Песнь гор

ВСТАВАТЬ И СНОВА ПАДАТЬ

Ханой, 1973–1975

Бомбежки прекратились. Небо было таким синим, несмотря на дожди, что даже не верилось.

Мы с бабулей опустились на колени у руин нашего дома и стали собирать битые кирпичи в две бамбуковые корзины. Вскоре руки у нас стали оранжевого цвета, да и одежда тоже. Воронка от взрыва неподалеку наполнилась дождевой водой и поглядывала на меня мутным глазом.

Я подумала о том американском пилоте. Уж не он ли сбросил бомбу, оставившую эту воронку? Что с ним случилось? Есть ли у него тоже дочка?

Когда мы собрали кирпичи, бабуля взяла бамбуковый шест и веревками закрепила корзины на его концах. Я поморщилась, видя как она распрямляется с тяжкой ношей на хрупких плечах и нетвердой походкой направляется к воронке, стараясь ставить ноги пошире. Нагнав ее, я помогла высыпать содержимое корзин в лужу, похожую на мутный глаз. Осколки кирпичей с плеском упали на дно.

Мужчины, женщины и дети в разорванной одежде и лицами, точно у призраков, делали вокруг то же самое: хоронили руины своих домов в адских глазницах воронок.

— Мама Зьеу Лан, Хыонг! — услышала я вдруг.

Кирпич выпал у меня из рук. Мама… Она вернулась.

Я выпрямилась и побежала на голос, споткнувшись на ходу. В бледном дневном свете появилась фигура женщины на велосипеде, с какими-то вещами на багажнике.

— Мама! — крикнула я ей.

Мы устремились друг другу навстречу. Но когда я разглядела ее лицо, сердце так и замерло в груди. Это была моя тетя Хань, а вовсе не мама.

Тетя Хань прислонила велосипед к высокой груде осколков и побежала ко мне. Упала на колени, прижала меня к себе. Мне на лицо упали ее слезы.

— О, малышка Хыонг! Твоя мама еще не вернулась?

Я покачала головой и уткнулась тете в грудь в надежде почувствовать мамино тепло. Тетушка Хань, пятый ребенок бабули, была на восемь лет младше мамы. Жила она далеко отсюда, в провинции Тханьхоа, в родном городе ее мужа.

— Хань! — Тут уже подоспела бабуля и обняла нас обеих.

— Я так волновалась! Чуть с ума не сошла! — Тетушка Хань коснулась бабулиного лица, тела, рук — точно проверяя, цела ли она.

— Глупышка! Старую буйволицу так просто не убьешь, — со смехом сказала бабуля. В ее голосе звучала такая неподдельная радость, что и я невольно улыбнулась.

Помогая тетушке везти велосипед, я не могла отвести глаз от коричневого мешка на багажнике. Желудок сжимали голодные спазмы, но едва ли тетя могла привезти нам еды. Ее муж, дядя Туан, ушел на фронт. Сама она преподавала в начальной школе и возделывала в одиночку рисовое поле, а на свой скудный заработок содержала маленьких детей и хворых родителей супруга.

— Сколько же ты сюда ехала, Хань? — спросила бабуля.

— Чуть больше суток, пустяки, мама.

— Пожалуйста, не надо больше таких подвигов. Дорога долгая и опасная.

— А сама-то однажды триста с лишним километров пешком прошла, помнишь?

Мы направились к воронке от бомбы, но по пути нас то и дело останавливали соседи — они спешили задать тетушке Хань уйму вопросов.

Я не слышала, о чем шел разговор, потому что плелась сзади и смотрела тете в спину. Она очень напоминала мне маму: у нее были такие же густые волосы, ниспадавшие до тонкой талии.

Как же мне хотелось погрузить пальцы в мамины волосы. Мы с ней обычно мыли волосы вместе, в тени нашего дерева bàng. Теперь эти времена казались такими далекими, точно всё это мне приснилось, и даже наше любимое дерево осталось лишь в памяти.

— А кто остался с твоими детишками, Хань? Как там Тхань и Тяу? — спросила бабуля, когда мы снова остались втроем.

— Они уже и сами могут о себе позаботиться, мама. Видела бы ты, как они вымахали.

Мы подошли к руинам, которые прежде были нашим домом. Тетушка Хань прислонила велосипед к поваленному дереву bàng. Бабуля посадила его, когда дом только строился. Каждую весну оно украшало нашу дверь изумрудными бутонами, каждое лето — терпкими плодами, каждую осень — алыми, точно огонь, листьями, а зиму встречало сетью тонких веток. Теперь же его корни торчали над землей, словно вскинутые обгоревшие руки.

— Ох, мое деревце. Домик мой родной. — Тетушка Хань нежно погладила изодранную кору.

— Trong cái rủi có cái may, — заметила бабуля. Нет худа без добра. — Посадим новое дерево, построим новый дом.

Тетушка Хань утерла глаза рукавом рубашки.

— Где же вы спите?

Я указала на лоскуток земли, оставшийся от садика за нашим домом. Бабулины друзья спилили несколько веток с упавшего дерева и вбили их в землю на манер кольев для палатки. Потом мы натянули на них кусок полиэтилена, чтобы тот служил нам крышей. Полом стал потрепанный соломенный коврик, печью — три уцелевших кирпича, кастрюлей — жестяное ведро. А я приноровилась собирать сухие веточки и листья для растопки.

Тетушка Хань покачала головой. Она развязала кожаный шнурок, которым мешок был закреплен на багажнике.

— Вот немного риса и сладкого картофеля.

Я помогла ей снять мешок. От одной мысли о еде рот наполнился слюной.

— Хань, у тебя ведь и так полно голодных ртов, — сказала бабуля. — А у нас с Хыонг есть припасы.

— Я же слышала, что большинство госмагазинов разрушили и теперь толком негде купить еды.

— Тебе надо кормить детей и родителей мужа. В следующий раз ничего не привози.

Я покосилась на бабулю. Каждое утро она вставала до рассвета и отстаивала длинные очереди в госмагазины. Почти всегда возвращалась с пустыми руками. В лучшем случае — с горсткой измельченного маниока. Изредка удавалось раздобыть чашку сырого риса, да и тот часто оказывался плесневелым или облепленным насекомыми.

Бабуля помогла тетушке Хань донести мешок до нашего убежища. Я обогнала их, чтобы расстелить соломенный коврик. Бабуля положила на него мешок, достала бутылку с водой, протянула ее тете, и та сделала большой глоток.

А потом открыла мешок, покопалась в нем и подмигнула мне.

— Гляди, что я тебе привезла.

И вытащила оттуда книгу! То Хоай — «Приключения кузнечика Мэна».

— Одна из моих самых любимых, — с улыбкой пояснила тетя.

— Отличная книжка, в ней по меньшей мере нет никакой пропаганды, — похвалила бабуля.

Мне очень хотелось сейчас же приступить к чтению, но тут тетушка Хань достала из мешка еще один сверточек и протянула мне.

— Печенье? — Я так и ахнула, борясь с желанием разорвать бумагу, но не смея на это решиться. Не надо показывать тете, как я голодна, решила я.

— Нам это твой дядя Туан привез, — тетушка расправила ноги. — Это сладости из России, представляешь?

— Туан приезжал? Как он? — спросила бабуля, и в моем сердце затеплилась надежда. Может, и нас скоро навестят мои родители и дяди!

— Тощий как спичка, но зато принес добрые вести. Говорит, мы ведем переговоры с американцами о мире. Мам… по пути я слышала, как по радио объявили о Парижском мирном соглашении.

— Это радует, вот только… — начала бабуля.

— Что?

— Война кончится только тогда, когда все наши близкие вернутся домой.

Я отвела взгляд. Тоска по родителям и дядям легла на душу тяжким грузом. Внутри закопошился страх. Многие мои друзья получили с фронта страшные вести. И они только распалили ярость. Некоторые мальчишки из нашей школы, которых еще не брали в армию по возрасту, резали себе руки и писали кровью заявления, чтобы их приняли в армию. Я грезила об окончании войны, о том, чтобы мои близкие и знакомые поскорее вернулись.

— Ну что, Гуава! — Тетушка Хань пощекотала меня. — Делиться ты, значит, не хочешь? — Она многозначительно посмотрела на сверток у меня в руках.

