюсь, — заворчала на него Хань.

— Тсс. Давай я тебе спою. Колыбельную…

— Давай про журавлика, мама.

— À à ơi… con cò mà đi ăn đêm, đậu phải cành mềm lộn cổ xuống ao… — Ох, ах, журавлик еды себе ночью искал, на веточку тонкую сел и сломал, да вперед головою в прудок он упал…

Ты ведь тоже знаешь эту песню? Ну еще бы. Мама ведь пела ее тебе.

В ту ночь я тихо напевала, пока детское дыхание не стало мерным. Было так тихо, казалось, в этой тишине небеса точно меня услышат. Я сложила руки на груди и стала молиться за Миня, чтобы тот оказался живым и невредимым, об упокоении души Конга, о том, чтобы тетушку Ту никто не тронул, о господине Хае и его семье, чтобы и им ничего не угрожало. Молилась за женщину, встреченную нами по пути. Ее рубашка согревала меня, придавала сил и спокойствия.

Я гадала, найду ли Миня. В своей записке господин Хай не упомянул, куда он направился и как его отыскать. Жаль, что нельзя было вернуться в нашу деревню и разузнать о нем.

Жар у Нгок никак не проходил. Всё ее тело полыхало, точно уголек. Я ощупью добралась до канавы между нашей тропой и рисовыми полями. Она была полна дождевой воды, и я наполнила ею рот, чтобы напоить Нгок и охладить ее тело.

А позже меня разбудили всхлипы Дата.

Я покрыла поцелуями его лицо и почувствовала соленый привкус его горя.

— Мне приснился брат Минь, мама, приснилось, что его схватили!

— Твой брат ловкий, как кошка. Поверь мне, с ним всё в порядке.

— Я так по нему скучаю, мама.

— Обещаю, мы его найдем.

— А еще скучаю по дяде Конгу и папе! — Слезы Дата обожгли мне лицо. — Почему в нашей семье постоянно происходят несчастья?

— Не знаю, но не одни мы страдаем. Trời có mắt — у небес есть глаза, мой милый. Небеса накажут тех, кто творит зло.

— А в Ханое точно безопасно, мама?

— Надеюсь, — я погладила Дата по волосам. — Помнишь, как вы с Минем нашли птичье гнездо под крышей и наблюдали за тем, как вылупляются птенчики?

— Мы кормили их насекомыми, пока они не выросли, а потом птицы улетели.

— Однажды мы вернемся домой, сынок. И тогда птицы со всего света смогут к нам прилететь и поселиться под нашей крышей…

Дат наконец уснул, а я всё ворочалась. Мрак начал рассеиваться, очертания деревень у горизонта напоминали женщин, склонившихся под тяжким бременем жизни. Мама тоже его не избегла, а теперь и я.

Когда небо окрасилось розовым, я умылась у канавы. От воды голод только усилился. Я поискала что-нибудь съестное, но тщетно. Опустившись на корточки рядом с рисовым полем, я стала искать на ощупь цветки. Увы, рис был еще слишком молодым.

Когда я была маленькой, папа брал меня с собой в поля. Он срывал толстый рисовый стебель, очищал, а меня угощал молочно-белыми рисовыми цветками. Помню, как рот наполняла пахучая сладость и как я долго смеялась, когда папа катал меня на спине вдоль кромки поля, изображая коня.

Я скользнула взглядом по национальной магистрали. На этой самой дороге моего папу обезглавили, его тело топтали люди и животные, переезжали машины и телеги, размывали ливни и грозы. Именно он разрешил мне управлять телегой, запряженной буйволом, в знак того, что и женщине можно доверять серьезные дела. Он так в меня верил, что я и сама поверила в то, что смогу спасти себя и детей. Его голос звучал у меня в ушах, подгонял меня вперед.

Наклонившись, я сорвала пару рисовых ростков. Оторвав листья и корни, я сунула тоненькие стебельки в рот. На вкус они оказались очень даже ничего. Я энергично принялась за дело.

Когда я разбудила детей и дала им стебли, Нгок от еды отказалась. Ее лихорадило еще сильнее. Глаза опухли, лицо сделалось пунцовым.

— Нам нужна помощь, — я задержала взгляд на ближайшей деревне. Больше прятаться от людей было нельзя.

— Это ведь опасно! — Дат посмотрел на рощицу неподалеку, откуда с первыми лучами солнца послышались крики и барабанный бой.

— Нам нужна еда и чистая вода, сынок.

— Но там будут злые люди, — губы у Нгок дрожали.

— И тебя снова свяжут! — подхватила Хань.

— А на нас опять будут кричать, — Тхуан поморщился.

— Мы будем осторожны, — я взглянула на нашу одежду. Мы успели порядком ее изорвать, так что она превратилась в лохмотья. Только моя шелковая рубашка под грубой, коричневой, сильно не пострадала. Подарок брата — мое последнее воспоминание о нем — нужно было беречь.

— Смотрите, что я придумал! — воскликнул Дат. — Давайте вы все подождете меня тут? А я схожу один. Так безопаснее. Я могу…

— Нет! Я больше с вас глаз не спущу, — возразила я.

— Я буду осторожен, мама.

Я покачала головой.

— Давайте держаться вместе. Мы одна команда.

Мы двинулись к деревне, точно стая побитых зверей. Стоило мне услышать яростные крики и барабанную дробь, которые нарастали по мере нашего приближения, и ноги стали подкашиваться.

— Мама, мне страшно, — Нгок стиснула мою руку.

Мы двинулись по грунтовой дороге. Над нами возвышались бамбуковые рощи, шелестя листвой на ветру. У деревенских ворот стояли две кирпичные башни, покрытые зеленым мхом.

Мой взгляд привлек первый дом, что попался нам на пути, со стенами и крышей из рисовой соломы. Я прижала палец к губам. Дети притихли, точно воды в рот набрали. К счастью, Санг уснул у меня на спине. Мы на цыпочках подошли к забору. За ним росла папайя. Ее ствол был усыпан зелеными и золотистыми плодами.

Мой рот наполнился слюной в предвкушении нежной, сладкой мякоти. И вот я уже перелезла через забор и побежала по саду.