Я надорвала обертку. Печенья лежали ровными рядами, и каждое было украшено изысканными узорами.

Сперва я предложила угощение тете и бабушке, а потом стала есть сама — как можно медленнее, дожидаясь, пока каждый кусочек растает на языке. Спустя многие годы один друг спросил, что для меня вкус сладостей, и я, вспомнив то печенье, ответила — счастье.

Бабуля и тетушка, казалось, позабыли обо всех бедах под крышей нашего импровизированного дома. Они завели разговор о былых временах, стали весело пересмеиваться. Над соседними убежищами вились струйки дыма, переплетаясь между собой в красных закатных отсветах. Неподалеку мои друзья играли в догонялки, и их смех взмывал выше дыма. Они позвали и меня играть, но я не пошла. Рядом с тетушкой Хань я чувствовала себя так, словно это моя мама вернулась домой.

В ту ночь я спала меж двух женщин, убаюканная их тихими голосами. Мне приснилось, что ко мне бегут мама и папа. Я зову их по именам, мама наклоняется ко мне и подхватывает на руки. Пахнет от нее точь-в-точь как от тетушки Хань. Папа обнимает нас обеих и со смехом обещает больше не выпускать из виду.

Я проснулась, укрытая бабулиной одеждой. Было холодно, луна уже вышла и подрагивала за завесой тумана. Бабуля и тетушка Хань расчищали завалы и что-то негромко напевали. Их голоса грели меня, точно летнее солнышко.

Каждый день бабуля уговаривала тетушку Хань вернуться домой, но та оставалась с нами и работала. Работала, пока мы с бабулей ходили в школу: я — учиться, она — преподавать. Работала, пока от завалов не осталось и следа и не была построена хижина. Спасибо добрым людям — знакомым и незнакомым, — которые помогли нам обрести дом покрепче, из толстых стеблей бамбука и ржавого железа. Больше не нужно было ночевать на улице, под проливными зимними дождями.

Позаботившись о нашем с бабулей быте, тетушка Хань оседлала свой велосипед и покатила по грязной дороге домой. В ночь перед ее отъездом бабуля не спала — она сварила маленькое ведерко риса, скатала из него шарики, присыпала толченым арахисом и солью. Уж не знаю, где она раздобыла арахис — из-за своей редкости он ценился на вес золота.

Мы долго смотрели тетушке Хань вслед.

— Будь осторожна, дочка, — прошептала бабуля, но, кроме нас с ней, эту просьбу никто не услышал. Она подняла взгляд к небу, точно боялась, что сейчас с него посыплются бомбы — прямо на дорогу, по которой поедет ее дочь.

Я с головой ушла в «Приключения кузнечика Мэна». Мне жутко хотелось самой стать таким же кузнечиком, покинуть родное гнездо и отправиться исследовать мир, любоваться бесчисленными красотами природы, встречать самых разных людей, почувствовать вкус независимости, проказничать, заводить новых друзей. В мире кузнечика Мэна никакой войны не существовало. Казалось, лишь люди ее разжигают, только они приносят друг другу страдания.

С отъезда тетушки Хань прошло чуть меньше недели. Мы с бабулей шли из школы и болтали о моих друзьях. Бабуля по-прежнему никуда не пускала меня одну и забирала после уроков.

Мы приблизились к разрушенному соседскому участку, утопшему в грязи и усыпанному осколками кирпича. Дальше нужно было идти медленно, обходя лужи и кучи щебня. Бабуля крепко держала меня за руку, чтобы я не упала.

— Bà Diệu Lan! — позвал ее кто-то. Я обернулась и увидела, что наш сосед, господин Тап, энергично нам машет. — Вас тут два солдата искали! Я их к вам домой отправил. Думал, вы там.

Бабуля поблагодарила соседа, крепче сжала мою ладонь и поспешила вперед.

Неподалеку от нас во дворе обустроили общую прачечную — это было единственное место во всем районе, где можно было набрать чистой воды из осклизлого крана. К нему выстроилась внушительная очередь из ребятишек с пустыми ведрами. Завидев нас, они подскочили и, побросав ведра и толкая друг дружку, побежали к нам.

Сон, мальчик, который почти всегда побеждал в догонялках, схватил бабушку за юбку.

— Бабуль, про тебя солдаты спрашивали. Они…

— Они сказали, что подождут вас! — встряла моя подружка Тхюи. Несколько голосов загудело вокруг нас, точно пчелиный рой.

— Тише. Давайте по порядку, прошу вас, — сказала бабуля. — Где солдаты сейчас?

— Вон там! Там! — несколько человек указали на хибару госпожи Ньы, стоявшую напротив нашей.

Тхюи потащила меня туда. Идти по влажной грязи в пластмассовых сандалиях было не так-то просто. Бабуля нас обогнала. Поскользнувшись, она упала, попыталась встать, но снова распласталась на земле. Когда я ее нагнала, два солдата уже подхватили ее под руки. Мы с Тхюи хотели было помочь ей стряхнуть с себя грязь, но бабуля оттолкнула наши руки и сказала, что она в полном порядке.

Солдаты вытянулись в струнку перед нами. Они были высокие и худые, в темно-зеленой униформе. Один был постарше, и вокруг глаз у него залегли глубокие морщины. Второй был совсем юный, совсем как старшеклассники, которые только-только бросили нашу школу и отправились на фронт.

— Dạ, xin chào[18], — учтиво поздоровался старший солдат. — Мы ищем семью товарища Нгуен Хоанг Тхуана.

Они говорили про бабулиного четвертого ребенка. Моего дядю Тхуана.

Бабуля крепче сжала мою руку и повела солдат к нашему дому. Соседские дети двинулись за нами, перешептываясь. Старший солдат напомнил им о поручении набрать воду. Ребята поняли намек и разбежались.

— Расскажешь мне потом… что за новость вам принесли, — шепнула мне на ухо Тхюи и тоже убежала.

В хижине я достала полотенце для бабули и расстелила соломенный коврик, гадая, знакомы ли эти солдаты с моими родителями и другими дядями.

Бабуля предложила гостям сесть. Они вежливо поклонились и сняли резиновые сандалии. Я задержала на обуви взгляд, отдавая должное ее прочности: папа мне рассказывал, что обувь для бойцов делают из старых автомобильных шин.

Солдаты уселись, скрестив ноги, сняли шляпы и положили себе на колени. Шляпы были одного цвета с униформой, и спереди их украшали сверкающие золотые звезды. Мои родители и дяди уходили на Юг в такой же одежде.

Бабуля плеснула в ведро воды и поставила его на три кирпича. Я разожгла огонь.

Бабуля сделала глубокий вдох и повернулась к гостям.

— Надеюсь, вам не пришлось долго нас ждать.

— Нет, мама, не беспокойтесь, — сказал один из солдат. Он назвал бабулю «мамой», совсем как мои дяди.

Потом солдаты спросили, как меня зовут и в каком я классе.

— Меня зовут Хыонг. Мне тринадцать, и я учусь в шестом классе, дяденьки.

— Какая высокая для своих лет! — подметил второй солдат.

Тот, что помоложе, достал темно-зеленый вещмешок. Казалось, он набит доверху, и я понадеялась, что внутри найдется письмо от дяди Тхуана. Бабуля мне рассказывала, что на фронте с отправкой писем сложновато, так что лучше ждать, что вести о наших близких принесут нам их товарищи, когда вернутся на Север. Они-то доставят нам письмо или опустят его в какой-нибудь почтовый ящик.

— Совсем дурная стала, — бабуля вдруг рассмеялась. — Хотела чай заварить, но у нас его нет! Никогда еще такого не случалось… — Ее голос нервно дрогнул — непонятно почему.

— Мама, не переживайте. Нас напоили ваши соседи.

Бабуля взяла бутылку с водой.

— Извините, у нас только одна чашка.

Я повернулась к нашей печурке и подбросила в огонь еще пару веток. Пламя взревело, и в воздух взметнулось несколько крошечных искр. Нельзя понапрасну растрачивать такой огонь, подумала я и, потянувшись к мешку, привезенному тетушкой Хань, достала последнюю горстку риса. Этого хватит на две тарелки водянистой каши. Я высыпала рис в ведро, наблюдая за тем, как он сыплется сквозь завесу пара.