Раздался яростный лай. Из дома выскочила собака. В мгновение ока она подлетела ко мне и подпрыгнула, целясь мне в лицо. Я кинулась назад. Мы спешно перемахнули через дрожащий забор.

— Плохая, плохая собака! — раздалось со стороны соседнего дома. Из него вышла пожилая женщина, угрожая псу метлой. Время вырезало на ее лице глубокие морщины и посеребрило волосы сединой. Лицо у нее было доброе. Наверняка и душа была столь же добра.

Я подвела к ней детей.

— Спасибо, тетушка, — с улыбкой поблагодарила я. — Нет ли у вас, случайно, лишнего риса? У меня детки болеют. Прошу вас, тетушка…

Она смерила нас взглядом и поморщилась.

— Попрошаек встретить — плохая примета. А день еще только начался. Кыш отсюда. — Она торопливо нырнула в свои ворота.

Вместо того чтобы расстроиться, я рассмеялась.

— Вот здорово, а! Теперь нас никто не узнает!

— Смерть треклятым землевладельцам! — вблизи послышались крики, заставившие меня прикусить язык.

— Она на рынок, что ли, а, мама? — спросила Хань и кивнула вперед. Из соседнего переулка вышла женщина и проворно куда-то направилась с бамбуковым шестом на плече. С шеста свисали бамбуковые же корзины с зеленью и овощами.

— Рынок! Там много еды! Пошли за ней! — шепнул Дат.

По пути нам попадались цветущие сады, но приближаться к ним было страшно. Дети склонили головы, пряча свои лица, хотя никто их об этом не просил.

Женщина свернула в переулок. Мы поспешили туда же и оказались на площади, пестрой и шумной. Это был утренний деревенский рынок.

Продавцы рядами стояли за корзинами, полными всевозможных сырых продуктов: овощей, риса, фасоли, рыбы, мяса. В воздухе угадывался уже не запах страха, а счастье и восторг.

Дат дернул меня за руку. И я посмотрела налево. На угольной печурке стоял огромный чан, над которым вился пар. Рядом с ним мы увидели женщину, помешивавшую содержимое. До меня донесся аппетитный запах лапши фо.

— Лапша с говядиной, свежая лапша с говядиной! — напевно повторяла торговка.

Мы подошли ближе. Дети облизнулись, уставившись на огромные миски, выставленные на столах, за которыми сидели мужчины, женщины и дети. Их лица заслоняли облачка пара, и они так соблазнительно чавкали, что просто невозможно было устоять.

— Эй, попрошайки, прочь отсюда! — воскликнула вдруг торговка и ткнула палочками в нашу сторону. — Еще слишком рано! Нечего мне несчастья пророчить!

Я отвела детей в сторону.

— Вот лентяи! Идите работать, как мы! Сами себе на хлеб зарабатывайте!

Мы поспешили скрыться.

По пути нам попалась помойка, над которой вились мухи. Мы стали было искать что-нибудь съестное, но, судя по вони, всё тут могло вызвать отравление. И всё же дети нашли кое-что полезное: потрепанную шляпу, под которой можно скрыть лицо.

Мы подошли к входу на рынок, через который валила толпа покупателей. Нам нужна была еда.

Оставалось только одно.

Я велела детям встать на колени.

Они сперва воспротивились, но я первой опустилась на землю и вытянула руки.

— Господа, сжальтесь над нами. Умоляем! Мы очень голодные! — сказала я и сама испугалась собственного голоса.

Проснулся Санг. От его криков у меня в висках запульсировала боль.

Дети опустились рядом со мной.

— Господа, сжальтесь над нами. Умоляем! Мы очень голодные! — повторяли они за мной.

Я приподняла рубашку. Молока уже совсем не осталось. Санг продолжил хныкать.

Люди вокруг нас болтали, смеялись, торговались, спорили. Я чувствовала аромат супа. Смотрела на ноги, шагающие мимо. Вспоминала наши веселые семейные ужины, тарелки, полные снеди, поля с рисом и маниоком.

— Господа, умоляем, помогите, мы такие голодные! — голоса у детей дрожали. Но мы, казалось, стали невидимками. Никто так и не остановился. Никто.

Мы долго простояли вот так, на коленях и с протянутыми руками. Санг совсем выбился из сил и только всхлипывал время от времени.

Наконец кто-то остановился. Монетки с веселым звоном посыпались в ладони Хань.

— Вот, держи, — сказал женский голос.

— Спасибо, бабушка! — восторженным хором ответили дети.

Я обернулась и увидела стройную даму с длинными черными волосами и улыбчивым лицом. Я проводила ее взглядом. Дама подошла к овощному прилавку и купила пучок водяного шпината. Ее великодушие напомнило мне о маме.

— Дамы и господа, загляните в свое сердце, проявите сострадание! — у детей точно открылось второе дыхание: голоса стали увереннее, ладони прорезали толпу, спешащую мимо нас.

Когда я уже готова была поддаться отчаянию, Тхуан радостно вскрикнул. К нему нагнулся какой-то мужчина и вложил ему в ладонь несколько монеток. Мы дружно начали его благодарить и не смолкали, пока он не исчез вдали.

Воздух рассек хлесткий свист. Я подскочила и притянула к себе детишек.

К нам подошел мужчина с бамбуковым прутом в руках и красным от злости лицом.

— В эту деревню попрошайкам нельзя. Убирайтесь.

— Простите, господин, мы не знали! — Я наклонилась, пряча лицо под шляпой. Дети схватились за подол моей рубашки. Мы поспешили прочь.

— И не возвращайтесь, слышали? Не вздумайте возвращаться! — преследовали нас его сердитые крики. Мы остановились под огромным деревом неподалеку от ресторанчика, где подавали лапшу фо. В прохладной тени мне стало чуть спокойнее.

Нгок прижалась к стволу спиной, а остальные стали пересчитывать монетки.

— Двенадцать центов, мама, — Дат широко улыбнулся.

Я отдала ему Санга и взяла деньги.

Ресторанчик был полон клиентов. Продавщица спешно накладывала белые нити лапши в миски, присыпала кусочками говядины, молодым луком и кориандром и то и дело прикрикивала на мальчишку, который пытался лавировать между столиками с дымящимися тарелками в руках.

— Госпожа, сколько стоит одна порция? — спросила я, когда женщина снова начала разливать кипящий суп.

— Пять центов. — Она взглянула на меня, и меж ее бровей залегла глубокая складка.

— Одну тарелку, пожалуйста, — я помешкала. Кулак, в котором были зажаты монетки, стал влажным от пота. — Нет… давайте две.

— Сперва покажи деньги. — Стоило ей увидеть монетки, как взгляд тут же смягчился. — Садитесь.

Дети радостно запрыгали, когда я сказала, что еду вот-вот принесут.

Мы уселись вокруг стола. Животы у нас урчали от голода. Осушив большой кувшин воды, мы попросили еще. Паренек, помогавший продавщице, работал ужасно медленно. Ругань хозяйки только сбивала его с толку, и он начинал путать столики.

Я встала. Дат тоже отодвинул свой стул и пошел за мной.

— Вот деньги на две порции, — я положила горстку мелочи перед продавщицей. — Можно налить нам лапши прямо сейчас? Мои детишки страдают от голода.

— Он что, всё терпение ваше выжрал? — Женщина задержала взгляд на Дате. — Мальчишка с виду крепенький. Зачем побираться, если он может работать?

— А где, госпожа? — Дат просиял.

— Мне нужен новый помощник. Этой улитке тут не место, — она кивнула на парнишку.

— Может, я у вас поработаю? — спешно предложила я. — Могу помогать со стряпней…

— Ты меня за дуру держишь? Сколько у тебя детей? Пятеро? Всё, чтобы я вас больше не видела, — она придвинула к нам две дымящиеся тарелки с супом.

Дети жадно набросились на еду. Я покормила Санга. Он захлопал в ладоши и распахнул рот, точно птичка. И не помню, когда в последний раз так вкусно ела.

— Мам, можно я тут поработаю? — спросил Дат, оторвав взгляд от своей ложки.

— Нет. Мы завтра же отправляемся в Ханой. Это ведь наша цель, ты забыл?

— Мама, — Нгок умоляюще взглянула на меня. — Это же страшно долгий путь! Я уж думала, что умру. Давай останемся тут. Давай поищем работу.

— Слышали барабаны? — я понизила голос. — Для нас тут небезопасно.

— Никто не знает, кто мы такие, — со смешком напомнил Дат. — Все думают, будто мы жалкие попрошайки.

— Мам, не бойся, — подхватила Нгок.

— Нет, это опасно…

— Пи́сать хочу, — Дат неожиданно встал и направился к мусорке, но на полпути повернулся и поспешил к продавщице.

— Дат, не надо… — я вскочила.

— Пускай, — Нгок усадила меня на место.

Дат завел с продавщицей разговор. Она что-то ему сказала и указала на хибарку под железной крышей у себя за спиной. Дат нырнул в ее черную пасть и вышел наружу другим человеком — с причесанными волосами и в чистой рубашке. Детишки захихикали, наблюдая за тем, как он берет дымящиеся тарелки и разносит клиентам.

— Глядите-ка, какой братец Дат проворный! — похвалила Нгок.

— И клиенты ему улыбаются! — шепнула Хань.

Поверь, Гуава, твой дядя Дат был очаровательным парнишкой.

Тхуан взял мою тарелку и шумно допил последние капельки супа. И так громко причмокнул, что все расхохотались.

Мы вернулись в тенек у дерева. Пока мы там сидели, я молила небеса о том, чтобы мы не угодили в новую беду. Мужчина с бамбуковым прутом прочесывал рынок. Он уже успел прогнать двух других попрошаек, и не только словами — его прут так и гулял по их спинам.

Прижимая к себе Санга, я прислонилась к стволу дерева. Остальные детишки устроились на моих ногах, как на подушках. Я посмотрела на дерево, на сотни корней, оплетающих ствол, и вдруг поняла, что это дерево Бодхи. Под таким медитировал и достиг просветления сам Будда. Когда прохладный ветерок коснулся моего лица, я почувствовала его благословение.

Веки налились свинцовой тяжестью. Я велела себе не спать и присматривать за детьми, но меня сморило.

А разбудил меня аппетитный запах. Рядом на корточках сидел Дат с миской в руках. Пока дети ели, он рассказал, что его взяли на работу.

— Сколько же тебе будут платить, сынок? — спросила я.

— Десять центов в день.

— Это же всего две порции фо! Настоящая эксплуатация!

— Зато я смогу покупать нам еду. — Дат вынул несколько сухих листиков из волос Тхуана и Хань. — Мам, нам надо немного передохнуть. Разреши мне попробовать. Через пару дней посмотрим, что да как.

Дети смотрели на меня с мольбой. Изнуренное болью тело тоже молило о пощаде. Я кивнула.

— Но есть и плохие новости, — сказал Дат. — Как я ни пытался ее уговорить, она согласна взять только меня. И разрешает ночевать у нее в ресторанчике.

— А как же мы? — Нгок посмотрела на меня и пожала плечами. — Что ж, в округе наверняка полно кустов.

— Дат, ты идешь или нет? — сердито вопросил громовой голос, и вот уже к дереву подошла торговка лапшой. Она смерила нас взглядом, уперев руки в бока. Губы у нее были перепачканы красным соком плодов бетеля, которые она жевала.

— Госпожа, — я поднялась. — Прошу вас… я смогу помочь вам лучше, чем мой сын. Дети сами о себе позаботятся…

— Вот же дурочка, — торговка закатила глаза и сплюнула на землю красную жидкость. — Ты что, про Земельную реформу не слышала? За дуру меня держишь? — она наклонилась ко мне. Изо рта у нее пахну́ло чем-то едким. — Может, я не семи пядей во лбу, но не настолько глупа, чтобы нанять взрослую. Меня же тогда казнят! Назовут богачкой, эксплуататоршей, причислят к буржуазии! — Она хохотнула. — Я и мальчишку твоего не нанимаю, ясно? Он будет сыном моего братца, живущего далеко отсюда, который просто помогает мне в ресторанчике. Ну же, пойдем, — она дернула Дата за руку. — и тарелку не забудь. У нас полно грязной посуды, надо ее перемыть. — Она перевела взгляд на меня. — А ты бери детей и проваливай. Здесь задерживаться не стоит. Он вас в покое не оставит, — она покосилась на мужчину с бамбуковым прутом и удалилась.