Старший солдат прочистил горло.

— Мама, мы слышали про бомбежки, но и не думали, что дело так плохо.

Повисла тишина. Я добавила в кастрюлю воды. Меня окутало тепло от огня.

— Мама, мы принесли известия о вашем сыне, товарище Нгуен Хоанг Тхуане.

— Как он? Жив, здоров? — спросила бабуля, дрожащими пальцами сжав подол юбки.

Вместо ответа оба солдата сперва встали, а потом опустились на колени. Тот, что помоложе, развязал свой вещмешок и достал обеими руками солдатскую униформу. Второй же вынул несколько писем.

— Мама… — Они протянули одежду и письма бабуле.

— Нет!

— Товарищ Нгуен Хоанг Тхуан был храбрым воином, — услышала я, а потом перестала различать слова. Всё вокруг поплыло и смазалось. Я подползла к бабуле. Она плакала, и плечи ее то поднимались, то опадали.

— Мы вам соболезнуем, мама. Товарищ Тхуан попал в засаду. Он отважно бился с врагом.

Бабуля взяла дядину одежду и уткнулась в нее.

— Thuận ơi, ơi con ơi. Con về với mẹ đi con ơi![19] — взмолилась она сквозь слезы.

Я крепко прижалась к ней. Мой дядя Тхуан погиб. Дядя Тхуан, который подбрасывал меня над собой и щекотал, пока я не начинала кататься от смеха. Дядя Тхуан, который бесстрашно взбирался на деревья sấu[20], чтобы достать мне самые спелые плоды, и мастерил мне самых красивых воздушных змеев.

— Мама, мы понимаем, как вам сейчас больно и тяжело. Но, уверяем вас, ваш сын погиб не напрасно. Мы как его товарищи сотрем врага с лица земли.

Бабуля покачала головой, точно не желала больше это слушать.

— Скажите… вы близко его знали?

— Мы служили с Тхуаном в одной части, мама. Он был нам как брат. Каждого добром окружал.

Бабуля погладила письма, обвела кончиком пальца изгибы дядиного почерка.

— И еще кое-что, — солдат постарше протянул еще одно письмо. — Это для его возлюбленной, госпожи Тху.

Бабуля осторожно взяла письмо и натужно сглотнула.

— Тхуан хотел на ней жениться. Я даже начала копить на их свадьбу. На этот счастливый день. Для них и для нас.

— Знаем, мама. Тхуан нам рассказывал, что ждет не дождется свадьбы и очень хочет, чтобы вы на ней спели.

— К Тху я схожу завтра, — сказала бабуля. — Вы… голодны?

— Спасибо, но нам пора. — Солдат постарше слабо улыбнулся. — у нас тут учения, мама. Но командир велел сперва вас навестить.

Бабуля кивнула.

— Берегите себя… чтобы снова увидеться с близкими.

Солдаты поклонились. Крыша лязгнула под сильным порывом ветра. Где-то у соседей во дворе маленький мальчик позвал маму, но вскоре его плач затих вдали.

Я опять повернулась к огню. Он уже затухал, оставив после себя полусгоревшие, тлеющие угольки. И вот я уже ничего не слышала и не чувствовала, кроме удушливых объятий зимы.

Мы с бабулей сделали в честь дяди Тхуана алтарь. Его фотографий у нас не сохранилось, так что перед тарелочкой с благовониями лежали только его вещмешок и одежда. Бабуля три ночи подряд молилась о том, чтобы дядина душа попала на небеса. Наша хибарка полнилась ее шепотом, ритмичным звоном деревянного колокольчика и пахучим дымом благовоний.

На исходе третьей ночи я проснулась и обнаружила бабулю, стоящую у нашего дома. Она смотрела на небо, держа в руках дядины письма, которые я уже успела выучить назубок. Стоило только закрыть глаза, и его слова появлялись передо мной, они уводили меня в джунгли Чыонг-шон, где дядя, устроившись под высокими деревьями, писал нам свои послания; где стайками летали бабочки, а обезьянки перепрыгивали с ветки на ветку, где он со смехом вылавливал рыбу из ручьев и собирал съедобные стебли растения tàu bay[21]. В его письмах не было ни слова о страхе, войне и смерти. Они были полны надежды, любви к жизни, тоски по дому. Чувствовалось, что их писал юноша, уверенный, что впереди его ждет блестящее будущее.

Я подошла к бабуле и обняла ее. Небо над нами было чистое, точно зеркало, и казалось, что дядя Тхуан с моими предками наблюдают за нами с высоты.

Мы надеялись, что война кончится, но та продолжалась. Если бабулю и одолевали страхи и скорбь, она этого мне не показывала. Однажды, смерив пристальным взглядом мое тощее тело, нашу холодную кухоньку и ветхий домик, она сказала, что хочет оставить преподавание, за которое и так почти не платят. Сперва мне показалось, что я ослышалась, но вскоре к нам повалили ее ученики, которые молили бабулю вернуться.

— Бабуля, не надо увольняться, прошу тебя! — взмолилась я на следующий день, когда она встретила меня после уроков.

— Тсс! — она приложила палец к губам и кивнула на других учителей, стоявших неподалеку.

Когда мы пришли домой, бабуля села на наш соломенный коврик.

— Вот теперь можем поговорить. Только негромко.

— Нельзя бросать преподавание, бабуля! Ты разве не видишь, как тебя любят ученики?

Она взяла гребень и провела им по моим волосам.

— Я буду скучать по ученикам, это правда. Но я не могу и дальше промывать их невинные головы пропагандой. Мы теперь не просто учителя, а прислужники партии.

— Но где же ты будешь работать, бабуля?

— Ты тайны хранить умеешь? — Она шепнула мне на ухо: — Буду торговать на черном рынке, чтобы заработать нам на еду и строительство нового дома. И чтобы скопить денег твоим родителям и дядям, когда они вернутся. Я наконец перестану быть служанкой и буду свободным человеком.

— Так ты… станешь con buôn — торговкой? Но это же… это же плохо… — Я округлила глаза, а в ушах зазвучали слова нашего учителя по этике: «В нашей социалистической стране уважают рабочих и крестьян. А вот буржуазию и торгашей необходимо изгонять из общества. Это кровопийцы на теле нашего народа!»

— Кажется, и тебе мозги промыли, — бабуля фыркнула. — В торговле нет ничего плохого, и никто мне не запретит ею заниматься. Я вот уже обменяла золотые сережки на товары для продажи.

Я коснулась ее ушей и ахнула. Ее единственное украшение, которое она так берегла к свадьбе дяди Тхуана, исчезло.

— На что же ты их обменяла, бабуля?

— Дай-ка вспомнить. — Она начала загибать пальцы: — На сандалии, полотенца, батарейки, мыло, велосипедные шины. Самый ходовой товар на черном рынке.

— Где же это всё? — я оглядела наше пустое жилище.

— Дома у друга. В Старом квартале. Если бы я всё сюда потащила, товар бы конфисковали.

— Но это же незаконно, бабуль, да? Я слышала, что только государственным магазинам можно торговать…

— Гуава, — бабуля перебила меня и взяла в руки мое лицо. — Ничего плохого я делать не стану, поверь мне.

Я заглянула ей в глаза. Те лучились уверенностью. Но не будет ли у нас неприятностей из-за ее новой работы?

— Нам нужна еда, — сказала бабуля. — А людям — эти товары. А еще надо готовиться к будущему, к возвращению твоих родителей и дядей. Нельзя вечно жить так, как мы сейчас. — Она погладила нашу кровать — соломенный коврик, прилипший к земляному полу.

Зрелище действительно было жалкое.

— Бабуль, а если с тобой что-то случится…

— Глупости. Я буду очень и очень осторожна. — Она поцеловала меня в макушку и указала на сковороду, висевшую над нашей плитой: — Знаешь, что я для нас припасла?

— Рис? — в животе у меня заурчало.

— Лучше. Погоди немного, и сама увидишь. — Бабуля подмигнула. — Еще у меня есть для тебя подарок, только не помню, куда я его положила.

Я подскочила и приподняла соломенный коврик. Ничего. Заглянула под подушки. Под одеждой, мисками и палочками для еды тоже ничего не нашлось.

— Присмотрись, — со смехом посоветовала бабуля.