— Мам, — Дат наклонился ко мне и зашептал мне на ухо, — где мы сегодня встретимся? Я принесу вам поесть и попить.

— У деревенских ворот. За бамбуковой рощей, — на глаза мне навернулись слезы. — Будь осторожен, сынок, чтобы никто тебя не узнал.

— Тут же полно золы, — с улыбкой подметил Дат, кивнув на горшок из-под лапши. — По-моему, мне пойдут черные усы, как думаешь? — Он подмигнул и поспешил прочь.

Ночь выдалась душной. Нас донимали стайки писклявых насекомых. Санг спал у меня на руках, точно ангелочек. После лапши у меня появилось немного молока. Нгок отгоняла москитов моей шляпой. Она только проснулась после глубокого сна. Жар у нее спал.

Вдали на темной дороге что-то замерцало. Вскоре мерцающая точка обернулась огоньком, который, казалось, парит в воздухе.

— Это он! Это братец Дат!

— Тише, а вдруг это кто-то другой?

— Нет, он, я точно знаю! — воскликнул Тхуан и поспешил на свет.

— Тхуан, вернись! — прошептала я.

— Мы тут, братец Дат, мы тут! — громко позвал он.

Огонек дрогнул и исчез. Всё погрузилось во мрак.

Я услышала стук собственного сердца, шаги по сухой листве, смех Тхуана.

— Я так и знал, что это ты, братец Дат!

Я прижала Дата к себе. Мой милый сыночек! Я поцеловала его в голову. От волос пахло домом.

— Братец Дат, братец Дат! — Нгок и Хань захлопали в ладоши.

— Тсс! — шикнул на них Дат. — Вы голодные? Я принес кое-что.

— Где? Покажи!

Нашарив в темноте землю, мы уселись на нее. Дат вложил мне в руки сверток. Мои пальцы тотчас ощутили гладкость свежих банановых листов, а в нос мне ударил аромат вареного сладкого картофеля и маниока.

Я раздала еду детям.

— А вот вода, мама, — Дат протянул мне бутылку и коснулся моего лица. — Только не плачь. Работа неплохая. Куда лучше, чем на рисовом поле.

— Как с тобой обходится торговка?

— Хорошо, мам.

— Я так рада тебя видеть, братец Дат! — воскликнула Хань.

— Нет, это я по нему сильнее скучал! — возразил Тхуан.

— Тише, тише! — со смехом прервал их Дат.

О, Гуава, то была особая ночь. Спустилась такая темнота, что мы и лиц друг друга не видели. Москиты то и дело жалили кожу. Издали доносился угрожающий бой барабанов и злобные речовки, но мне было спокойно, точно шелестящий на ветру бамбук стал для нас крепостью.

Когда Дату пришло время уходить, он пообещал, что вернется следующей ночью. Я проводила его до ресторанчика. Он обнял меня на прощание, а я еще немного постояла, окутанная плащом ночи, с мыслями о том, что сын заслуживает еще большей любви.

Когда я вернулась, дети крепко спали. Я устроилась рядом, и шелест бамбука убаюкал меня.

Проснулась я от людских голосов. С неба лился слабый свет. От утренней росы моя одежда промокла, как и палая листва, на которой мы спали.

Сквозь узкие просветы меж толстых стеблей бамбука я увидела троих мужчин по ту сторону грунтовой дороги. Они стояли спиной ко мне, а рядом я различила повозку, запряженную быком. Послышался визг расстегиваемых молний. Журчание струек, падающих на землю.

— Где же прячется эта сучка со своим сынком, а? — злобно процедил один из мужчин.

Его голос меня напугал. Я узнала его. Я припала к земле, не сводя глаз с Санга. Что делать, если он заплачет?

— Вот ведь проклятье. Скоро будет трибунал. Мы выставим себя круглыми идиотами, — подхватил второй голос.

— Далеко они уйти не могли. Прочешем все деревни и обязательно их найдем, — сказал первый голос.

Третий рассмеялся.

— Да уж, сбежит она, как же. С такой оравой детей, вцепившихся в юбку, особо не скроешься.

Я затаила дыхание, глядя, как они взбираются в повозку. Стоило им только исчезнуть за деревенскими воротами, поросшими мхом, и я тут же растормошила Нгок, Тхуана и Хань.

— Надо уходить. Те злодеи — они здесь, и они нас ищут.

— А как же братец Дат? — Тхуан устало потер глаза.

— Встретимся с ним в следующей деревне. Скорее! — Ложь наполнила горечью мой рот. Впрочем, Дат ведь умница! Он сможет сам заработать себе на хлеб и сберечь себя от беды.

Я взвалила Санга на спину, и мы поспешили прочь. Я понимала: если меня схватят, смертной казни не избежать.

Каждый шаг, отдалявший меня от Дата, отзывался в сердце болью. Что же я за мать такая, если бросила сына с чужой женщиной? И всё же ему лучше будет не покидать деревни и ждать моего возвращения. Замаскироваться он сумеет. Теперь у него есть еда и крыша над головой. А еще новая личность — он ведь стал «племянником» торговки лапшой. И всё же страшно было представить, как Дат придет в бамбуковую рощу и будет нас искать, но тщетно. Вообрази его отчаяние!

С того дня, как я оставила Дата в той деревне, прошли многие годы, а я по-прежнему сомневаюсь, правильным ли было это решение — как и многие после него. Мы не раз обсуждали это в семейном кругу, но я по-прежнему считаю себя плохой матерью, и меня переполняет чувство вины. Вот почему я так стараюсь изо дня в день, Гуава. Быть матерью непросто. На этом пути предстоит ошибаться, учиться и ошибаться вновь.

Когда твоя мама поняла, что мы не будем дожидаться Дата в следующей деревне, она не сдержала крика. Она умоляла меня вернуться за ним, но я не могла. Понимаешь, это было бы слишком опасно.