Наконец я нашла подарок! Он был завернут в бумагу и спрятан под ворохом сухих веточек для костра, на котором мы готовили пищу. Книга! «Приключения Пиноккио. История деревянной куклы». Усевшись на коврике, я открыла подарок и перенеслась в Италию, где резчик по дереву Джеппетто обнаружил говорящее полено.

С кухни потянуло чем-то вкусным. Я подняла глаза. Бабулино исхудавшее тело склонилось к огню. Она всегда поощряла во мне страсть к чтению, в отличие от других взрослых, которые просто заставляли своих детей зазубривать учебники. Она делала для меня всё, что только могла. И что я за внучка такая, раз сомневаюсь в ней?

Я подошла к бабуле и заглянула в сковороду. Говядина! На сковороде жарились кусочки мяса, тоненькие, как бумага.

— Единственное, что мне не нравится в торговле, так это то, что мне придется часто отлучаться из дома, и я не смогу о тебе заботиться, — сказала бабуля, щурясь от дыма.

— Я и сама могу о себе позаботиться, бабуль. Помнишь, как ты перепугалась недавно ночью? И напрасно!

Бабуля отвернулась нарезать еще лука, а я стащила несколько кусочков говядины — прямо так, пальцами — и забросила их в рот. Язык тут же обожгло, глаза заслезились, но желудок возликовал!

Я быстро утерла рот, пока бабуля меня не поймала. Она добавила в мясо горсть имбиря и лука и стала всё это размешивать. Ее палочки заплясали над сковородой.

— Ну извини, — сказала бабуля и сбрызнула мясо рыбным соусом. — Я зашла домой к Туи, а ее мама сказала, что тебя не видела.

— Я играла во дворе у них за домом, бабуль! Пожалуйста, не переживай ты за меня так!

— Гуава, я обещала твоей маме о тебе позаботиться. И не могу допустить, чтобы что-то слу…

— Ты что, не видишь, какая я теперь большая и сильная? — Я взяла бабулю за руки и потянула вверх, чтобы мы встали рядом и она увидела, что рост наш уже сравнялся. — и если кто решит меня похитить, я ему задницу надеру! — Я попыталась ткнуть бабулю пальцем в живот. Та проворно отскочила и перехватила мою руку. Тогда я прицелилась ногой ей в пах. Но и тут она ловко отразила удар.

— Ладно-ладно, не стоило мне забывать, что я научила тебя приемам уличного боя, — бабуля рассмеялась. — Только дай мне мясо дожарить, а то мы всё тут спалим.

Бабулина новая работа подарила мне свободу. Торговля занимала чуть ли не все ее время, и я тоже дома не засиживалась. После школы я обычно шла к Тхюи. Мы с ней прыгали через скакалку, сплетничали, лежа в гамаке, а еще гуляли по самым разным районам Ханоя. Даже до Красной реки[22] доходили и сидели на берегу, опустив ноги в воду, а ветер играл нашими волосами.

А для бабули Старый квартал превратился в лабиринт, где она осуществляла свои тайные операции. У нее не было своего прилавка, и она никогда не носила товары с собой. Надев на голову шляпу nón lá, чтобы уберечься от палящего солнца, она ходила вокруг госмагазинов, высматривая клиентов. Условия сделки обсуждались шепотом. Как только бабуля сговаривалась с покупателем о цене, она вела его в другое место, где он отдавал нужную сумму и получал товар. И на протяжении всего этого времени за сделкой наблюдали бабулины товарищи. Как только на горизонте показывался полицейский или солдат, следящий за порядком, все бросались врассыпную.

К тому времени в ханойском небе уже давно не появлялись американские самолеты. Бабуля пользовалась этим затишьем и работала день и ночь. Под глазами у нее залегли темные круги. Кожа побурела от солнца, на ногах появились мозоли. Но в награду за все пережитые опасности она приносила продукты, одежду и книги для меня. И часто пела дома.

— Пока голос не покинул меня, я жива, — как-то сказала она мне, припоминая случай, когда ей пришлось нести дядю Санга в Ханой, за три сотни километров. Тогда мой дядя был младенцем. А теперь он солдат. Где он воюет, жив ли он? Живы ли мои родители?

— Бабуля, — спросила я как-то вечером, — а почему тетушка Хоа нас не навещает?

Тетушка Хоа была женой дядюшки Санга и жила в квартире неподалеку от Ханойского оперного театра. Ее родители были высокопоставленными чиновниками-коммунистами.

— Думаю, в ближайшее время мы ее не увидим, — ответила бабуля за ужином после долгого трудового дня. Была уже почти полночь. Бабуля взяла палочками немного водяного шпината, окунула в рыбный соус и отправила в рот.

— Как же так? Разве она не должна заботиться о тебе, пока Санг в отлучке, бабуль?

— Она принадлежит к другому, высшему классу. Правила ей не писаны, — бабуля пожала плечами и выловила пару крошечных креветок, которые я приготовила с сочной карамболой[23].

Бабуля прожевала креветки и промокнула губы.

— Вкуснотища. Да ты у нас скоро шеф-поваром станешь!

— Бабуль, я знаю, что тетушка Хоа занимает высокое положение в партии, но мы же ее семья, разве не так? — не отставала я.

— Так-то оно так, но это вовсе не значит, что ей можно выказывать нам сочувствие. Слухи сейчас далеко разносятся, и ей известно, что я приторговываю. Уверена, она еще не скоро нас навестит. Никому нынче не хочется иметь со мной дел — это чревато неприятностями.

— Так вот почему соседи к нам в гости больше не ходят, если не считать госпожу Нян…

— Гуава, это неважно. Самое главное, что у меня есть ты.

Спустя несколько дней я пошла в гости к Тхюи с тарелочкой bánh cuốn, которые мы с бабулей приготовили вместе. Она очень любила эти блинчики из рисовой муки с начинкой из свинины и мелко нарезанных грибов.

— Ее нет дома, — бросила мама Тхюи, не успела я и порог переступить.

— Я ей кое-что принесла, тетушка, — я показала тарелку.

— Мы уже поели. — Она захлопнула дверь, оставив меня во дворе. Я потрясенно прокрутила в голове возможные причины такой грубости. Может, я в прошлый раз невежливо с ней поздоровалась?

На следующий день в школе Тхюи меня сторонилась.

— Что происходит? — спросила я, нагнав ее по пути домой.

Она шла дальше как ни в чем не бывало.

Я перегородила ей дорогу.

— Я в чем-то перед тобой провинилась?

Тхюи попыталась меня обойти, но я поймала ее за руку.

— Я тебе bánh cuốn приберегла!

— Не нужна мне твоя еда, — подруга оттолкнула меня. — Пожалуйста, не приходи ко мне больше.

— Это всё твои родители, да? Они не хотят, чтобы мы дружили, из-за бабулиной работы…

Тхюи повесила голову. А когда подняла глаза, с ее губ сорвалась пословица: «Cá không ăn muối cá ươn, con cãi cha mẹ trãm đường con hư». «Рыба, которая не впитывает соль, тухнет, а детей, которые не слушаются родителей, ждут сотни бед».

Она ушла, а я невольно задумалась, уж не хочет ли она, чтобы я ослушалась бабулю ради сохранения нашей дружбы.

Я решила, когда бабуля вернется после работы, попытаться уговорить ее бросить торговлю. Она появилась с широкой, точно река, улыбкой и сказала:

— Вот книжка из самой Америки! — А потом развернула сверток. Под ним оказалась рукопись страниц на сто. — Стоила она целое состояние, но я подумала, что тебе интересно будет это прочесть. Роман называется «Маленький домик в больших лесах», американцы его очень любят.

— С какой стати я должна читать книги из страны, которая нас бомбит? — я поглядела в сторону дома Тхюи, надеясь, что та еще передумает.

— Знаешь… Не все американцы плохие. Многие из них участвуют в демонстрациях против войны. — Бабуля взяла первую страницу рукописи и начала читать вслух. История начиналась со слов «Когда-то, давным-давно», словно сказка, и меня мгновенно затянуло в таинственный мир американской девчушки по имени Лора, живущей в бревенчатом домике посреди огромного дремучего леса, где водятся волки, медведи и олени.