Глядя на Нгок, которая еле плелась за мной, и слыша ее всхлипы, я боялась, что она уже никогда меня не простит.

Если бы не Дат, мы не пережили бы следующие дни пути. Он спас нас ямсом, сладким картофелем, водой и коробком спичек. Мы разводили костры и поджаривали на них крабов или улиток.

Мы успели порядочно продвинуться к Ханою, когда Хань сильно отравилась. Ее мучительно рвало, а потом у нее началась диарея. Следом наступило сильное обезвоживание. Моя дочь поникла, как увядший лист. Я уже не осмеливалась давать ей воду, которая встречалась нам на пути, — понимала, что тогда ей станет еще хуже.

— Жди тут с Тхуаном и Сангом, — велела я Нгок. — Всем вместе идти опасно. — Мы сделали привал у тенистой рощицы неподалеку от бурливых ручейков и островков изумрудно-зеленых рисовых полей, по соседству с деревней.

— Куда ты ее уносишь? — Нгок крепче прижала Хань к себе.

— Ей нужно лекарство.

Я взвалила Хань на спину и пошла к деревне на ватных от страха ногах. А там, минуя ворота, свернула на узкую тропку. Заметив домик, стоявший на отшибе, я подобралась к воротам. И тут же увидела хозяйку — женщину моих лет. Она мыла какие-то овощи в пруду у своего дома. Над головой у нее желтели цветки дыни, напоминая стайку желтых бабочек.

— Сестра, помоги нам, — тихо попросила я.

Женщина подняла глаза и ахнула при виде Хань, бессильно опустившей голову мне на плечо. Она открыла ворота, взяла мою дочь на руки и отчитала меня, что я так поздно обратилась за помощью. В прохладе ее дома мы уложили Хань на бамбуковую кровать.

Дочка открыла рот, когда мы дали ей воды, но веки оставались сомкнутыми.

Мы сбили ей жар влажными компрессами. Женщина то и дело вдыхала сквозь сжатые зубы, точно и ее мучила боль. Она ласково взяла в ладони голову Хань.

— Где болит, солнышко?

Хань положила ее руки себе на живот, открыла глаза и слабо улыбнулась.

— У моей дочери отравление, сестра.

— Нужен имбирь. Чай из имбиря. — Женщина поспешила из комнаты.

— Сегодня нам везет, и совсем скоро тебе полегчает, — я поцеловала дочь в лоб. Женщина могла нас прогнать — и немудрено, ведь волосы у нас были всклокоченные, одежда — рваная, во взгляде читался животный голод, а тела пропитались запахом гниющей рыбы.

Я дала Хань еще воды.

— Спи, детка, — сказала я, и губы мои согрела колыбельная.

На стене комнаты я заметила поблекшую свадебную фотографию хозяйки дома и ее супруга; рядом висел их портрет поновее. Еще там было несколько дипломов — из них я узнала, что женщину зовут Тхао, она преподает дошколятам, а ее муж — чиновник.

Госпожа Тхао вернулась со свежими корнями имбиря. Я прошла за ней на уютную кухоньку. На глиняной стене висели потемневшие от сажи кастрюли и сковороды, а под ними лежал ворох рисовой соломы и стояли печурки — тоже из глины. Всё говорило о том, что госпожа Тхао любит порядок и умело управляется с хозяйством.

Мы почистили и нарезали имбирь. Госпожа Тхао зажгла печь, подбросила в огонь соломы, вскипятила воды, в которую бросила горсть риса.

— Каша Хань сейчас не помешает, — она покачала головой. — Вас, попрошаек, только деньги и волнуют. — Она зажгла вторую печурку, чтобы я пока поджарила на ней имбирь. — Некоторые матери даже не осознают своего счастья, — госпожа Тхао задержала взгляд на мерцающих языках пламени. — Я вот уже многие годы езжу по храмам и пагодам, была даже в Ароматной пагоде неподалеку от Ханоя… и всё жду благословения высших сил.

В голове у меня мгновенно поднялся ураган мыслей. Я понимала: я не смогу переправить в Ханой всех четырех ребятишек. Госпожа Тхао производила впечатление доброй женщины. Но можно ли снова оставить ребенка незнакомке?

Имбирь скользил по сковородке, а от его едкого запаха у меня аж глаза заслезились.

— Сестра, — пробормотала я, — я забыла на рынке наш мешок с вещами. Никто за ним не присматривает. Я так торопилась, что…

— Ну так сходи за ним.

И как только можно было солгать такой доброй женщине? Но разве могла я рассказать правду? В конце концов, ее муж был чиновником!

— Сестра, прошу, позаботься о моей дочке, пока меня не будет.

— Вот глупая! — рассмеялась госпожа Тхао. — Никуда я Хань не отпущу, пока она не выпьет мой чай и каши не поест!

Тем временем Хань, мой восьмилетний ангелочек, уже уснула в гостиной. Ее черты глубоко отпечатались в моей памяти: красивое округлое личико, длинные ресницы, румяные щечки. Я поймала губами ее выдох, и он наполнил мои легкие.

— До свидания, моя любовь. Я непременно вернусь за тобой.

Ворота громко захлопнулись у меня за спиной. Спрятавшись за кустом, я долго смотрела на дом, чтобы получше его запомнить. Я непременно должна была вернуться за своей дочкой. Вот только не знала когда, и от этого было больнее всего.

О, Гуава, как плакала твоя мама, когда я пришла. Санга и Тхуана она уложила спать в теньке.

— Так значит, ты всерьез взялась за дело, да? — прошипела она. — Выкидываешь нас одного за другим!

Правдивость ее слов полоснула меня острым ножом.

— Я вернусь за Датом и Хань, когда станет безопаснее. Ты же сама видела, как Хань разболелась. Ей нужна помощь. До Ханоя она бы не дотянула.

— Где ты ее бросила?

— Бросила? — я содрогнулась. — Она в надежных руках, Нгок. У бездетной учительницы…

— И сколько же ты велела Хань ждать, пока ты вернешься?

На этот вопрос я не смогла ответить.

— Видишь, ты нас и впрямь выбрасываешь. Раздаешь чужим людям, — Нгок опустила голову. Плечи ее задрожали. А когда она снова посмотрела на меня, в ее взгляде читалась ярость.