— Кто же перевел эту книжку, бабуля? — Я пролистала страницы кончиками пальцев, чувствуя, как будто оказалась на тропке, ведущей меня в страну, о которой я так мало знаю, хоть она и оказывает такое влияние на мою нынешнюю жизнь.

— Один профессор. Его отправили в Россию изучать американскую литературу, чтобы лучше понять мышление американцев и помочь нам их победить. И он стал переводить этот роман, чтобы подтянуть английский.

— Это его почерк?

— Его родственники переписали весь текст вручную, чтобы его продать…

«Маленький домик в больших лесах» помог мне забыть о Тхюи и сдружиться с Лорой. Мы с ней вместе слушали мелодии и истории ее папы. Как и мой папа, он был остроумным и любил работать руками. А мама Лоры, как и моя, была очень заботливой и обожала готовить.

Я обожала Лору, но вместе с тем ей завидовала. Если мой мир был полон тоски по родителям, то она жила в окружении мамы, папы, сестер Мэри и Кэрри и собаки Джека. Но и ей был знаком страх. Она страшно переживала за папу, когда он поехал через дремучий лес в город, продавать меха, и всю ночь не возвращался. Она очень перепугалась за маму, когда они встретили медведя, который мог разорвать их обеих.

Нам всегда говорили, что американцам нравится понукать народами и чувства других им неведомы, но теперь-то я знала, что и они любят свои семьи и вынуждены трудиться, чтобы добыть пропитание. Что они любят танцевать, любят музыку и истории — совсем как мы.

К концу марта 1973-го вести о том, что американские войска покинули Сайгон, достигли Ханоя. На уроках учителя показывали нам фотографии, на которых рослые иностранцы садились в свои самолеты. Мы хлопали в ладоши и пели победные песни. Казалось, теперь-то война точно закончится, раз мы прогнали захватчиков.

Но бабуля не разделяла этой радости. В Старом квартале ходили слухи, что война не прекратилась. Только теперь, когда американцы покинули страну, воевать друг с другом стали сами вьетнамцы — Север схлестнулся с Югом.

Всякий раз, увидев в нашем районе солдата, я испуганно замирала. Я старалась отвлечься на уроки, на книги и на молитвы.

И как можно больше времени проводить с бабулей. После обеда и домашки я ложилась вздремнуть и просыпалась, когда она возвращалась. И не отходила от нее, пока она умывалась и ела, — описывала, как прошел мой день, слушала ее рассказы о работе. В госмагазинах, по ее словам, не хватает продуктов. В очередях часто вспыхивают ссоры, люди ругаются между собой за места. Всё чаще и чаще горожане встают ни свет ни заря, чтобы пораньше встать в очередь, а потом продают свои места другим. Некоторые дают взятки, чтобы только получить кусок мяса получше или рис без кучи личинок. Люди кругом изо всех сил стараются спастись, стараются выжить.

Мы с бабулей экономили как могли. Каждый вечер я помогала ей пересчитывать монетки и смятые банкноты, которые она приносила домой. Они всегда были темными от ее трудового пота.

Как-то раз бабуля вернулась пораньше — и с велосипедом. Погладив его ржавый руль, я рассмеялась. В нашем районе велосипед был только у господина Лыонга, но он занимал высокий пост в партии. Я надеялась, что бабуля разрешит мне иногда кататься на этом самом велосипеде. Вот Тхюи обзавидуется! Она по-прежнему со мной не разговаривала, а я старалась ее не замечать. Отныне я дружила только с американской девочкой Лорой, деревянной куклой Пиноккио и кузнечиком Мэном.

Бабуля показала мне сертификат от Министерства общественной безопасности Ханоя, где говорилось, что она — полноправная владелица велосипеда. На нем даже висел номерной металлический знак с надписью «3R-3953». Мы обнялись и запрыгали от радости. Чтобы отпраздновать это событие, бабуля даже взяла выходной и повезла меня на Шелковую улицу. Спутницей нам стала луна, яркая и круглая. Мы полюбовались деревянным домом с пятью уровнями. В серебристом свете он казался совсем древним и сказочным со своими деревянными дверями, покрытыми резными цветами и птицами, с керамическими драконами и фениксами, которые парили над изгибами крыши. Интересно, пережил ли бомбежку дом моих предков? И когда я смогу отправиться в те края и прикоснуться к бабулиному детству?

Теперь бабуля могла передвигаться по городу быстрее и обслуживать больше покупателей. Она расширила свой ассортимент и стала продавать зимние куртки, дождевики и радиоприемники. Некоторые из них даже ввозились из Китая и России.

Работа помогала бабуле узнавать новости о войне. Она рассказала, что Северная армия продвигается на юг и выигрывает одну битву за другой. Но я всё равно боялась, что родители не вернутся. От них и о них не было вестей. Мы получили письмо только от дяди Дата — он писал, что очень сильно по нас скучает и что у него всё в порядке и сейчас они с товарищами движутся на Сайгон. Еще, наверное, он страшно скучает по своей возлюбленной Нюнг. Она встречалась с дядей еще со старших классов и работала бухгалтером. И ее одну нисколько не тревожило, что бабуля стала торговать. Нюнг часто навещала нас, а если бабули не оказывалось дома, учила меня ездить на своем велосипеде. Я надеялась, что дядя Дат скоро вернется и женится на ней.

Шли месяцы. Мне исполнилось четырнадцать. Бабуля работала, не покладая рук. Как-то раз она заключила меня в крепкие объятия и сказала:

— Думаю, нам уже хватит сбережений, чтобы построить себе простой кирпичный домик.

У меня глаза на лоб полезли. Наша хибарка уже едва выдерживала порывы сильного ветра. В жаркие дни железная крыша раскалялась, как сковородка, а в дожди протекала.

— Возможно, придется подзанять денег, но мы всё вернем, — продолжала бабуля. — Давай обустроим три спальни!

— Где мы возьмем столько места? — я оглядела нашу крохотную хижинку.

— Захватим чуть-чуть на заднем дворе. Одна комната будет родительской, в другой поселятся Дат и Нюнг, а в третьей мы с тобой. — Бабуля улыбнулась. — Не хочешь нарисовать план нашего нового дома? Хотя бы простенький. Что нам понадобится, как думаешь?

— Бомбоубежище!

— Да, это самое главное. Где же мы его сделаем, у входа в нашу спальню?

— Лучше сделать три, бабуль.

— Для трех спален. Какая ты предусмотрительная! А что насчет гостиной и столовой, где мы будем есть и болтать?

— Еще нужна кухня и уборная!

— И светлый просторный уголок, где мы поставим тебе письменный стол!

— Его можно поставить у окна в нашей спальне!

Так мы с ней и спланировали будущий дом. Я нарисовала схему, и каждый вечер мы с бабулей ее совершенствовали. Окна мы решили сделать повыше, чтобы избежать любопытных взглядов. А когда схема была готова, бабуля отнесла ее в Старый квартал, где один архитектор нарисовал на ее основе план посерьезнее. Он обозначил, где лучше разместить розетки и трубы, хотя электричества нам почти не давали, а воду к нашему дому и вовсе не провели.

Я с нетерпением ждала строительства. Тхюи по-прежнему жила в своей хибарке, и я была уверена, что она захочет ко мне в гости.

Спустя несколько недель бабуля вернулась с работы, широко улыбаясь.

— Я нашла бригаду строителей. И получила разрешение на покупку цемента и кирпича.

— На это нужно разрешение?

— Иначе материалы заберут по дороге. — Бабуля приблизилась к моему уху. Ее дыхание защекотало мне кожу. — Строить придется очень спешно. Соседи наверняка начнут любопытствовать. Если тебе начнут задавать вопросы, отправляй всех ко мне.

Я кивнула.

— Я сходила в общественный комитет за разрешением на строительство. — Бабуля показала мне документ с огненно-красной печатью. — Его чуть ли не вымаливать пришлось. Там всё расспрашивали, откуда у меня деньги. И вот пока меня пытали, зашел Чыонг — он с Тхуаном в одном классе учился, — и велел своим товарищам от меня отстать. Сказал, что я четверых детей проводила на войну, чтобы защитить страну от американского вторжения, и мне непременно надо разрешить отстроить дом заново.

Я посмотрела на алтарь дяди Тхуана. Как знать, может, это его душа нас благословила.