— Я тебя никогда не прощу, мама. Никогда не прощу, что ты так с нами поступила. Ни за что.

Нгок еще много дней и ночей со мной не разговаривала. Нас осталось всего четверо, но легче от этого не стало. У нас кончились спички, и теперь мы уже не могли разжигать костры. А голод и усталость сделались нашими вечными спутниками.

Как-то ночью я оставила спящих детей и подошла поближе к деревне. Дорогу мне освещала полная луна. Она же стала свидетельницей моей кражи. Я нашла грядки с арахисом и торопливо выдрала несколько растений.

С первым криком петуха я разбудила детей, и мы покинули место привала. Только когда солнце уже было в зените, я согласилась сделать передышку. Тхуан и Нгок аж глаза округлили от изумления, когда я достала из карманов горсти арахиса в скорлупе.

— Где ты это взяла? — спросила Нгок. Ее голос был точно музыка нового дня.

— Украла вчера ночью, — с улыбкой ответила я.

Она отвернулась и принялась ломать скорлупки и кормить Тхуана.

— Мам, а где братец Дат и сестра Хань? — спросил он.

— Мы скоро с ними увидимся. Они у моих друзей.

— Я к ним хочу! — вскричал Тхуан.

— Тсс. Мы скоро с ними увидимся, — повторила я и прижала сына к себе.

Я превращалась в плохую мать и превосходную лгунью, Гуава. Я видела кипучую злобу в глазах твоей матери, и мирилась с ней. Да, я заслуживала осуждения за то, как поступаю со своими детьми. Но я должна была их спасти.

Мы остановились на ночлег. Нгок тихо ела арахис, сидя поодаль от нас. Я больше не могла молить о прощении. Я знала, что это бесполезно.

В следующей деревне я украла немного маниока, но без костра нам пришлось есть его сырым, и после такого ужина нам стало плохо.

С тех пор мы стали перебиваться водой и дикими плодами, которые иногда встречались по пути. Еще мы ели молодые побеги риса и траву. Я твердила себе, что мы доберемся до Ханоя вместе. Меня как никогда переполняла решимость.

Но всё изменилось, когда Тхуан заболел.

Это была уже не диарея, а какой-то другой недуг. Он с ног до головы покрылся густой красной сыпью.

— Мама, у меня голова кружится, — пожаловался он. — Сестрица Нгок, помоги мне. Ой, как же ноги болят!

Я попыталась сбить ему жар водой. Ничего не вышло.

Отчетливо помню, как сидела в неведомой глуши с Тхуаном на руках. Он весь дрожал и был горячим-горячим.

Когда я попросила твою маму присмотреть за Сангом и ждать меня, она возражать не стала. А вместо этого подошла ко мне, забрала Тхуана у меня из рук, прижала к себе и сказала, что очень его любит. А потом отпустила меня.

Тхуан был легким, как перышко. Подхватив его на руки, я бежала к ближайшей деревне. Смогу ли я найти знахаря, думала я. Согласится ли он помочь за два цента, которые у меня остались?

В деревне не было ни деревьев, ни кустов. Прятаться тут было негде. Когда я вышла на грунтовую дорогу, моим глазам открылась суматоха, а в уши ударили угрожающие крики, улюлюканье и барабанный бой. Люди сновали кто куда. Земельная реформа была тут в самом разгаре.

Я надвинула пониже на лоб потрепанную шляпу и поспешила в центр деревни. Когда навстречу мне двинулась толпа, сердце тревожно заколотилось. Когда в руках у людей мелькнули увесистые дубины, я упала на колени у дороги и, прижав к себе сына, вытянула руки.

— Господа, смилуйтесь над нами! Мы очень голодны!

Осторожно выглянув из-под полей шляпы, я увидела в толпе женщину с кроличьими зубами. Торговка мясом! Я глазам своим не верила. Неужели она всё еще меня ищет? Много времени прошло, прежде чем я узнала, что наша деревня должна была стать образцовой по части проведения Земельной реформы. Важные чиновники планировали приехать туда из самого Ханоя, чтобы проинспектировать трибунал. Местные власти ожидали серьезные неприятности, если они не сумеют найти нас с Минем. Вот они и выслали за нами столько «охотников».

Торговка мясом вышагивала в толпе разъяренных мужчин и женщин и всматривалась в лица прохожих. Она вряд ли ожидала, что я — богатенькая землевладелица, которая прежде сидела в прохладном теньке и ела из золотых мисок, — превратилась в попрошайку, которая сидит у дороги с одним хворым ребятенком вместо шести здоровых.

Когда толпа прошла мимо, я встала на ноги. Свернув в переулок, подальше от людей, я наткнулась на старушку. Она так сильно горбилась, что верхняя часть тела была параллельна дороге. Старушка шла, опираясь на бамбуковую трость.

— Бабушка, — позвала я. — Мой сын очень болен. Подскажите, где найти знахаря? Молю!

Старушка повернула голову и взглянула на меня.

— А что с твоим мальчиком? — спросила она.

— Не знаю, бабушка. У него сильный жар и страшная сыпь.

Я опустила Тхуана пониже. Старушка положила ему на лоб морщинистую ладонь.

— И впрямь захворал сильно, — она нахмурилась. — Вот только у нас в деревне знахаря больше нет, увы. Его объявили богатым землевладельцем и казнили. Выстрелом в голову. Вот бедолага, такой ведь добряк был. — Она со вздохом отвернулась и продолжила путь, стуча тросточкой по дороге.

Почуяв сочувствие в ее голосе, я двинулась следом. Наконец старушка остановилась и покосилась на меня.

— Иди вон той тропой до конца, поверни налево, а следом направо. Там за деревом Бодхи будет деревенская пагода… отыщи там монахиню, у нее очень доброе сердце.

Я поблагодарила ее и поспешила по тропе.

Пагода и сама напоминала согбенную старушку. Крыша у нее была покрыта густым мхом, а саму постройку почти не было видно за сотнями корней, свисавших с огромного дерева Бодхи. Я подошла ближе, и меня мгновенно окутал аромат благовоний.

Меня встретила болтовня ребятишек. Некоторые из них сидели прямо на земле и играли камушками и палочками, некоторые жевали плоды зеленой гуавы, кто-то пинал мячик, набитый перьями.

В открытый дверной проем я увидела монахиню, которая стояла на коленях у большой статуи Будды. Ее негромкое бормотание и ритмичный звон деревянного колокольчика разливали кругом спокойствие. Я задержала взгляд на мочках ушей Будды — они были такими длинными, что касались плеч. Мама мне говорила, что своими ушами Будда слышит плач страждущих. Возможно, сегодня он услышит меня. Не выпуская Тхуана из рук, я опустилась на колени.

Дети побросали свои занятия и встали позади меня, перешептываясь. Монахиня тем временем подняла руку и позвонила в металлический колокольчик. Затем поклонилась Будде, коснувшись лбом пола.

— Монахиня Хиен, тут вас ищут! — крикнул кто-то из детей, как только она поднялась.

Монахиня направилась к нам.

— Nam Mô А Di Đà Phật, — поприветствовала она меня буддистской молитвой.

— Nam Mô А Di Đà Phật, — ответила я, пока она разглядывала наши с Тхуаном лица.

Монахиня повернулась к детям.

— Играйте дальше, милые мои, — велела она им, а меня потянула за руку. — Идемте, идемте со мной. — Мы поспешили к одной из боковых стен здания. Прошли садом, где росло множество овощей и цветов, и оказались в комнатке. Монахиня закрыла дверь и кивнула на кровать. Я уложила Тхуана. Он поморщился от боли.

Монахиня внимательно выслушала мой рассказ о болезни Тхуана и осмотрела его.

— Это лихорадка денге, — заключила она. — Опасная, если пациент мало пьет. Тут важно много отдыхать и хорошо питаться.

Я вспомнила, как много лет назад у нас в деревне случилась эпидемия денге. Среди умерших были и дети. Но сама я с этой болезнью никогда не сталкивалась. Мы всегда были очень осторожны с москитами.

— Я принесу ему попить. — Монахиня встала и прикрыла за собой дверь.

Я принялась растирать Тхуану ноги и руки, успокаивая его своим голосом.

Вскоре монахиня Хиен вернулась, но не одна. С ней был мальчик. Она кивнула на миску с коричневой жидкостью, которую тот держал в руках.

— Это сок жареных рисовых зерен, — пояснила монахиня. — Еще я добавила немного соли. Лок напоит вашего мальчика.

Пока я бормотала благодарности, монахиня отвела меня в самый темный уголок комнаты.

— Вы же Зьеу Лан, верно? — спросила она.

Сердце мое подскочило к самому горлу.

— Тут вас кое-кто искал. Говорили, что вы эксплуатируете бедных крестьян и должны заплатить за это кровью.

— Госпожа… как же вы узнали, что это я? — невольно выпалила я.

— Ха! — глаза монахини блеснули. — Это несложно. Акцент, характерный для центрального региона. Длинные волосы. Белые зубы. Беженка с детьми. — Тут она задала вопрос, от которого мой страх только усилился. — Зьеу Лан, а где же остальные ваши дети? Куда они делись?

Тут послышался еще один голос, и я замерла, как вкопанная.

— Я здесь. Я ее дочь.

Я обернулась и увидела твою маму, Гуава. Она стояла у порога с Сангом на руках, и полуденное солнце очерчивало ее тонкий силуэт.

— Нгок, ты что тут делаешь? — я шагнула к ней.

— Я должна была найти своего брата, — она направилась к кровати. — Тхуан, я здесь. Я тебя не брошу.

Санг с плачем потянулся ко мне. Я взяла его на руки и прижала к груди. Как же поступит монахиня? Неужели пожалуется и нас арестуют?

— Лок, ты просто чудо, спасибо тебе, — сказала мальчику монахиня Хиен. — Иди посиди под деревом Бодхи. Если к нам снова заявятся те злые люди, сразу сообщи мне, хорошо?

Лок поклонился и вышел из комнаты.

Санг впился мне в грудь своими крошечными зубками. Я поморщилась.

Монахиня закрыла дверь и повернулась ко мне.

— Слушайте. Мне жаль, но вам придется уйти.

— Госпожа, те люди лгут. Пожалуйста, поверьте, нас оклеветали. Мы с братом трудились в поте лица. Мы давали крестьянам работу и щедро за нее платили. Я не понимаю, за что нас наказывают.

Монахиня вздохнула.

— В этой деревне тоже творятся страшные вещи, но я не могу вам помочь. Вы навлечете беду на ребятишек, которые тут живут.

— Да, госпожа, я понимаю…

Нгок взяла миску и стала поить Тхуана.

— Сестра, у тебя не найдется чего-нибудь поесть? — спросил Тхуан. — Умираю с голоду.

— Увы, нет, братец, — ответила Нгок.

Монахиня уставилась на меня.

— Госпожа, — умоляющим голосом продолжила я, — Земельная реформа ударила по нашей семье три недели назад. Моего брата убили, а старшего сына арестовали. Нам пришлось бежать — другого выбора не было. У нас нет ни денег, ни еды.

Монахиня закрыла глаза и снова вздохнула.

— Кажется, у меня оставалось немного супа.

Выяснилось, что у монахини Хиен есть не только суп. Еще она принесла нам риса и рыбного соуса. Пока Нгок, Тхуан и Санг жадно ели, я стояла рядом с ней и сквозь приоткрытую дверь смотрела на дорогу, ведущую к пагоде.

— Госпожа, можно я перед уходом кое-что у вас спрошу? — прошептала я.

— Да, конечно.

— Всё, что со мной случилось… это судьба? Я раньше в это не верила, но когда-то предсказатель напророчил, что я буду побираться в далеком городе.

Монахиня Хиен взяла меня за руки и внимательно осмотрела ладони. Потом кивнула.

— Вам надо добраться до большого города, чтобы изменить свою судьбу. Но звезда, которая пророчит вам будущее, слегка сместилась, и потому вы найдете способ заработать на жизнь. Вам уже не придется побираться, но… уж не знаю, далеко ли вы уйдете с вашей троицей, — она поглядела на детей. — Все крупные города неблизко. К тому же вас ждет еще много испытаний, Зьеу Лан. Вам стоит быть осторожнее.