— Чыонг очень нам помог, но, наверное, стоило ему сказать, что он ошибается, — со вздохом заметила бабуля.

— Ошибается? О чем это ты?

— Я вовсе не отправляла твоих дядей и маму на войну, Гуава. Я чуть не потеряла их, когда они были еще совсем маленькими. И с тех пор глаз с них не спускала. Ни минуты!

Я сжала бабулины ладони. Мы обвели взглядом окрестности. Кругом было тихо, а в темноте угадывались очертания ветхих хибарок.

— Есть одна трудность, которую нам придется преодолеть. Чыонг в личном разговоре упомянул, что для того, чтобы не вызвать зависть соседей, нужно сделать для района что-нибудь хорошее.

— Может, едой с ними поделимся?

— Хорошая мысль, Гуава. Но мне бы хотелось, чтобы плоды нашей помощи долго оставались полезными. Может, выроем рядом с местом, где все набирают воду, колодец и поставим насос?

Я радостно подскочила.

— Очереди к крану стоят огромные! Соседи будут в восторге!

— Не торопись. Их еще надо как-то убедить.

Через несколько недель бабуля пришла с работы пораньше, торопливо поужинала, а потом сказала, что я могу пойти с ней на еженедельное собрание горожан. Я радостно захлопала в ладоши.

Здание общественного комитета когда-то представляло собой виллу во французском стиле с просторными балконами и большими окнами в деревянных рамах. А после того, как ее разбомбили, на месте виллы построили неприглядный кирпичный домик.

— Это советский стиль, — пояснила бабуля.

Мои соседи заполнили тесный зал собраний и расселись на ряды стульев. Я покосилась на бабулю. Ее спокойствие уняло тревожных бабочек, мечущихся у меня внутри. Несмотря на худобу и задубевшую от солнца кожу, бабуля выглядела эффектно. Ее взгляд светился уверенностью, длинные волосы скручены в пучок на затылке.

— Спасибо, что пришли, — сказал господин Фонг, глава общественного комитета, и прочистил горло. Толпа затихла. — Сегодня нам нужно много чего обсудить, но сперва один из жителей нашего района хочет выступить с предложением.

По залу побежал шепоток, а бабуля вышла вперед.

— Хочу всех поблагодарить за доброту, проявленную в последние годы, — бабуля обвела взглядом зал. — Когда мы с детьми перебрались сюда, мы были, можно сказать, деревенщинами. Но вы приняли нас в свои объятия и помогли обрести дом.

Соседи замолчали. Видно было, что бабулины искренние слова их тронули.

— Как вы знаете, у нас сейчас есть трудности с водообеспечением. Каждый день мы по многу часов простаиваем в очередях, и на всех воды всё равно не хватает. Я всё думала, как же это решить, и пригласила специалиста. Он взял пробы подземных вод, в частности под общей прачечной. — Тут бабуля пустила в зал стопку бумаг. — Вот результаты замеров. Если прорыть колодец на глубину более пятидесяти метров, можно добыть воду, в которой нет вредных примесей, — она выдержала паузу, давая собравшимся время ознакомиться с документами. Люди снова зашептались и закивали.

— Я бы хотела выдвинуть следующее предложение, — продолжала бабуля. — Вместо того чтобы полагаться на городское водоснабжение, можно организовать систему, которая позволит пользоваться подземной водой. Для этого понадобятся колодец и ручной насос.

— Звучит прекрасно, но стоит немереных денег, — подметил вслух один из соседей.

— Нам и есть-то нечего, как же мы такое осилим? — подал голос второй.

Бабуля вскинула руку.

— В знак благодарности всем местным я бы хотела сама оплатить все расходы.

Вокруг нас снова начали перешептываться. Сперва взгляды вспыхнули восторгом, но, переговорив, соседи помрачнели и начали несогласно качать головами.

— Мы не примем денег от con buôn! — вскочив на ноги, заявил пожилой господин Тан. — Буржуазия и торговцы — это кровопийцы, которые выкачивают жизнь из нашей экономики!

— Это грязные деньги, — подхватила госпожа Кюинь, дама средних лет, и ткнула пальцем в бабулину сторону.

— Ну да, она может себе позволить деньгами раскидываться, они ведь ей легко достаются! — добавил кто-то.

Я смотрела на все эти злобные ухмылки и узнавала себя. Мне тоже когда-то совсем не нравилась бабулина работа, и только ее предприимчивость, трудолюбие и упорство открыли мне глаза.

Пришла пора храбро отстаивать свою правду, как кузнечик Мэн. Я вскочила.

— Дайте мне слово, пожалуйста! Меня зовут Хыонг. Я внучка бабули Зьеу Лан. Мои родители ушли на фронт, и я осталась на бабушкином попечении. Мы живем под одной крышей, и я знаю, чем она занимается. — Я посмотрела на бабулю и улыбнулась. — Она трудится усерднее всех, кого я только знаю. Почти не спит. А взгляните, сколько у нее на ногах мозолей! Сразу ведь видно, что никого она не эксплуатирует. Все деньги, которые она собирается пожертвовать нашему району, заработаны ее собственным трудом.

По бабулиной щеке сбежала слеза. В комнате повисло молчание.

— Дети не лгут, — заметила госпожа Нян, поднявшись с места. Из всех она одна по-прежнему относилась к нам дружелюбно. — Забудьте о пропаганде, прошу вас. Подумайте лучше, как это всё поможет вашим семьям. У детей появится больше времени на игры. У вас — на отдых. Вода будет куда безопаснее. И не придется толпиться в очередях с четырех утра. Не придется ссориться и выяснять, кому достанется ведро полнее.

Соседи снова начали переговариваться.

— Ладно, ладно, — господин Фонг вскинул руки, чтобы утихомирить толпу. — Проведем тайное голосование. Вон там на столе бумага, ручки и коробка. Напишите, согласны вы или нет с предложением госпожи Зьеу Лан, и положите листок в коробку. Как решит большинство, так и будет.

Пока соседи по одному подходили к столу, бабуля положила мне руку на плечо:

— Кажется, с сегодняшнего дня уже не стоит тебя называть Гуавой. Ты теперь юная девушка, Хыонг.

Я просияла.

— Мне очень нравится мое детское прозвище, но, соглашусь, Хыонг тоже звучит прекрасно!

Пока господин Фонг зачитывал результаты, я крепко сжимала бабулины плечи.

— Из сорока одного участника нашего собрания… тридцать шесть согласились с предложением госпожи Зьеу Лан! — он повернулся к бабуле. — От лица жителей всего нашего района благодарим вас.

Через несколько дней группа мужчин вырыла колодец и поставила ручной насос. Пользоваться им могли даже маленькие дети. И теперь, вместо того чтобы стоять в очереди к склизкому крану, они умывались неподалеку от своих домов и со смехом плескали водой друг в дружку.

Мы потихоньку начали складывать у себя стройматериалы. Как-то поздним вечером к нам заглянула госпожа Нян и принесла книгу по астрологии. Мы с бабулей уселись у масляной лампы и начали изучать мудреные таблицы и соотносить их с нашими датами рождения.

— День Быка и час Дракона — это благоприятное начало, — подметила госпожа Нян, и бабуля кивнула.

На время строительства она решила оставаться дома, чтобы контролировать работы. Каждый день по пути из школы мне приходилось продираться сквозь толпу зевак, чтобы попасть домой.

Бабуля и строители трудились день и ночь. Спустя два с лишним месяца наш новый дом уже искрился в лучах солнца. Денег хватило только на один этаж, но в нем уместились все комнаты, которые мы запланировали.

Бабуля с улыбкой смотрела, как я бегаю по дому. Внутри оказалось так светло! Мне ужасно понравился уголок для занятий, спальни, гостиная (а по совместительству и столовая), соседствующая с кухней. Я пришла в восторг, увидев входную дверь из плотных досок и окна, за которыми синело небо.

Мы с бабулей по-прежнему спали на одной кровати, а остальные комнаты не занимали. Они предназначались для моих родителей и дядей, чтобы им было куда возвращаться.

Бабуля принесла саженец дерева bàng. Мы посадили его на нашем крохотном дворе, в том же месте, где когда-то возвышалось прежнее дерево. Я каждый день поливала его и наблюдала за его ростом. И не могла дождаться, когда же вернется мама и мы снова будем мыть голову в его тени.