— Госпожа… как думаете… Тхуан оправится от денге?

— Если будет отдыхать и есть вдоволь, то встанет на ноги уже через несколько дней.

Я закрыла глаза и глубоко вздохнула. А потом с трудом выговорила:

— А ребятишки во дворе… они же под вашей опекой, госпожа?

— Да, это сироты — либо же те, кого бросили родители. Если бы не они, нашу пагоду сожгли бы.

— Госпожа, а можно Тхуан…

— Нет-нет, у меня и так слишком много голодных ртов. Вам надо идти, пока… — монахиня опустила голову. А когда снова ее подняла, вдруг спросила: — Тхуану, поди, еще десяти нет?

— Ему в этом году восемь исполняется, госпожа.

— Что ж, ладно, пускай остается. В конце концов, мы, буддисты, должны помогать беспомощным.

— Госпожа, а можно и мне остаться? — Нгок поднялась. — Я буду делать всё, что скажете. Буду приглядывать за малышами.

— Нет, это невозможно, — монахиня Хиен взмахнула руками. — Помощников тут быть не должно. И детишек старше десяти. Иначе нас закроют…

Я подошла к Тхуану. Он широко распахнул глаза. По ввалившимся щекам бежали слезы.

— Мама, ты ведь и с братцем Датом и Хань так поступила? Ты и их бросила? — Он наконец всё понял.

Я прижала его к себе.

— Сынок, в мире сейчас неспокойно. А тут ты будешь в безопасности. Я должна найти нам дом. Я вернусь при первой же возможности и заберу тебя, обещаю.

— Тхуан, будь умницей, отпусти маму. Тут у тебя будет вдоволь еды и полно друзей, с которыми можно будет играть, — сказала монахиня.

— Сестрица, ты же вернешься за мной? — Тхуан схватил Нгок за руки.

— Да, клянусь, — она нагнулась и обняла его.

Прижимая к себе Санга, я поклонилась монахине Хиен.

— Я вам жизнью обязана.

— Берегите себя. Возвращайтесь, как станет поспокойнее.

— Непременно, госпожа. Непременно.

И вот мы снова отправились в путь. Санг спал у меня на руках, Нгок плелась позади.

— Иди-иди. Я тебе не нужна, — процедила она, когда я остановилась, чтобы ее подождать.

— Доченька, ну не надо так. Доберемся до Ханоя вместе.

— С чего мне тебе верить? Ты говорила, что глаз с нас не спустишь, и что в итоге?

— Мне очень жаль, — прошептала я. — Но у меня нет выбора.

— А вот и есть, — она топнула. — у каждой матери есть выбор. Каждая мать должна заботиться о своих детях.

Слезы затуманили мне глаза.

— Да, я провинилась. Но я всё исправлю. В Ханое будут десятки тысяч таких, как мы. Там мы сможем начать жизнь заново.

— Что ж, надейся. — Нгок обогнала меня.

— Погоди. Скажи, что мне делать?

— Ты же у нас умная. И сама всегда знаешь, что делать, мама.

С этими словами она зашагала вперед.

Я петляла за ней извилистыми тропками. Выискивала в хитросплетениях мыслей слова, чтобы извиниться перед дочерью, но они никак не шли на ум. Осознание, что я и впрямь бросаю своих детей, одного за другим, что я худшая мать на свете, въелось в меня глубоко-глубоко, впиталось в самые кости. Я не знала, что ждет нас дальше, но понимала одно: возможно, мои дети никогда меня не простят.

Вскоре Нгок свернула и исчезла за густой зеленой изгородью. Я заглянула за нее и увидела ее на коленях посреди чьего-то двора. Там играли ребятишки — их было пять-шесть, — они кидали камушки и пытались попасть по ним деревянными колотушками. Помнишь, Гуава, как ловко твоя мама всегда справлялась с этой игрой? Она с юных лет в ней поднаторела. А теперь завораживала своими умениями малышей.

Позади Нгок возвышался дом с тонкими бамбуковыми стенами и крышей из рисовой соломы. Типичный крестьянский дом, где живет небогатая, но и не слишком бедная семья. В дверном проеме появилась женщина с маленьким ребенком на руках.

Я пригнулась, чтобы она меня не заметила.

— Мама! — заголосили дети. — У нас тут новая подружка! Она так здорово играет!

Я услышала вежливое приветствие Нгок и щелчки камней по палочкам — она ловко отбила их все. Дети заулюлюкали и захлопали в ладоши.

— Откуда ты? — спросила женщина.

— Мои родители умерли в прошлом году, тетенька. Я теперь странствую, ищу работу.

— Бедняжка. Выходит, у тебя нет дома? — спросила девочка из группки детей.

— Сейчас нет.

— Мам, можно она останется с нами? Ну пожалуйста! — взмолился мальчик.

— Вот еще глупости, сынок, — отчитала его женщина. — Нам и самим есть нечего. Не можем мы никого нанять.

— Я буду делиться с ней своим рисом! — вызвалась девочка.

— И я! И я! — вторили другие ребятишки.

— Я могу прикинуться вашей дальней родственницей, приехавшей в гости, — предложила Нгок. — Пожалуйста, тетушка. Я честная и работящая. Давайте я помогу вам присматривать за детьми. Я могу готовить и убираться. И рис сажать умею. Я буду делать всё, что скажете. Мне нужна только еда и местечко для сна.

— Хм-м-м, даже не знаю… мне надо сперва у мужа спросить.

— Папа согласится! Он вечно жалуется, что работы слишком много! — сказал мальчик.

— Я могу научить ваших детей читать и писать, — добавила Нгок. — Родители отправляли меня в лучшую школу. У меня даже частный преподаватель был. — В этих словах не было и капли лжи, и, произнеся их, Нгок расплакалась.

— Мама, мама, ну пожалуйста, разреши ей остаться! — взмолились детишки.

Когда я подняла голову и заглянула за изгородь, дочери там уже не было. Все ушли, оставив после себя лишь пустой двор.