Теперь, когда у нас появилась надежная крыша над головой, бабуля стала возвращаться домой раз в неделю, и то после заката. Весь вечер мы с ней медитировали и отрабатывали приемы самообороны.

— Успокой сознание и накопи внутреннюю силу, — говорила она мне.

Бабуля трудилась еще усерднее, чем прежде. Она начала втайне притаскивать домой предметы мебели: письменный стол и стул, книжную полку, деревянный диванчик для гостиной, три бамбуковые кровати, кухонную мебель. Всё было старым и ветхим, но нашему восторгу это не мешало. Книжную полку мы поставили рядом с учебным уголком и наполнили историями, увлекавшими меня в дальние края.

— Не хочешь подзаработать, Хыонг? — как-то летним вечером спросила у меня бабуля, расстилая под нашим деревом соломенный коврик. В доме дышать было нечем из-за зноя. Соседи тоже высыпали наружу и обмахивались бумажными веерами.

Я не ответила — боялась, что она предложит и мне стать торговкой.

Бабуля раскрыла свой веер.

— Одна моя подруга неплохо получает за то, что выращивает цыплят и поросят. И это в небольшой квартирке! Им даже больше места достается, чем ей самой.

— Цыплят и поросят? Прямо тут?

— А почему нет? Цыплят можно держать в уборной, а поросят под диваном. Поверь мне, всё получится. Мой опыт крестьянской жизни очень пригодится.

Перед прибытием животных бабуля пробила в уборной еще одно окно, высоко, чуть ли не под самым потолком, чтобы в комнате было светлее и свежее. А еще соорудила прочную полку из бамбука.

— Тут курочки будут спать и откладывать яйца, — пояснила она.

Мы вместе сходили за цыплятами — их было десять, они вылупились совсем недавно и всю дорогу попискивали в бамбуковой клетке. Поросят нам принесли ночью. Стоило мне их увидеть, и я сразу придумала им имена. Белого поросенка с россыпью темных пятнышек я назвала Черное Пятнышко, а черного поросенка с милой мордочкой — Розовым Носиком. Если цыплят мы из уборной не выпускали, то поросятам разрешили гулять по гостиной-столовой.

Меня уже не тревожило, что Тхюи не хочет со мной общаться. Животные стали моими верными друзьями. Цыплята пищали для меня, когда я брала их на руки, кормила и чистила «курятник». Черное Пятнышко и Розовый Носик терлись мокрыми мордочками о ноги и засыпали у меня на руках.

Но я по-прежнему страшно тосковала по родителям. Все эти годы я каждый день мечтала снова увидеть маму. Я представляла, как нырну в ее объятия, в реку ее волос, как уткнусь в ее мягкую грудь. Воображала, как наши голоса взлетят в небо из тени нашего нового дерева, точно воздушные змеи.

Я скучала по маминому певучему голосу, наполнявшему наш дом, по ее грациозным танцам, по тому, как она брала меня за руки и увлекала за собой, как кружила меня, да так быстро, что полы моей юбки взлетали. В минуты печали я твердила себе, что надо быть сильной, как мама. Она никогда не плакала и не показывала страха. Однажды мы обнаружили под нашей кроватью змею, и если я тут же разразилась криками, мама просто нагнулась, взяла гадину за кончик хвоста и выбросила в открытое окно.

К началу 1975 года поползли слухи, что война и вправду заканчивается, и я стала мечтать, как мы с мамой прокатимся по Ханою на бабулином велике. Будем кричать во всё горло, купаться в лучах ослепительного летнего солнца среди красных цветов делоникса и фиолетовых бутонов лагерстрёмии, пестревших над тротуарами, тянувшимися мимо бомбоубежищ. Мы бы сделали остановку у Озера возвращенного меча[24] и насладились бы безумной прохладой мороженого «Чанг Тиен»[25].

В моих снах мама всегда возвращалась с папой. Он был всё так же высок и красив. Иногда он бежал ко мне на обеих ногах, иногда — ковылял на одной, опираясь на костыль. Иногда обнимал меня сильными руками, а порой рук у него вовсе не было, только два обрубка плоти, торчавших у плеч. Но он всегда смеялся и звал меня по имени: «А вот и моя дочка Хыонг!»

В конце марта 1975-го город накрыли грозы — редкое явление в этот сезон. Небеса проливали целые ведра воды, и вскоре наш район превратился в извилистую черную реку.

Мы с бабулей сидели на диванчике и пересчитывали деньги, заработанные ею за день. И тут наше внимание привлекли странные звуки — доносились они из-за двери, но были мало похожи на шум дождя и ветра.

— Что это такое, бабуль?

Звуки повторились, а следом я уловила слабый человеческий голос. Бабуля выронила деньги и поспешила к двери.

Я тоже спрыгнула на пол и случайно задела ногой Черное Пятнышко. Поросенок взвизгнул.

— Иду-иду! — Бабуля распахнула дверь. В бледном свете масляной лампы я увидела худую тень со спутанными волосами и в рваной одежде. В дом ворвался ветер и затушил лампу.

— Bà ơi! — позвала я бабулю. Должно быть, к нам заявился призрак, чью могилу потревожила непогода! В тех книгах, которые я читала, призраки испытывали жуткий голод и высасывали из людей души, чтобы его угомонить.

Бабуля что-то сказала. Ветер завыл громче, а призраки загоготали. Я вцепилась в диванчик и застыла, неподвижно, словно дерево. Открыла рот, чтобы позвать бабулю и попросить ее вернуться, но слова так и застряли в горле.

Я услышала, как захлопнулась дверь, затем донеслись стоны и стук шагов.

— Хыонг, твоя мама вернулась, — крикнула бабуля. — Нам нужен свет.

Мама? Неужели это правда? Я взволнованно нащупала в темноте коробок спичек, зажгла одну, но огонек задрожал и погас. Попробовала вторую. Та и вовсе не зажглась. Тогда я чиркнула сразу тремя спичками. И, прикрывая огонь рукой, обернулась.

И увидела женщину. Та стояла, опустив голову бабуле на плечо. Глаза у нее были закрыты. Лицо было красным и опухшим, а волосы облепили череп.

— Хыонг, твоя мама вернулась. Вернулась! — со слезами сказала бабуля.

Огонь куснул мои пальцы. Я уронила спички. Боли я не почувствовала, потому что увидела бесконечную муку на лице этой женщины. На мамином лице.

— Ме![26] — Я ощупью поспешила к ней. Приникла горячей щекой к ее груди. Обхватила тоненькую фигурку. — Mẹ, mẹ ơi[27].

Мама дрожащими руками коснулась моего носа, губ, глаз.

— Хыонг… милая моя… Хыонг…

Слезы, которые я так давно сдерживала, хлынули наружу. Я оплакивала годы нашей разлуки, смерть дяди Тхуана, гибель моих одноклассников, свою жизнь, в которой у меня больше нет настоящих друзей.

Бабуля снова зажгла лампу. Сгребла в сторону деньги. Я помогла маме лечь на диванчик и вытерла ее полотенцем. Она вся дрожала. Пока бабуля ушла за одеждой, я поцеловала маму в лоб. Под кожей у нее пульсировал жар, с губ сорвался стон.

— Дома, с нами ты очень быстро поправишься, мама, — заверила я и стала протирать ей ноги, смывая грязь. Кожа была испещрена огромными ссадинами. — Как ты добралась до дома? Где ты была? — Мне очень хотелось расспросить о папе, но не хватало духу.

— Хыонг… — мама открыла глаза. — Твой папа… твой папа вернулся?

Мое сердце пропустило удар. Свет лампы перестал подрагивать.

— Мама, так ты его не нашла? Вы не виделись?

По маминой щеке скатилась слеза. Она покачала головой. Я встала и отошла к комнате, которую бабуля предназначила моим родителям. Вжалась лицом в дверь. Мама убедила меня, что сможет найти папу и вернуть его домой. Я искренне поверила, что она добьется всего, чего только хочет.

— Мне так жаль, Хыонг… — едва слышным шепотом произнесла она.

Дверь была холодной и твердой. Ужасно хотелось ее распахнуть.

— Теперь, когда война кончилась, Хоанг может вернуться в любой день. Он обязательно вернется, — сказала бабуля.

— А письма от него приходили? — спросила мама.

— Пока нет, дочка. Наверное, у него не было возможности их отправить.

— А что мои братья, мама?

— Уверена, они живы-здоровы и скоро тоже вернутся домой. — Я обернулась и увидела, как бабуля помогает маме сесть и дает ей стакан воды. Потом посмотрела на алтарь дяди Тхуана, радуясь, что сейчас темно. Мрак скрывал от мамы правду, во всяком случае, пока.

Помогая переодеть маму, я заметила, как сильно у нее торчат ребра. Ссадины покрывали не только ноги, но и спину, грудь, бедра. Что же с ней случилось?

Бабуля принесла полотенце и ведро теплой воды. Пока я протирала маме лицо и руки, она лежала, крепко зажмурившись, и дрожала всем телом. Я отвела взгляд. Мне не хотелось ни видеть ее, ни жалеть.

Куда делась моя сильная и упорная мама? Она даже не спросила, как у нас с бабулей дела, как же мы пережили бомбежки.

— Пускай отдохнет, — шепнула бабуля, накрыла дочь одеялом, а потом принялась за стряпню.

Я вышла во двор, к нашему дереву. Дождь перестал, и влага впиталась в землю. На небе серебрился месяц. Я зажмурилась и увидела себя маленькой, рядом с мамой. Она расчесывала мне волосы, а ее певучий голос ласкал мой слух, точно ветерок.

Бабуля вышла на улицу. Она обняла меня, и руки у нее были крепкие, точно корни дерева, не дающие ему упасть.

— Мне жаль, что маме так плохо, Хыонг. Но мы должны стать для нее опорой.

— Она была мне опорой, бабуль.

— Знаю, но теперь ты и сама сильная женщина… и ты ей нужна.

Я посмотрела на месяц в надежде, что его мягкий свет меня успокоит. Наверное, нехорошо разочаровываться в матери. Она ведь пыталась найти папу и вернуть его. Бабуля говорила, что это невыполнимая задача.

— Не рассказывай ей пока про дядю Тхуана, — попросила бабуля. — Пока она спит, я перенесу его вещи к нам в комнату.

Я кивнула и зарылась лицом в бабулины волосы. Спустя много лет, оглядываясь на долгую дорогу своей жизни, я поняла, какой же страх жил у бабули внутри: как это жутко — не знать, что будет с твоими детьми завтра. Но нужно было казаться сильной, ведь душевные травмы простительны лишь тем, кто участвовал в битвах.

Той ночью, после того как бабуля накормила маму супом с лапшой, я села с ней рядом. Решила, что если не буду сводить с нее глаз, она больше не исчезнет. Если расскажу, как сильно я по ней скучала, она снова станет той, кого я знала.

Но мне, пятнадцатилетней девочке, невозможно было представить, что война сожрала мою мать без остатка, превратила ее в совершенно другого человека, а после извергла из своего чрева. Я не имела никакого понятия, как можно так громко кричать во сне, а еще о пулях, стрельбе, побегах и смерти. Эти слова были мне неизвестны. И я не могла понять, почему папино имя в ее устах звучит так печально.

В следующие дни к нам заглянуло несколько соседей — они пришли навестить маму. К моему изумлению, она не встала с постели и даже не приподнялась. Только кивала или качала головой в ответ на их расспросы, а взгляд у нее оставался пустым и печальным. То же повторилось, когда к нам пришли ее друзья и коллеги по больнице Бать Май. Все гости быстро уходили, прошептав, что мама очень устала и ей нужен отдых.

Но я понимала: дело не только в этом. Иногда, когда мы с ней оставались наедине, я видела, как дрожат ее плечи. Должно быть, она плакала, но совсем беззвучно. Звуки срывались с ее губ только ночами, когда ее тело во сне сотрясали кошмары.

Опасаясь, как бы мама не поранилась во сне, я перебралась к ней в комнату. Она не хотела, чтобы мы спали в одной постели, так что я расстелила на полу соломенный коврик. Раньше я спала крепко, но только не теперь.

Как-то раз, поздно ночью я услышала, как она путано бормочет о каком-то ребенке. У меня мурашки по спине побежали, когда она сказала, что убила его. Я заткнула уши. Нет, моя мама никак не могла оказаться убийцей! Наверняка речь о малыше, который не выжил, когда она принимала роды.

Утром я рассказала бабуле об услышанном. Она притянула меня к себе.

— Твоя мама — доктор. А в их практике бывают трагические случаи. Не бери в голову.

Мы с бабулей выхаживали маму, пытались вернуть ее прежнее «я». К примеру, готовили еду, которую она раньше любила. Но мама ела машинально, точно жевала песок. А когда мы пытались завести с ней разговор, говорила, что устала. Когда я заходила к ней в комнату, она отворачивалась. Да, она теперь была дома, но домой так и не вернулась — заблудилась среди войны и позабыла даже родную дочь.

Я принесла письма, которые писала ей и папе, но она положила их рядом с подушкой и не стала даже открывать.

Бабуле пришлось вернуться к работе. А я перестала ходить в школу, чтобы ухаживать за мамой. У нас было вдоволь высушенных припасов, из которых я стряпала, а рано по утрам бабуля часто приносила нам мясо, рыбу и овощи.

Первые дни прошли в тишине. Вопреки моим надеждам, в них не было места ни смеху, ни разговорам.

— Сходи погуляй с ней, сразу полегче станет, — велела мне бабуля.

Но стоило мне только заикнуться об этом, мама качала головой.

— Дай мне поспать. — и всякий раз отворачивалась.

Однажды днем, когда солнце ярко сияло в небесах, я взяла гребень, подобралась к маме, лежавшей на диванчике, не зная, оттолкнет ли она меня.

Как только я ее коснулась, ее плечи задрожали. Распутывая жесткие колтуны в ее волосах, я стала говорить. Рассказала ей о прочитанных книгах. О ее друзьях, которые по-прежнему жили в лачугах неподалеку от нас. У их детей вечно были голодные глаза, и они так жадно принюхивались к ароматам, летящим с нашей кухни. А когда я приносила им еды, они отказывались — говорили, что родители запрещают принимать наши подачки.

Когда я закончила расчесывать мамины волосы, она уже не дрожала, но по-прежнему лежала ко мне спиной.

Проглотив разочарование, я пошла на кухню и развела огонь. Но вместо того чтобы готовить ужин, стала жарить сушеные плоды дерева bồ kết[28]. Их запах напоминал мне о счастливых временах, когда мы с мамой вместе мыли голову в тени старого дерева bàng.

Сушеные стручки шипели, источая своеобразный аромат. Краешком глаза я увидела, как мама повернулась. Она наблюдала за моими движениями, пока я заполняла кастрюлю водой и кидала в нее разломанные поджаренные плоды. Я ломала сухие ветки, подкладывала их в огонь, следила за тем, чтобы отвар не убежал.

— Спасибо, дочка, — ее шепот меня испугал. Я обернулась и увидела, что она стоит позади, а в ее глазах пляшут отсветы огня.

— Это чтобы тебе было чем помыть голову.

Она кивнула.

— Я теперь и сама справлюсь. Иди на улицу, поиграй немножко.

Идти мне совсем не хотелось, но по маминым глазам я поняла: надо. Я встала под нашим деревом, чувствуя себя брошенной. Но вскоре не выдержала — подошла к входной двери и робко заглянула внутрь.

Мама тащила на кухню ведро. С виду оно казалось тяжелым, но я знала, что заполнено оно только наполовину. Мама взяла кастрюлю с плиты, вылила отвар из стручков в ведро, и над ним взвился пар. Она помешала содержимое ведра, потом проверила локтем его температуру.

Теперь, когда она сидела в лучах солнца, наклонившись вперед, и поливала голову отваром из плодов дерева bồ kết, казалось, что ее прежнее «я» вернулось к ней. Река солнечного света сплеталась с черной рекой ее волос.

Зачарованная этой картиной, я изумленно вздрогнула, когда послышался плач, — до того это было резко и неожиданно. Мама вцепилась в свои плечи. Свернулась клубочком на полу, дрожа всем телом.

Мои ногти вонзились в ладони. Мне было всё равно, что такое война. Я хотела одного — чтобы она вернула мне мою маму, папу и дядей и чтобы наша семья воссоединилась.